Улыбки летней ночи

1901 год, конец мая.

Фредрик Эгерман, адвокат, с такой силой захлопывает раскрытый перед ним фолиант, что взлетает облачко пыли; адвокат ставит книгу на полку над столом, снимает пенсне, прячет его в футляр, смотрит на карманные часы, подводит их, прибирает на письменном столе – все на своих местах: перья, чернильница, линейка, писчая бумага и книги, – быстро расчесывает бороду маленьким гребешком, решительно встает и, насвистывая, выходит в соседнюю комнату, где сидят нотариус и секретарь; они бросаются к нему и помогают ему надеть пальто. Эгерман добродушно улыбается своим подчиненным, они почтительно кланяются.

Фредрик. Всего доброго, друзья мои.

Служащие (хором). Всего доброго, господин Эгерман.

Фредрик. Хватит на сегодня.

Служащие. Благодарствуйте, господин Эгерман.

Фредрик. Скорей на солнышко, друзья мои. Лето на дворе. (На прощанье он отдает им честь своей тростью, надевает шляпу и выходит на улицу.)

Нотариус. Что это с хозяином?

Секретарь. Женился на молоденькой, вот и ведет себя по-дурацки.

Нотариус. Ну-ну. (Корчит гримасу, потом начинает вытирать пыль со своего бюро.)

Фредрик Эгерман, насвистывая, с довольным видом идет по улице быстрым, пружинистым шагом, то и дело с кем-нибудь раскланиваясь. Он – известная и весьма уважаемая личность в этом маленьком городке.

Вот он входит в фотоателье Альмгрена, в дверях его встречает жена хозяина, надушенная толстуха в легком летнем платье. Она учтиво приседает и приглашает его подождать в приемной.

Жена фотографа. Адольф! Адвокат Эгерман пришел за карточками!

Адольф выходит из ателье. Это пожилой человек артистической наружности, пышноволосый, усы крашеные, но весьма искусно. В руке у него пачка фотографий, он кладет их на стол перед Эгерманом. Солнечный луч белой лентой пересекает ослепительно чистую скатерть.

Адольф (с гордостью). Должен сказать, что эти снимки вашей юной супруги – из числа лучших работ, когда-либо выполненных в моем ателье.

Фредрик раскладывает фотокарточки в ряд, одну за другой, и в маленькой приемной воцаряется мертвая тишина. Адольф сжал руки, выставил вперед одну ногу, склонил голову набок, на губах у него гордая улыбка. Фру Альмгрен скрестила руки на необъятной груди и словно бы застыла в умилении, глядя на все эти снимки красивой молодой женщины. Но вот смотр закончен, Адольф переводит дух, а господин Эгерман быстро собирает фотографии. Фру Альмгрен очнулась, как-то странно прищелкнув языком.

Фредрик. Великолепная, высокохудожественная работа.

Адольф. А модель-то какова! В конечном счете самое главное – это модель.

Фредрик. Да, ничего не скажешь: Анна Эгерман прекрасна.

Он гордится красотой жены, и это выдает голос. Фредрик прячет фотокарточки в бумажник и вручает Адольфу банкнот.

Они раскланиваются.

Адольф открывает и придерживает дверь. Фредрик выходит на солнышко, залихватским жестом надевает шляпу и начинает насвистывать новую мелодию.

Он останавливается у табачной лавки Хермансона и замечает афишу, возвещающую, что в городе гастролирует знаменитая театральная труппа. Сегодня дают французскую комедию «Светская женщина», в заглавной роли фрекен Дезире Армфельт.

После некоторого колебания Эгерман заходит в табачную лавку, покупает два билета в ложу и дорогую сигару. Прикуривает от маленькой газовой горелки, расплачивается и быстро выходит на улицу.

Кидает взгляд на афишу, чтобы удостовериться, что в заглавной роли действительно фрекен Дезире Армфельт. Медленным шагом, погруженный в размышления, Фредрик заворачивает за угол и подходит к своему дому.

