Доктор Фауст и его агентура

Это он сделал вид, что заметил наконец Сережку, тянувшего руку после первых же прозвучавших на лекции фраз. Того самого Сережку, которого почти все встречавшиеся с ним преподы мечтали погубить неудами. И чтобы потом сразу же в армию его, а следом, без задержек, в тюрьму, на пожизненное, но еще лучше – под пулю за попытку к бегству, потому что общаться с ним для замученных бедностью и чудовищной аудиторной нагрузкой доцентов с кандидатами было адски трудно.

Но нервы Наумыча были гораздо крепче. Он, декан и профессор, закончивший когда-то отделение «Радиоразведка» Высшей школы НКВД, а потом из органов изгнанный, с трудом добился должности начальника участка сборочного цеха Недогонежского радиозавода и, работая иногда по две смены подряд, получил вечернее высшее математическое образование и заочное высшее экономико-управленческое. Но не эта необычная биография, не диссертации, монографии и множество статей были причиной того, что авторитет его стал непререкаем, – просто есть суждения, вобравшие в себя и основательность знания, и экзальтированность веры.

Одно из них: «Наумыч – это Наумыч!»

И он о будущей своей агентуре, задорной, как сжимающее желудки молодое вино, знал многое.

Прежде всего то, что они – круглые отличники, получавшие, впрочем, свои «отлично» по-разному.

Блондинка, которой он вскоре даст прозвище Светлячок, действительно сияет свежестью, умом, доброжелательностью, благодарно усвоенными знаниями, а потому пятерки в ее зачетке – это яркая, но бижутерия. Особенно в сравнении со скромным перстеньком белого золота с голубым бриллиантом, который ловит любой лучик и вспыхивает на ее пальце прощально, как осеннее небо, – ибо подобные особы всегда прощаются лучезарно с сей минутой, чтобы еще сильнее осветить следующую;

Джока – хорошенькая шатенка с улыбкой слегка рассеянной и словно бы занавешивающей постоянную работу едкого ума, для которого числа информативнее слов, а слова дороже эмоций, – и, слушая ее всегда идеально структурированные и продуманные ответы, педагоги и сами начинают верить в незыблемость изреченных ими на лекциях и семинарах истин;

Князь Гвидон прозван так не только за княжескую осанку, но еще и за то, что, подобно сказочному герою, вполне способен сначала спружинить в сверхусилии:

Сын на ножки поднялся,В дно головкой уперся,Понатужился немножко:«Как бы здесь на двор окошкоНам проделать?» – молвил он,Вышиб дно и вышел вон… —

потом, по инерции, спасти Царевну Лебедь… а потом удовлетворенно погрузиться в вечный кайф, взвалив на спасенную царевну строительство столицы, на дядьку Черномора – обеспечение безопасности, а на белочку – наполнение бюджета.

Однако же кайф, в понимании Гвидона, это не шербет, кальян и одалиски, а обретение знаний. Любых: по космологии и филологии, по физике плазмы и микробиологии; об арктических течениях, фондовых рынках и нехороших поступках Медичи, Сфорца и Борджиа… и так далее и так далее… Конспектировать умные мысли умных людей, наслаждаясь порханием дорогой ручки по дорогой бумаге или послушностью клавиш дорогого ноутбука, – какое блаженство! А ведь оно у нашего Гвидона возводится в квадрат и даже в куб – на фоне святой веры в то, что стараниями любящих его, своего чудного Князя, женщин, дядек и белочек город будет хорошеть, безопасность крепнуть, а доходы пухнуть.

О Сережке же Наумыч знал особенно много.

То, например, что тот всегда сидит на лекциях, отвернувшись от доски и кафедры. При этом демонстративно читает учебник или монографию, из которых лектор надергал излагаемый материал.

То, что поднимать его, задав особо каверзный вопрос и надеясь, что всенародно обосрется, бесполезно: он выскажется безукоризненно верно или парадоксально неверно, но затем в споре вывернется.

Что бесполезно также выгонять его из аудитории, обещая расправу на экзамене, – потребует создания комиссии и, отвечая, непременно изложит два варианта: «как меня научили бы, если б не отлучили от посещения» и «чему я сам, отлученный, научился». И будут его слушать, размышляя тоскливо: зачем такие блестящие головы достаются таким отъявленным мерзавцам?

