Доктор Фауст и его агентура

Доктор Фауст – Светлячку

Суббота, 21 апреля 2019 года

Впервые в жизни пользуюсь диктофоном и злюсь, что навыки, которыми теперь в считаные минуты овладевают чуть ли не груднички, для меня, признанного ученого, сродни средневековой алхимии. Так я наказан за былое высокомерие по отношению к тем, кто с недоступной для меня быстротой умел нажимать на нужные клавиши в нужной последовательности.

Но ведь то были времена, когда по первому зову ко мне в кабинет спешили, цокая каблучками, «нежные девы и юные жены», готовые отправить в цифровую вечность мои бесценные мысли! К примеру, об особенностях управления вузами в период реформирования общественно-экономических отношений или о том, какие унитазы следует установить в туалетах строящегося корпуса бизнес-школы: дерьмовые китайские или дерьмовые турецкие.

Тем не менее, Светлячок мой, наговариваю на диктофон все, что приходит в голову, и наслаждаюсь так, будто после десятилетнего перерыва опять читаю лекцию.

Только для тебя, без предварительного плана, а потому вольную и распахнутую – такой за десятилетия моего преподавания не была ни одна другая.

Правда, проверив звучание первых фраз, обнаружил, что голос мой безжизнен, как у духа, разбуженного внезапным вызовом на спиритический сеанс.

Но тут уж ничего не поделаешь, техника, построенная на электрических схемах, меня не любит – слишком строгие требования предъявлял я к ней в радиоразведке, да и потом, будучи начальником участка на заводе.

И еще предупреждаю: лекция будет долгой, тем коснусь многих, самых разных, и одна из них – мой отец.

Вижу, как морщишься.

Будто бы слышу: «Да, отец твой был крутым, но террористом. Как ты меня ни убеждай, что он, прежде всего, гений разведки…»

И все же буду убеждать. Как в Петербурге, где ты всем своим видом показывала, насколько тебе интереснее узоры скатертей, лепнина на фасадах зданий, лица прохожих и взгляды, которыми немногие встречные мачо приглашали тебя позабавиться…

Но неужели только мне было заметно, что отпечаток униженности Питера лежит на всем и на всех? Неужели только мне бросалось в глаза, что скатерти застираны, лепнина замызгана, а мачо выглядят не как кавалергарды, а как пехотные подпоручики, потрепанные ночной попойкой?

Или это я все еще злюсь – остаточно и бессильно?

…Уже говорил, что к этой своей последней лекции не готовился. Но ты, когда будешь ее слушать, постарайся быть внимательной и заинтересованной, – как одиннадцать лет назад, в 205-й аудитории.

Когда была от меня совсем близко, в десятке метров, не более…

Едва пожав руку и приобняв, – без нежности, по-солдатски, – он приказал мне овладеть испанским в совершенстве. Правда, сообразив, что присягу я не принимал, а потому приказы по его грозному ведомству исполнять не обязан, снизошел до объяснений:

– Страна плюс целый континент, где за умение быть красноречивым тебе простится многое. Даже если вдруг расшифруют.

– А другие языки?

– Китайский и японский плохо приспособлены для наших еврейских гортаней и связок. Франкоязычного континента нет, так, четвертушка Африки, если не считать Сахары. Английского достаточно простенького, чтобы можно было поговорить с индусами о том, как бессовестны англичане, а с англичанами о том, как ленивы индусы. А у немецкого после Версальского мира будущего нет.

– А у русского какое будущее?

– Сдается мне, тоже никакого.

– Как так?! Ведь весь мир нами восхищается.

– Если так пойдет дальше, то мы это восхищение, а заодно и будущее – просрем.

Это было в тридцать шестом. Мне исполнилось двенадцать, мы с матерью жили тогда в Баку – и она отправила меня в столицу, дабы познакомился с отцом и заодно на всякий случай простился, учитывая опасность предстоящей ему долгой командировки.

Как же он решился быть так откровенным с сыном, родившимся в самой случайной и кратковременной его женитьбе? Сказать фактически без экивоков, что презирает Игрока… И кому сказать? – мальчишке, из которого, случись что, показания вытащили бы на допросе в два счета?!

А ведь другие в тридцать шестом даже во сне так уже не думали – вдруг собственная подушка услышит и донесет…

Игрок?! – что за странное и никогда не употребляемое прозвище Сталина? Почему не Коба и не Усатый? Не Пахан или Главарь? Не Царь, в конце концов?

Объясню: Усатый, Пахан, Главарь – все это вождя, выстраданного нами, а потому вечного, опускает до уровня персонажа блатных мифов или рассказов Бабеля.

Сталин, Коба для рябого Сосо были пышные «псевдо-нимы», то есть псевдо-имена, сущность его ни в малейшей степени не отражавшие.