Это длинное низкое двухэтажное здание постройки восемнадцатого века, его окружает сад, где на фруктовых деревьях уже набухли почки.

В прихожей рыжая горничная принимает у него шляпу, пальто и трость.

Фредрик. Хозяйка дома?

Петра. Само собой. Фру Эгерман не стала без вас пить чай. Она несколько раз спрашивала, вернулись вы или нет, сударь.

Фредрик. Я немного задержался.

Фредрик подходит к большому зеркалу на стене, поправляет галстук, приглаживает руками волосы. Стоя у него за спиной, Петра с интересом наблюдает за его движениями.

Ну вот и лето пришло.

Петра. Я больше люблю осень.

Фредрик. А-а.

Петра. Не ноябрь, конечно, а сентябрь.

Фредрик. Между прочим, Петра, сколько тебе лет?

Петра. Восемнадцать, сударь.

Фредрик. Приятный возраст.

Петра. Вы тоже так считаете?

Фредрик. Гм! Кстати, о юности: мой сын уже дома?

Петра. Он в гостиной, читает вслух вашей жене. Фредрик, улыбаясь, кивает Петре, она низко приседает и тоже улыбается.

Стол у окна накрыт к чаю. Чайник тихо кипит, а от стола посреди гостиной доносится аромат черемухи. Освещенная лучом солнца, сидит Анна; на ней желтое платье с тканым цветочным узором на подоле и изящной работы серебряным поясом на тонкой талии. Ее хрупкая фигурка утопает в большом красном бархатном кресле; она с увлечением вышивает на больших пяльцах. У ее ног на скамеечке примостился сын Фредрика Хенрик, красивый юноша лет девятнадцати. Тихим голосом он читает.

Хенрик. «…Рассматривая вопрос об искушении, Мартин Лютер говорит: „Ты не можешь помешать птицам летать над твоей головой, но ты можешь помешать им свить гнездо у тебя в волосах“.

Фредрик: Здравствуйте, дети мои.

Оба поднимают глаза. Анна, просияв, отбрасывает свое вышивание, подбегает к мужу, обнимает его и подставляет лицо для поцелуя.

Добрый день, фру Эгерман. Простите, что заставил вас ждать с чаем, но я вижу, что вы не остались в одиночестве.

Он поворачивается к сыну, и на его лице появляется ироническое выражение. Они обмениваются легким поклоном и рукопожатием.

Здравствуй, сын. Как твой экзамен? Впрочем, это глупый вопрос. Конечно, ты сдал блестяще.

Анна. Профессор похвалил Хенрика. Он сказал, что ему очень приятно встретить теолога, который, в отличие от других, не идиот.

Фредрик. И твое решение стать священником остается в силе?

Анна. Фредрик! Не будь жестоким хотя бы сегодня. Хенрик. Папа!

Фредрик. Ладно, ладно! Я же ничего такого не сказал. (Фредрик вынимает билеты в театр и кладет их перед женой.)

Анна. Ах, Фредрик! Как мило. Значит, мы сегодня идем в театр? А что я надену? Как же ты выкроил время? Как чудесно. Что же мне надеть? Подумать только, у тебя нашлось время сходить в театр со своей женушкой. Посмотри, Хенрик, – билет в театр!

Фредрик. Может быть, лучше тебе пойти с Хенриком? Я подумал, что…

Анна. Ну вот еще! В кои-то веки у меня есть возможность пойти с тобой! Ты же вечно занят. Какая глупая идея! Ну так что мне все-таки надеть? Синее платье с перьями или, может быть, желтое? Этот спектакль – комедия? А, знаю! Белое! Белое платье подходит и для смеха, и для слез.

Она уже в спальне и открыла дверцы большого зеркального гардероба. Оттуда вылетает ворох платьев и пеной оседает вокруг нее.