Парадокс, однако, заключался в том, что Наумыч приказывал все эти экзамены записывать для полного контроля на диктофоны, а потому Сережке вынуждены были ставить пятерки, публиковать в сборниках его доклады на конференциях и поздравлять потом с очередным присуждением ему Потанинской стипендии.

Итак, студиозус неустанно тянул руку, а когда возможность «сказануть» была ему наконец дарована, воспользовался ею сполна.

– Профессор, – именно так, а не по имени-отчеству.

Именно так, равноправно, когда к названию должности прибавляют «мистер» в одном только случае, при обращении к президенту, а всех прочих служивых кличут коротко и просто: «губернатор», «сенатор», «конгрессмен»…

Наумыч мигом уловил Сережкино амикошонство, но виду не подал, а ждал, когда тот развернется во всю свою могутную ширь. И невысокий, подвижный, как бес, пляшущий на острие хайтек-прогресса, Сережка «развернуться» не преминул:

– Давным-давно Шиллер сказал: «Любовь и голод правят миром!» Насчет любви – фигня, ее время прошло, теперь «Азарт и голод правят миром!». Азарт таких, как Джобс, Возняк, Уэйн, Брин, Касперский, Маск – и голод семи миллиардов бессмысленных двуногих, вечных иждивенцев. А потому азартным приходится формировать потребности бессмысленных таким образом, чтобы те – в свое удовольствие – жрали и спаривались, но не мешали при этом менять мир к лучшему!

– Вы резки, юноша! – редко случалось Наумычу быть столь смиренным. И не морщиться при этом, а, скорее, «антиморщиться», то есть сменить привычно складчатую кожу лица на невесть откуда взявшуюся другую, совсем иного качества, облегающую его скулы и челюсти так же плотно, как перчатка – руку прелестницы.

Однако, увидев эту гладкость внезапно изменившегося лица декана, хорошо знакомые с ним сотрудники вспоминали почему-то не о прелестницах, а о том, чей он сын и чем именно прославился его отец…

Но ошибся бы тот, кто подумал бы, будто Наумыч на той лекции разгневался мгновенно. Нет, он казался невозмутимым, хотя там, где все еще бесперебойно, несмотря на возраст, стрессы и курение, работали сердце и легкие, возникла пустота. Появляющаяся, как правило, когда он вспоминал о стране, которую случайно подвернувшиеся возмездию трое мужиков оттащили на замусоренное кладбище истории.

Давно уже состоялся тот вынос тела, однако Наумыч все еще мучился, вспоминая, что агонизирующая страна иногда все же становилась привлекательной, как очень старая и очень уродливая леди, на лице которой вдруг проступают черты некогда хорошенькой мисс.

Вот и на лекции Наумыч припомнил, как в начале восьмидесятых пришла в Недогонеж телеграмма, в которой председатель правления корпорации DEC поздравлял «коллег» из недогонежского объединения «Электроника» с началом успешного выпуска так называемых рабочих станций… вполне уважительно, хотя и несколько иронично поздравлял.

То были по сути дела персональные компьютеры, которые объединялись в систему «мыслящих» единиц; то был прообраз современных «облачных вычислений» – а ехидство американского менеджера основывалось на том, что «железо» было слеплено по добытой нашими разведчиками документации. Программное же обеспечение – говоря по-современному коды – построчно разбиралось и улучшалось молодыми математиками, выпускниками недогонежского университета.

Гэбисты, особенно охотно совавшие свой нос туда, где творилось нечто, их мозгам недоступное, считали, что среди «кодеров» слишком много евреев, однако вынуждены были терпеть, подчиняясь предписаниям Политбюро не копаться, против обыкновения, в анкетах, поскольку «рабочие станции» военным нужны срочно.

Но телеграмма!.. О, это было ЧП! – и комитетчики, упреждая получение крепких пенделей за утечку секретной информации, предложили генсеку прополоть ряды офицеров Минобороны и технологов «Электроники». Однако не учли наличие в тексте телеграммы нюанса, польстившего самолюбию Брежнева: председатель правления, упомянул, поздравляя, что китайцам, укравшим документацию DEC тремя годами раньше русских, выпуск продукции наладить до сих пор не удалось.