Царь? – тоже нет. Назвав себя так всего единожды, Сосо снизошел тем самым до своей неграмотной матери, объясняя ей, кем он теперь в Москве работает.

Получил ответ: «Лучше бы ты стал священником!», над которым часто смеялся в кругу соратников: баба, что возьмешь с наивной дурочки, надеявшейся, что сан и ряса хоть как-то ее сынка ограничат и урезонят.

Нет, Игрок, и только так! – хотя бы потому, что люди для него были всего лишь фишками и фигурками, которые удобно швырять на зеленое сукно или располагать на черно-белой доске. И от которых требуется быть достаточно голосистыми, чтобы, оказавшись там, где оказались, распевать радостные песни![4]

Я неприлично долго радуюсь собственной находке, но она того стоит! Она сразу обнажает идиотизм любых попыток сравнить Сталина с Гитлером – ведь они принципиально несравнимы, они из разных миров, из разных координатных систем, и формул перехода из одной в другую не существует!

Ибо Гитлер был человеком идеи, он сросся с нею – преступной, чудовищной, но для него кровной, а Сталину на идеи было плевать, его увлекала власть, но не как банк, сорванный в грандиозной Игре, а как наслаждение самим процессом властвования!

Таким же был Наполеон – и только их, близнецов, разнесенных во времени и пространстве, стоит сравнивать!

Конечно, они были талантливы, но уж никак не талантливее многих своих современников.

В случае Сталина – это азбучно, а у Наполеона не таким уж и огромным был даже его полководческий дар: как тактик он уступал Суворову и Массена; как стратег был начисто переигран Барклаем и Кутузовым.

Ну а в политике оба были ничтожествами в сравнении, скажем, с Черчиллем или Талейраном.

Зато были азартнее всех, зато играли денно и нощно, с мужчинами и женщинами, детьми и стариками, союзниками и противниками – и это многое решало в их пользу.

Очень символично, что после окончания войны и вплоть до самой смерти Сталин часто посещал Большой театр, когда там давали «Пиковую даму». Посещал причудливо, перед последней картиной, действие которой происходит в игорном доме.

И разве это влечение его души не объясняет многое?

Но давай вернемся к моему отцу, который революцию боготворил, а к вождю относился, как только и мог рыцарь, верящий в святость Гроба Господня, относиться к ростовщику, ни во что подобное не верящему, но с изрядной выгодой продающему воину право участвовать в крестовом походе.

В обмен, например, на его деятельное участие в операции по доставке в Москву золота Испанской республики.

В обмен на подвиги руководимых им диверсионных групп и на добытые его агентурой секреты об атомной бомбе, ракетной технике, электронике, производстве цветной кино-фотопленки…

Наконец, в обмен на ликвидацию Льва Троцкого.

Впрочем, Льва отец презирал тоже – за то, что тот, по чьему приказу армия с ревом «Даешь!» снесла бы дачи сталинские, Горки Ленинские и Кремль в придачу, приказ этот не отдал, а выбрал жалкую участь падшего ангела Революции.

Незадолго до смерти пояснил, как всегда, слегка снисходительно:

– Понимаешь, мальчуган…

Почти никогда не звал меня по имени.

Ведь агенту имя не полагается, а я, его сын, был для него кем-то вроде нелегала, откомандированного на задание в далекое туманное будущее Родины, которой он служил не за страх, не за совесть, а за что-то такое, чему названия нет. Родины, которая воздала ему лишением всех званий, наград и двенадцатью с половиной годами отсидки – без амнистий и послаблений. Двухэтапной отсидки: для памятного начала – полтора года в камере на Лубянке за то, что хоть и генерал госбезопасности, но еврей… – а ведь еще был жив Игрок, в 1940 году сказавший, что ликвидация Льва – это подвиг, за который партия будет благодарна всем, кто его свершит. И детям их будет благодарна, и внукам…

Берия, отправивший Игрока в давно ожидающий того ад, из лубянской тюрьмы успел отца вытащить… но вскоре наступил второй этап, и генерала – за гуманное отношение к нему грозного мингрела – заперли сначала в Бутырках, а потом во Владимирском централе.

На одиннадцать лет.

А последующие отказы в реабилитации, в восстановлении звания и назначении пенсии были чем-то вроде приветов от Родины, с удивлением обнаруживающей, что ее верный сын, один из лучших разведчиков мира, все еще не сдох.

Но вот что странно: в ответном отношении отца к Родине обиды и неприязни не было – нет, он держался за нее, как держится за трапецию гимнаст, работающий без страховки под куполом цирка.

Да, трапецией под самым куполом цирка – вот чем была великая и ужасная страна для самых ярких, смелых и талантливых своих разведчиков, ученых, инженеров, полководцев, наркомов, а когда они, исполнявшие на ней невиданные ранее трюки, померли, она, проржавевшая, оказалась на помойке.