Фредрик (виновато). Может быть, это бестактно, что я взял только два билета, но я полагал, что комедия – слишком мирское удовольствие для служителя божия.

Хенрик (мучаясь). Разумеется.

Фредрик. Чтобы мы могли вполне насладиться представлением, я предлагаю часок-другой вздремнуть. Ты простишь нам, дорогой Хенрик, если мы на время оставим тебя? Увидимся за обедом.

Фредрик бодро улыбается, отставляет свою чашку, идет в спальню и закрывает за собой дверь. Хенрик, кусая губы, шагает из угла в угол по пушистому ковру. Рыжеволосая Петра входит и начинает собирать со стола чайную посуду. Хенрик останавливается за роялем и робко поглядывает на молодую женщину.

Хенрик. Не ходи так.

Петра. О чем вы, господин Хенрик?

Хенрик. О том. Не надо так ходить.

Петра. Как?

Хенрик. Ты виляешь бедрами.

Петра. Правда? Как интересно! А ведь и верно. Она через плечо смотрится в большое зеркало на стене. Хенрик сжимает ее локоть и исступленно целует ее плотно сжатыми губами. И мгновенно получает пощечину. Молодая женщина поправляет волосы около уха и с легкостью поднимает большой поднос, уставленный посудой. Потом выходит, виляя бедрами.

Хенрик падает на стул у рояля и берет несколько бурных аккордов. Дверь в спальню медленно открывается, и из сумрака выступает Анна в широком белом пеньюаре, придающем ей томно-невинный вид. Хенрик перестает играть и резко поворачивается к ней, но она прикладывает пальцы к его губам и говорит шепотом.

Анна. Пожалуйста, потише. Твой отец уже заснул. Хенрик опускает голову, и Анна ласково треплет его по волосам. Потом она возвращается в покойный сумрак спальни, куда закрытые ставни не пропускают яркий дневной свет.

Ее супруг спит с величественным видом, лежа на спине и сплетя пальцы на груди. Он похож на мертвого короля в саркофаге, мертвого короля, с радостью принявшего свою смерть. Анна ложится рядом и закрывает глаза. Полная тишина. Одинокая муха, освещенная тоненьким солнечным лучом, ползет по ночному столику. Где-то в комнате энергично тикают маленькие часы. Но вот Фредрик Эгерман переворачивается на бок. Он вертит шеей, довольная улыбка играет на его губах. Анна приоткрывает глаза и подглядывает за спящим мужем.

Да, у него улыбка счастливого человека, можно даже сказать, человека, одержимого страстью.

Фредрик. Ммм-мум-м-м-ух…

Он хмурит брови, ноздри у него расширяются, веки слегка дрожат. Для Анны все это – открытие, которым она наслаждается втайне. Лежа на спине, она поворачивает к мужу лицо. Еле удерживается от смеха.

Теперь Фредрик поднимает правую руку и легонько прикладывает ее к щеке жены. Анна сначала лежит не шелохнувшись, потом, когда рука начинает медленно гладить ее шею и плечо, она вздрагивает и осторожно целует его в ладонь.

Рука Фредрика едва уловимо притрагивается к ее груди и движется дальше, кончиками пальцев он проводит вдоль плавного изгиба ее плеча.

Медленно и осторожно Анна придвигается к мужу. Ее губы почти касаются его губ, и похоже, что он сквозь сон ощущает ее близость. Внезапно он страстно целует ее, обнимает и привлекает к себе. Она охотно идет навстречу его ласке, этот неведомый ей мужчина имеет над ней какую-то тайную власть.

Он снова целует ее, еще необузданнее, чуть ли не делая ей больно. Его губы касаются ее шеи, и он бормочет с нарастающей страстью.

Дезире… как я тосковал по тебе. Дезире… как я тосковал…

Глаза Анны широко раскрыты, она вздрагивает, как от внезапной боли. Мгновение она еще пытается отвечать на его страсть, но слезы навертываются ей на глаза, и она очень осторожно и мягко высвобождается из его объятий. С бессмысленным вздохом спящего Фредрик Эгерман вновь принимает позу короля в саркофаге. Разве что теперь он уже не выглядит таким довольным. Его жена утирает слезы и садится на кровати. Ей есть о чем подумать.