И сказал тогда, миролюбиво причмокивая, бровастый генсек, которому, если по правде, обрыдло уже все, кроме охоты: «Штатники секреты свои просрали дважды – и ничего. И китаёзы вон обделались, но не больше обычного щурятся… Так что давайте-ка, лучше наградим всех причастных недогонежцев!»

Немного смешно гордиться подобным – подумаешь, подвиг, сумели в кратчайшие сроки передрать у американцев их передовую разработку! Но ведь тогда сумели, а сейчас и на это не способны! Но ведь мы сумели, а китайцы – нет, и немцы бы не сумели, и японцы, и французы… Значит, держались мы тогда недалеко от лидера! И ведь долго так было, с начала шестидесятых, когда, с отставанием всего лишь на полгода, создали на заводе в Таганроге настоящую интегральную микросхему на полупроводниках…

Но тут Наумыч, чтобы пустота в груди не стала совсем уж вакуумной, заставил себя отвлечься от воспоминаний и внимательнее прислушался к тому, что кричал Сережка, которого дважды повторенное «юноша» оскорбило донельзя.

– Объяснять историческое поражение нашей страны тем, что человечество, видите ли, зашагало куда-то не туда?! По-вашему, именно поэтому мы глотаем пыль на обочине?! Тогда попотчуйте нас заодно рассказами о таблице Менделеева в недрах Сибири и о том, как русофобы всего мира мечтают их захватить!

«Троцкий! – прогремело в голове у Наумыча. – Внешне непохож, но повадки, но энергетика – стопроцентная реинкарнация Льва!.. Вот бы отец удивился!»

Светлячок (прозванная так вскоре) смотрела на грозного декана с сочувствием – как на комика, который вот-вот сядет со всего маха в лужу, и поначалу это будет безумно смешно, но через две-три секунды придет понимание, какая адская боль прошила копчик бедолаги.

Гвидон поглядывал то на лектора, то на Сережку, и ясно было, что мысли друга он всецело поддерживает, но, случись ему их излагать, говорил бы с Наумычем тоном доброго властелина, расстроенного тем, что знаменитый звездочет и книгочей так неожиданно превратился в недоумка. Однако при этом называл бы бывшего мудреца не иначе как «досточтимый профессор».

А Джока словно бы смотрела фильм, сюжет которого удивительно согласован с последовательностью ее безукоризненных умозаключений:

– сейчас Наумыч прогонит Сережку вон… навсегда… то есть до экзамена;

– вечный изгнанник потребует создания комиссии, которая в угоду декану будет настаивать если не на двойке, то на трояке, чтобы надоевший всем мерзавец не получил диплом с отличием;

– однако престарелый факультетский гарант справедливости настоит на четверке – чтоб ни нашим ни вашим;

– а готовиться к экзамену они с Сережкой будут вместе, потому что у нее всегда самые толковые конспекты на всем потоке – и этот дополнительный шанс привязать его к себе еще крепче она не упустит;

– после экзамена, на котором его хорошо поимеют, он прибежит к ней плакаться по поводу идиотского устройства мира – и вот тогда…

Вывод: замысел стать его женой, возникший у нее еще в конце первого курса, когда «будущий муж», роняя слюну, гонялся за Светлячком (тогда еще просто Светланой), вполне реализуем!

Что и требовалось доказать.

И, будто бы прочитав мысли всех троих, Наумыч решил обойтись без образцово-показательной порки. Лучше неожиданный хук слева, тем более что Троцкий, слегка устав, на последних вдохах-выдохах произнес совсем уж запредельное:

– …Есть такое выражение «Врет, как очевидец». Но гораздо хуже, когда кто-то, не ожидая, что его поймают на слове, врет, как проповедник.

– Проповеди произносить не умею, – усмехнулся Наумыч, – а если б даже и умел, то вам, именно вам, проповедовать бы не стал. Цитировать Евангелие от Матфея, перед кем не стоит метать бисер, тоже не буду. Просто констатирую: наше с вами общение бессмысленно, а потому…

Ликующим стало лицо Сережки: он вынудил легендарного Наумыча стать банальным и изгнать дерзко мыслящего студента без права посещения. Чтобы потом, на экзамене, стараться, едва не выпрыгивая из идеально выглаженных брюк, завалить его.