Он умер тридцать восемь лет назад, а мне сейчас девяносто пять. И я говорю ему, внедрившему меня в недоступное для него самого будущее: «Вы были правы, товарищ комиссар госбезопасности, относясь ко мне, как к многообещающему резиденту. Любой другой вид отцовской любви показался бы мне пресным».

А он, объясняя, почему не уважал Льва, сказал мне:

– Понимаешь, мальчуган, организатор Октябрьской революции, организатор победы в ужасной войне, ничего вроде бы не боявшийся, вдруг испугался ненависти, которая питала к нему верхушка партии. Хотя этому сборищу говнюков было так легко противопоставить маузер и энергию напора… тогда, например, когда, вернувшись из Батуми, он обнаружил, что дату похорон Ленина ему намеренно сообщили более позднюю – для того только, чтобы его среди камлающих у гроба не было и чтобы вся страна поняла, в чьих руках сила и власть… Повторяю, командный окрик, пара сотен штыков и маузер под унылые носы этих «верных ленинцев» – но нет, захотел, видите ли, стать пророком… Он, кого даже атеисты считали дьяволом во плоти!

И заключил:

– Ты, мальчуган, учти, что в иудео-христианской цивилизации, – работая после шестьдесят четвертого года редактором издательства «Международные отношения», отец получил наконец возможность читать запойно и любил недавно узнанными терминами щегольнуть, – безрассудно религиозны лишь евреи и русские. Евреи любят Бога так истово, что в любую минуту готовы от него отречься; русские ненавидят дьявола так страстно, что в любую минуту готовы им увлечься. И неважно, в чьем облике он явился: Льва с его рыком или Игрока с его тихими, приговаривающими к «высшей мере» речами.

Глава первая, начинающаяся с того, что она – Светлана

Конечно же, Светлана, – и тут Наумычу для придумывания прозвища Светлячок задумываться не пришлось.

А вот она свои творческие способности во время первой его лекции на секунду напрягла и написала Сережке записку: «Он похож на измученного познанием доктора Фауста!»

Много позже Наумыч, благодаря Светлячка за придуманное для него прозвище, рассказал, как сюжет первой части «Фауста» через много лет после ее написания, был про́жит (правда, с «точностью до наоборот») самим Гёте и редко вспоминаемой Ульрикой фон Леветцов[5].

Назвал рассказ Нагибина, который ей нужно непременно прочитать… И она прочитала… раз, другой, третий… выучила почти наизусть… и потом часто примеряла ту давнюю историю на себя и Доктора Фауста.

Потом перестала: что толку им с Доктором пребывать в прошлом, ей самой рядиться в платья Ульрики, а ему – в камзолы Гёте, если их совместное пребывание в настоящем все более похоже на выходы в открытый космос, для чего, как известно, нужны не одежды, а скафандры.

Однако это случилось много позже, когда с самой первой лекции по теории управления для четверокурсников много воды и утекло, и испарилось; в сентябре же 2008 года Светлана просто написала Сережке, что «легендарный Наумыч» похож на измученного познанием доктора Фауста.

Написала, не подозревая, как глубоко в будущее ей удалось заглянуть.

Да и Сережка на записку эту глянул одним глазком. Он тоже ни о каком будущем не думал, а слушал рассуждения «легендарного Наумыча» – и кипел, внутренне пузырясь и булькая…

А говорил тогда Наумыч вот что:

– Была когда-то компания DEC, Digital Equipment Corporation, начинавшая в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году с цехов в небольшом здании бывшей шерстеперерабатывающей фабрики в штате Массачусетс, а потом, до середины девяностых задававшая тон в производстве компьютеров. Впрочем, основатели DEC, Ольсен и Андерсон, слова «компьютер» избегали, оно у них ассоциировалось с чем-то большим и дорогим, требующим отдельного зала и многочисленного обслуживающего персонала. Таковыми, большими и дорогими, они в то время и были… Кстати, тогда же СССР со своими БЭСМ, «Быстродействующими электронно-счетными машинами», и «МИР», «Машинами для инженерных расчетов», числился на вполне передовых позициях. Но DEC не просто шагнула вперед, она прыгнула вверх – и у нее появился процессор «Альфа», на порядок опередивший интеловские, у нее появилась своя операционная система, в сравнении с которой майкрософтовские игры с «окнами» воспринимались как забавы в песочнице – и все это служило ясной и благородной цели: дать серьезным ученым и инженерам гигантские возможности для решения сложных задач. Но Hewlett-Packard, Intel, Microsoft, Apple предпочли флиртовать с рядовыми потребителями, то есть с недоучками. Они уткнули их мордами в гаджеты, они помогли опутать их Сетью, холуйский девиз «Клиент всегда прав!» стал «Виагрой» для увядающей потенции человечества, и в итоге построена цивилизация примитивности и заурядности, в которой, боюсь, для России места нет… Вы хотите что-то сказать, юноша?