В этом городе – красивый старый театр, где местная буржуазия, офицеры и окрестное дворянство часто собираются, чтобы себя показать и на людей посмотреть, а заодно посмотреть и первоклассный спектакль какой-нибудь первоклассной труппы.

Фредрик Эгерман с супругой занимают места в ложе довольно близко к сцене.

Анна сидит впереди, у барьера, лицо у нее холодное и настороженное. Руки на коленях; она как будто всецело поглощена пьесой. Фредрик сидит позади жены, чуть-чуть сбоку. Он, как и она, одет в вечерний костюм и смотрит больше на Анну, чем на сцену.

Сцена представляет элегантную гостиную, ее покатый пол покрыт огромным брюссельским ковром, на котором там и сям разбросаны предметы меблировки, как это предписывает традиция постановки французских комедий. Две чрезвычайно элегантные молодые дамы захвачены светской беседой, столь же оживленной, сколь и искусственной.

Первая дама. Расскажите же мне о графине. Вы ведь знаете, я с ней незнакома, только видела ее. Вторая дама. Вполне понятное желание, дорогая мадам Вильморак, и я постараюсь по возможности обрисовать вам личность графини, хотя она так загадочна и противоречива, что ее не опишешь за несколько кратких мгновений.

Первая дама. Говорят, власть графини над мужчинами поистине необыкновенна.

Вторая дама. В этом есть большая доля правды, мадам, и число ее любовников соответствует числу жемчужин в ожерелье, которое она всегда носит. Первая дама. Мадам де Мервиль, ходят слухи, что ваш собственный супруг – одна из прекраснейших жемчужин в ее ожерелье, так ли это?

Вторая дама. Он влюбился в графиню с первого взгляда. Она взяла его в любовники на три месяца, после чего я получила его обратно.

Первая дама. И ваш брак был разрушен.

Вторая дама. Напротив, мадам! Мой муж стал нежным, преданным, восхитительным любовником, верным супругом и образцовым отцом. Я бесконечно благодарна графине. Я послала ей несколько маленьких подарков, и мы стали ближайшими подругами. Первая дама. Меня бросает в дрожь от такого пренебрежения приличиями.

Вторая дама. Уверяю вас, пренебрежение приличиями, как оно проявляется у графини, высоконравственно, и ее влияние облагораживает всех мужчин, к какому бы сословию они ни принадлежали. В глубине сцены открывается дверь, и входит лакей.

Лакей. Графиня Селимена де Франсен де ля Тур де Касас.

Входит Дезире Армфельт в великолепном туалете. Гром аплодисментов из тьмы зрительного зала подобен грохоту волн, разбивающихся о берег. Фредрик аплодирует, и Анна тоже слегка похлопывает руками в перчатках. Анна. Кто играет графиню?

Фредрик. Если не ошибаюсь, фрекен Армфельт. Анна. Кажется, ее зовут Дезире?

Фредрик. Совершенно верно, Дезире Армфельт. Анна. Дай мне, пожалуйста, бинокль. (Анна быстро берет бинокль и тщательно разглядывает фрекен Армфельт, которая вышла на авансцену. Вдруг Анна поворачивается к мужу.) Она посмотрела на нас. Почему?

Фредрик. Не думаю, чтобы она смотрела именно на нас.

Анна. Она посмотрела на нас и улыбнулась. Почему? Фредрик. Все актрисы улыбаются публике в благодарность за аплодисменты.

Анна (с яростью). Она изумительно красива.

Фредрик. Милое дитя, это всего лишь грим.

Анна. Откуда ты знаешь? Ты видел ее в жизни? Посмотри на ее ожерелье! У нее у самой столько любовников.