– …а потому, – продолжил Наумыч почти ласково, – я запрещаю вам появляться на моих лекциях в течение всего учебного года. Но, учитывая вашу незаурядную одаренность и стойкое присутствие в базе данных Потанинского фонда, что, безусловно, делает честь нашему факультету, «отлично» на экзамене поставлю вам автоматически. При непременном, однако, условии вашего отсутствия и в этот день. Зачетку передадите с друзьями.

Выждал минуту. Удивленно посмотрел на Троцкого: ты еще не аннигилировал? – и взревел неожиданно:

– Ты слышал, что я сказал?! Пошел отсюда на хер!

«Британские ученые установили» – когда-то этой фразой любили начинать любую околонаучную дребедень. Но они действительно установили, что двое юных хищников одного и того же вида не могут примириться с существованием друг друга ранее, чем после хорошей драки. В нашем же случае, будто бы доказывая, что человек хищен в любом возрасте, неприлично долго живущий самец с пеньками зубов, стыдливо прикрытыми металлокерамикой, охотно ринулся в бой с юнцом, оскалившим вполне достойные уважения натуральные клыки. Повод для схватки нашелся бы всегда: воспевал бы, к примеру, Доктор Фауст полезность отдающих мистикой комплексных чисел или, напротив, обличал бы вредоносность невинных десятичных дробей, Троцкий все равно разразился бы наглым лаем, получил в ответ хриплый рык – и в бой!

Но в сказанном Доктором Фаустом был совсем уж оскорбительный для Троцкого нюанс: «пятерка» – словно бы брошенная в него перчатка. О, если б можно было хотя бы счесть ее символом вызова на дуэль! – так нет же, перчатка эта будто ворковала: «Возьми меня, малец, а то у тебя ручонка замерзла!»

«Экий он чувствительный!» – подумает иной читатель и, возможно, будет прав: времена нынче такие, что пощечины мы все чаще именуем шлепками[6], однако наш Сережка-Троцкий, подобно Троцкому Льву, своему прообразу, считал, что любой замах – это уже пощечина.

Доктор Фауст – Светлячку

Суббота, 21 Апреля 2019 года

Итак, я наговариваю это на айфон, стоя на балконе палаты люкс, приписанной к сердечно-сосудистому отделению.

Говорливая сестричка, готовая кокетничать даже с покойником (в разумных пределах, конечно!), поведала якобы по секрету, что такая палата в «их корпусе» всего одна, а во всех четырех корпусах клиники – две, и зовутся они просто: «первая губернаторская» и «вторая губернаторская».

Учти, только за деньги, даже только за очень большие деньги в такую не положат, нужно высочайшее соизволение – и я было возликовал, что мои научные достижения верифицированы так оригинально, но…

– Это вам как участнику войны. Отечественной… – в голосе сестрички было столько почтения к моей престарелости, что оставалось лишь добавить: «восемьсот двенадцатого года», однако честная девочка добавила другое:

– Тем более заплатили вы по максимуму…

Заплатил, как ты понимаешь, Троцкий. Я отнекивался, но он буркнул в обычной своей дружелюбной манере:

– Не несите херню! – из чего стало ясно, что он даже и не вынес вопрос о столь существенных затратах на совет директоров, а швырнул деньги со своей личной карты.

Сейчас он – знаешь ли ты это? – на приеме у кого-то из важных лиц Парагвая. Вместе с Виктором Меркушевым, бывшим моим дипломником[7].

А ты, если б узнала, что я в больнице, в «первой губернаторской», тут же начала бы гадать: а ну как «сердечно-сосудисто» захворает сам губернатор – не турнут ли меня отсюда вместе с моими воинскими заслугами? Но, во-первых, он спортивен и ему далеко до соответствующей степени износа; во-вторых, если все же даст слабину, то будет отправлен в Кремлевку; в-третьих, есть еще одна «губернаторская» и даже если она приписана к гинекологии, то губернатор, как и любое начальство, – сущность среднего рода.

Так что, не переживай, вспомни призыв из романса: «Уймитесь, волнения страсти!..»

Я уже говорил, что стою на балконе. Довольно зябко, апрель выдался нервный – его бросает то в жар, то в холод… На этом о погоде все, теперь надо о пейзаже, открывающемся с высоты ястребиного полета…

Помню, отец, отправляясь в очередную командировку, – как позже выяснилось, в Мексику, ликвидировать Льва Троцкого, – попробовал еще раз выступить в роли наставника, поскольку с испанским у меня, естественно (я не унаследовал его уникальные способности к языкам), ничего не получилось.