Фредрик. Да, да, да, да, да, да. (Вздыхает.)

Анна бросает на мужа мрачный подозрительный взгляд, Фредрик Эгерман неуверенно улыбается, выдвигает вперед подбородок и делает вид, что всецело поглощен пьесой. Анна ерзает на стуле. Шуршит шелк; ее обнаженные плечи напряжены. Фредрик снова вздыхает, на этот раз тихо, не подчеркнуто.

Дезире…мы знаем, что у каждого мужчины есть чувство собственного достоинства. Мы, женщины, вправе совершить любое преступление по отношению к нашим мужьям, любовникам, сыновьям, но только не ранить их чувство собственного достоинства. Если мы раним его, значит, мы глупы и сами виноваты в своих неудачах. Нам надо сделать это их чувство собственного достоинства нашим союзником, холить его и лелеять, льстить ему, играть на нем, как искусный музыкант на своем инструменте. Тогда мужчина в наших руках, у наших ног и вообще там, где мы в ту минуту пожелаем его видеть.

Первая дама. Вы думаете, это можно сочетать с подлинной и искренней любовью?

Дезире. Не забывайте, мадам, что любовь – это постоянное жонглирование тремя мячиками. Они называются сердце, слово и секс. Ими очень легко жонглировать, но так же легко и уронить один из них.

Вдруг Фредрик замечает, что жена его тихо плачет, жалостно, как малое дитя. Ее округлые изящные плечи сотрясаются, она низко наклонила голову. Слезы градом катятся на белое шелковое платье, ее пухлая влажная нижняя губа дрожит. Фредрик нежно наклоняется над ней.

Анна (шепотом). Я хочу домой.

Фредрик утвердительно кивает, заботливо набрасывает на плечи жены шаль, и оба выходят из ложи.

Петра открывает им калитку, вид у нее немного встрепанный. Юбка надета на ночную рубаху, руки голые, рыжие волосы распущены и падают на плечи.

Петра. Разве пьеса уже кончилась?

Фредрик. Хозяйке стало немного нехорошо. Помоги ей лечь в постель, Петра.

Петра. Само собой, сударь. Она приседает, в то же время с любопытством переводя взгляд с одного на другую. Она поставила свечу на стол и помогает Анне снять шаль. Фредрик Эгерман идет в гостиную и включает газовое– освещение. Xенрик смотрит на отца, будто увидел привидение. Он сидит на диване около окна и держит в руках гитару – впился в нее, как утопающий в спасательный круг. Его волосы и одежда в беспорядке, щеки горят. На столе возле дивана стоят два бокала и бутылка шампанского в ведерке со льдом. Отец делает вид, что не замечает смущения юноши; он подходит к буфету, достает бокал, наливает себе немного шампанского и кивает сыну.

Фредрик. Твое здоровье, сын.

Хенрик не отвечает. Он встает и отворачивается к окну. Отец какое-то время наблюдает за ним, потом выключает газ, и комната снова погружается в полумрак. Фредрик садится на диван.

Значит, ты взялся за гитару. Я не знал, что будущие служители церкви обучаются игре на этом инструменте.

Хенрик, не отвечая, откладывает гитару. Фредрик тянется к столу и наливает себе еще шампанского.

Отменное вино. У тебя хороший вкус. Меня очень радует, что ты празднуешь сдачу экзамена.

Хенрик. Я так несчастен!

Фредрик. Да, разумеется.

Хенрик. Ты иронизируешь.

Фредрик. Ты говоришь, что несчастен, а я не могу взять в толк почему. Ты молод, на дворе весна, луна светит, ты сдал экзамен, у тебя есть шампанское и девушка, которая очень привлекательна. И все-таки ты говоришь, что несчастен. Юность предъявляет слишком высокие требования.

Хенрик. Но я не люблю ее.

Фредрик. Еще одна причина быть довольным.

Хенрик. Мы согрешили, и я потерпел полную неудачу.

Фредрик. Если ты упал, сейчас же снова садись в седло, пока не успел испугаться. Это правило применимо и к любви, и к верховой езде.

Хенрик. Какая мерзость!

Фредрик пожимает плечами и потягивает вино. Хенрик садится на неудобный стул.

Фредрик. Зачем смешивать все в одну кучу, мой мальчик? Секс – игрушка для юнцов и стариков. Любовь – гм…

Хенрик. Выходит, молодые не могут любить,

Фредрик. Отчего же, могут. Молодые всегда любят себя, любят свою любовь к себе и свою любовь к любви как таковой.

Хенрик (насмешливо). Но в зрелые годы человек, конечно, познает, что значит любить.

Фредрик. Думаю, что да.

Хенрик (насмешливо). Наверно, это прекрасно. Фредрик. Это ужасно, сын, просто не знаешь, как это вынести.

Хенрик. Теперь ты сказал то, что думаешь, отец? Его отец делает легкую гримасу, которая должна изображать улыбку. Хенрик смотрит на него почти с испугом. Ты не представляешь, как добра была Петра. Она посмеялась и сказала: «В другой раз больше повезет». Фредрик. О чем ты? Ах да, конечно. Дебют всегда бывает жалким фарсом, мой мальчик, хорошо, что женщины относятся к этому и вполовину не так серьезно, как мы, иначе бы род человеческий вымер.

Хенрик. Тебе бы все шутить.

Петра стоит в дверях спальни. Она что-то говорит, обращаясь к Анне, потом поворачивается к Фредрику Эгерману.

Петра. Ваша супруга хочет сказать вам спокойной ночи, сударь.

Фредрик тотчас же встает, но в дверях останавливается и с явным удовольствием наблюдает за юношей и девушкой. Хенрик заливается краской стыда, Петра же улыбается ему, глаза у нее счастливые и озорные.

Фредрик. Ты смышленая девушка, Петра. С первого ты получишь прибавку к жалованью.

В спальне темно, только слабо светится, мерцая, ночник. В глубине комнаты проступают очертания большой кровати, но лица своей жены Фредрик не видит. Она обращается к нему жалостным, слабым голоском.

Анна. Пожалуйста, сядь вон туда, в кресло. Нет-нет, близко подходить не надо. Я так плакала, что у меня все лицо распухло.

Фредрик садится в большое кресло, раскуривает трубку и несколько раз глубоко затягивается.

Мне нравится, когда ты куришь трубку. Сразу становится спокойнее на душе.

Фредрик. Как ты себя чувствуешь, детка?

Анна. Я никчемная?

Фредрик. Ты – величайшая радость для множества людей.

Анна. Правда? Но ведь не может же у человека все хорошо получаться с самого начала? Ты меня любишь? Ты не должен любить другую.

Фредрик. Милое мое дитя.

Анна. Ты так всегда говоришь. Ты многих женщин любил до меня? Они были красивые? Уж наверно, тебе есть что вспомнить – как подумаю об этом, даже страшно делается.

Фредрик. До нашей женитьбы я был довольно одинок. Иногда, бывало, даже сомнение брало: а существую ли я на самом деле?

Анна. Помнишь, когда я была маленькой девочкой, ты приходил по вечерам в гости к моим родителям и рассказывал мне сказки на сон грядущий? Помнишь? Фредрик. Да, помню.

Анна. Тогда ты был «дядя Фредрик», а теперь ты мой муж. (Смеется.) Забавно, правда? Меня смех берет, хоть это и смех сквозь слезы.

Недолгое молчание.

Если ты обещаешь не смотреть на меня, можешь подойти и обнять меня.

Фредрик встает, идет к кровати, садится на край и наклоняется к жене. Она обхватывает его руками и привлекает к себе, подставляя ему щеку.

А ты бы ревновал?

Фредрик. Ревновал?

Анна. Если бы Хенрик начал ухаживать за мной? Или если бы я немножко увлеклась им? Это я просто так, к примеру.