В тот раз он потребовал, чтобы я перенял у классиков русской литературы, особенно у Тургенева, мастерство в описании природы.

– Ты, конечно, эти страницы пролистываешь, ищешь места, где Ванька Таньку полюбил! – гневался он не на шутку. – Запомни: «Таньки» – это всего лишь одна из возможных приманок для нужных «Ванек»! Другое дело, если научишься видеть пейзаж, обращая внимание на неприметные, но важные детали. Умение их подмечать сделает из тебя хорошего разведчика, а уж умение толково использовать – признак высокого класса.

…Он был прав – я действительно «пролистывал про природу» и искал про «Ванек-Танек». Помнится, раздобыв академическое издание «Тысячи и одной ночи», предвкушал поллюционное возбуждение от описания знойных арабских страстей, да не тут-то было! Скука, доложу тебе, смертная, персонажи сказок занимаются черт-те чем, только не любовью, а когда все же ею, родимой, то описывается это чересчур поэтично: «Он ввел жилу сладости во врата разрыва…»

Слушай, но ведь запомнил! Даже сейчас повторил вслух, и в паху отозвалось что-то мужское – так едва уловимо пах (пардон за невольную игру слов!) давно пустующий флакон из-под вельможного одеколона «Шипр».

Итак, пейзажи… Нет, стоит все же завершить рассказ про отца… Однажды заметил, что он большинство страниц в «Озорных рассказах» Бальзака именно пролистывает, да еще и морщится, злясь на отсутствие чего-то, по-настоящему его интересующего. А потом вдруг раз! – и впился в текст. Как ты думаешь, в каком месте? А со сколькими женщинами он сближался во имя безукоризненного выполнения очередного задания, не знаешь? Вот и я не знаю, но подозреваю, что со многими, коль скоро из всех его жен (четырех или пяти, биографы до сих пор путаются) только моя мать не была связана с работой – и то, наверное, потому, что тогда у него и работы этой не было.

Ладно, неважно, поговорим о пейзаже.

Никакого буйства красок нет и в помине. Листочки едва проклюнулись, и в сегодняшнем неожиданном холоде производят впечатление сильно недоношенных, слишком ново рождённых – поэтому хочется разместить их в находящемся неподалеку перинатальном центре.

Несмотря на сумерки, воздух прозрачен и ничего от глаз человеческих не скрывает: можно рассмотреть любую выпуклость, трещинку и червоточинку на любом стволе, даже на самом неприметном и невзрачном, похожем на давно внедренного, но пока все еще «спящего» агента…

Чувствуешь, научился я таки разглядывать природу глазами разведчика! Жаль, отец не успел этому порадоваться…

Понимаю, ты привыкла к общению со мной в стиле «несостоявшийся прадед и его неслучившаяся правнучка», а болтающим «ни о чем и ни зачем» меня не знаешь… И злишься, оттого что я впервые, надиктовывая тебе послание, говорю не о любви, а черт-те о чем – так ведь, Светлячок, у меня всю жизнь не получалось описывать чувства, как же сейчас суметь?

Нет, все же чудовищно нелепо, что ты появилась на свет через шестьдесят четыре года после моего рождения!

Шестьдесят четыре года! Господи! Советский Союз, в вечном цветении которого я был когда-то уверен, просуществовал не намного дольше!

Ты опоздала на сорок пять лет относительно первой моей близости с женщиной.

Ты опоздала на десятилетия и даже не застала мое поколение, романтическое в служении любимому делу и давившее в себе мешающие этому служению чувства… А когда все же необходимо было о них сказать, то мы словно арендовали слова у поэзии.

У Пастернака, например:

Мне снилась осень в полусвете стекол,Друзья и ты в их шутовской гурьбе,И, как с небес добывший крови сокол,Спускалось сердце на руку к тебе…

У Цветаевой:

Вот и сошлись дороги,Вот мы и сшиблись клином.Темен, ох, темен час.Это не я с тобою, —Это беда с бедоюКаторжная – сошлась…

У Арсения Тарковского:

Когда настала ночь, была мне милостьДарована, алтарные вратаОтворены, и в темноте светиласьИ медленно клонилась нагота…

Или у него же:

В переулке твоемВ этот час непогожийЯ – случайный прохожий,Под холодным дождем,В этот час непогожий,В час, покорный судьбе,На тоску по тебеЧем-то странно похожий.