Фредрик. Что за глупости приходят тебе в голову!

Анна. Нет, скажи: ревновал бы?

Фредрик. Я не могу ответить, пока ты не отпустишь меня. Да, думаю, что ревновал бы, потому что вы оба такие молодые, а я такой старый и (понизив голос) потому что я люблю вас обоих.

Анна. Да, ты ужасно старый. И почему только ты женился на мне? Можешь ты мне ответить?

Фредрик. Это что, допрос?

Анна. Потому, что считал меня хорошенькой?

Фредрик. Да, конечно. Очень хорошенькой.

Анна. Не похожей на твоих прежних женщин?

Фредрик. Да, и это тоже.

Анна. И мне было тогда всего шестнадцать лет. Фредрик. Да-да, и поэтому тоже.

Анна. И я была хорошей хозяйкой и почти всегда чувствовала себя счастливой.

Фредрик. Ты меня сделала счастливым.

Анна. И Серый Волк подумал: «А не попробовать ли, какова на вкус молоденькая девушка?»

Фредрик. Ты так считаешь?

Анна. Согласись, у Серого Волка были дурные мысли.

Фредрик. Да, пожалуй, иногда Серый Волк думал…

Анна. А потом Серый Волк разочаровался.

Фредрик. С чего бы ему разочароваться? Она не отвечает, только привлекает его к себе еще тесней и крепко сжимает в объятьях.

Анна. Ты был таким одиноким и печальным в то лето, и мне было ужасно жалко тебя, а потом мы обручились – это ведь я сделала тебе предложение. Ты что, забыл, дурачок?

Фредрик. На старости лет становишься забывчивым.

Анна. Теперь я буду спать.

Она ищет губами его рот и страстно целует его. Он отвечает на ее поцелуй, но она тут же отстраняется и смотрит на него с улыбкой.

В один прекрасный день я стану твоей женой по-настоящему, и тогда у нас будет ребенок.

Фредрик. Да, конечно.

Анна. Наберись терпения и не торопи меня.

Фредрик спокойно кивает и выпрямляется. Она крепко держит его руку, прижимает ее к своим губам. Потом она зевает.

Ты уже ложишься?

Фредрик. Нет, я еще немного посижу.

Анна. Тогда спокойной ночи.

Она поворачивается на бок, собираясь заснуть, а Фредрик тихо крадется к двери.

Скучная была пьеса.

Фредрик. Но ведь мы ее почти не видели.

Анна. Интересно, сколько лет этой Армфельт?

Фредрик. Право, не знаю.

Анна. Наверняка не меньше пятидесяти. Как по-твоему?

Фредрик. Ну нет, не думаю.

Анна. Спокойной ночи.

Фредрик. Спокойной ночи.

Фредрик на цыпочках выходит из спальни и осторожно закрывает за собой дверь. Бутылка шампанского все еще стоит на столе. Фредрик идет, ступая по краю ковра; он сбит с толку и о чем-то напряженно размышляет. Дверь в комнату Хенрика приоткрыта. Из темного коридора Фредрику видно Петру, сидящую в кресле-качалке. Она зевает, и вид у нее рассеянный. Из комнаты доносится назойливое, монотонное бормотание. Это Xенрик читает вслух о добродетели.

Xенрик. «Добродетель есть нечто постоянное, протяженное, в чем не может быть перерывов, ибо если добродетель прерывна, то это уже не добродетель. Точно так же нельзя назвать добродетельным человека, который только что принял решение вступить на стезю добродетели или же совсем недавно вступил на нее. Добродетель всегда противополагается не только неподобающему поступку, но также, и даже в большей степени, бесстыдной мысли или воображаемому действию. Добродетель дает оружие в руки того, кто ею обладает, и с его помощью человек может победить соблазн. Обо всем этом Мартин Лютер говорит…» Но ты не слушаешь, что я тебе читаю.