А я вот ни минуты не простоял у твоего дома – ни под дождем, ни под звездами. У нас не было ни одной ночи, не случилось ни одного свидания.

Даже стихи тебе никогда не читал, словно это помешало бы праведному отправлению функций мудрого наставника. Глупо – тем паче что всегда так увлеченно обсуждал бесконечные твои диссертации… Все же, видимо, прежде и полнее всего я – ученый. А любовь к живописи, к литературе и музыке – не хобби, конечно, но и не суть моя.

Может, кстати, поэтому некая размытость, постоянная высокоэнтропийность стихов Мандельштама меня от них отталкивала – при неизменном к ним же притяжении. Непонятно? Объясню. Я признаю, что

Все перепуталось, и некому сказать,Что, постепенно холодея,Все перепуталось, и сладко повторять:Россия, Лета, Лорелея… —

гениальные строки, но как ученый, как аналитик все же предпочел бы, чтобы перепуталось хотя бы чуть меньше, чем все – тогда и сказать, может быть, было бы кому.

Но когда рядом с ним, с великим вечным Пьеро, засвистела уже не семихвостка Карабаса-Барабаса, а всамделишные пули, он сразу же стал и посюсторонне, и потусторонне резок и четок:

Наливаются кровью аорты,И звучит по рядам шепотком:– Я рожден в девяносто четвертом,– Я рожден в девяносто втором…И, в кулак зажимая истертыйГод рожденья с гурьбой и гуртом,Я шепчу обескровленным ртом:– Я рожден в ночь с второго на третьеЯнваря в девяносто одномНенадежном году, и столетьяОкружают меня огнем.

…Так мало времени, так о многом нужно сказать, а я читаю стихи, чего ни разу не делал, когда возможностей и времени было – через край.

Ну не старый ли я мудак?!

Не сбрендивший ли «прадед твой»?

Но ты ведь привыкла к моим старческим причудам? Ты ведь даже находишь некое мазохистское удовольствие, прощая их? Сознайся, моя Сверкающая, моя маленькая хищница, так удачно обжившая джунгли империализма!

…Только сейчас сообразил: если что, то прилететь из Штатов на мои похороны ты не успеешь. Ждать ведь тебя не станут, никто не знает, что мы вот уже девять с половиной лет разговариваем с тобою постоянно.

По скайпу: до последнего года по вторникам и субботам, в московские 16:30; в последний год – только по субботам.

Мысленно: в любой другой день или любую другую ночь – как только понимаем, что сможем услышать друг друга вопреки всем законам физики…

И только те трое суток, что я провел в «первой губернаторской», из ритуала выпали – будто бы бесследно, будто бы насовсем. Мне это далось тяжело, – вот и вышел на балкон, чтобы выговориться…

Глава вторая, начинающаяся с того, что Доктор Фауст тосковал

Да, читая в 2008/09 учебном году свой знаменитый курс лекций по теории управления, которого студенты ждали, как измученные полярной ночью северяне ждут первого восхода солнца, Доктор Фауст не творил, как прежде, не парил, как раньше, а по инерции отрабатывал положенные учебным планом часы.

И тосковал.

Трудно поверить, будто человек, молодость и зрелые годы проведший в небезуспешных сражениях с невозможным, будто старик, за несколько лет сумасшедшей работы добившийся международного признания факультета экономики и управления Недогонежского университета, а в годы, когда все разрушалось, осуществивший строительство нового корпуса бизнес-школы, стал мысленно называть себя не иначе как дерьмом – однако именно так и случилось.

Почему – рассказ отдельный.

Сравнительно недалеко от Недогонежа в еще неширокий, но уже тихий Дон впадает живописная речушка с явно тюркским названием, ясно дающим понять, кто когда-то был хозяином этих мест. Там в советское время была расположена турбаза «Березка», никакому заводу или вузу не принадлежавшая, а потому предоставлявшая летний отдых народу не узко ведомственному, а бойкому, компанейскому, в основном молодому. Народ этот купался, загорал, пил, крутил романы – быть может, не черноморского накала, пусть вспыхивавшие и гаснувшие не как костры, но уж точно – как костерки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.