Дар Грома. Лошади в культуре индейцев равнин

Иллюстратор Игорь Ефименко

© Алексей Берков, 2022

© Игорь Ефименко, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0056-6729-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Прежде всего, лошади подарили нам возможность мечтать. Равнины – таинственное место, здесь ветры приходят на землю прямо с небес, здесь всё становится мистическим. Равнины всегда были местом для мечтаний, но с лошадьми они стали им ещё больше. Что-то случается с человеком, когда он получает лошадь в стране, где он может ехать куда вздумается; здесь весьма легко подняться к впечатлению, что живёшь в сказке.

Книга наследия американских индейцев.

В Новой Мексике, в прекрасных незабываемых местностях, вы чувствуете тот же гимн Востока… те же созвучия… великого прозрения и мудрости.

Николай Рерих. Наследие майя

Вступление

Мастерство индейских наездников их единение со своими пони стало поистине легендарным. Кто-то искренне верит в таинственные знания индейских шаманов, кто-то считает эти истории просто досужим вымыслом. Так кто же из них прав?

Увы, наверное, мы никогда не сможем восстановить полную и точную картину отношений индейцев со своими пони, тенденций развития конной культуры и распространения лошадей по территории Равнин. Представители европейской цивилизации начали интересоваться культурой индейцев слишком поздно, когда большая её часть уже исчезла под покровом времён, и, по большому счёту, они никогда не проявляли внимания к индейским лошадям и методам тренировок.

Фактически любая теория, опирающаяся на исторический материал, является всего лишь предположением, одной из возможных картин мира, но ни одна из них не может быть полностью достоверной. Предлагаемая теория рассматривает ещё одну точку зрения на вопросы о распространении лошадей, их влиянии на культуру и жизнь индейцев Равнин, а также отношений между человеком и лошадью. Но прежде чем приступить к изложению материала, мне бы хотелось внести некоторую ясность в то, что мы считаем историческим фактом и как следует к нему относиться.

Существуют два вида «исторических фактов». Первый – это свидетельство некоего наблюдателя, записанное им самим или с его слов, имевшее место в определённое время и в определённом месте. Второй – это вычисленное с помощью современных научных методов и сопоставлений некое событие или явление. Рассмотрим оба этих вида и оценим степень доверия к ним.

С одной стороны, «свидетельство очевидца» – один из самых ненадёжных методов получения информации, ибо сильно зависит от множества причин и условностей. С другой стороны, зачастую это единственный из доступных источников, так что игнорировать его не нужно, но и слепо доверять тоже не стоит.

Ещё менее надёжной кажется информация, полученная через третьи руки, то есть что-то вроде «мне говорили» или «я слышал». Обычно она обладает свойствами «испорченного телефона» и сильно зависит от мнения или понимания человека, ее передающего. В частности, мы имеем огромное количество противоречивых сведений относительно раннего распространения лошадей в том или ином регионе Северной Америки. Учитывая, что автор ни в коей мере не желал вводить читателя в заблуждение, мы всё же не можем полностью доверять полученной информации, поскольку отдельные частные наблюдения зависят от множества причин. В результате мы имеем, что, например, Кларк Уисслер видел множество лошадей и верховую охоту на бизонов у янктонаев уже в 1740 году, а Дэвид Томпсон в1794-м отметил, что первые лошади появились у них всего пару лет назад.

Ещё один факт: Верендье, описывавший территорию Дакоты в 1735—1743 годах, ясно дал понять, что к северу и к востоку от реки Миссури не было никаких лошадей, пока один из его сыновей не привёл двух животных в район канадских постов у Блэк Хиллс (Чёрных холмов). Лошади появились тогда только на южном берегу Миссури в деревнях манданов, которые купили их у «лошадиных индейцев», живших к западу от Блэк Хиллс. Однако есть свидетельства путешественников, утверждавших, что первые лошади имелись у манданов уже в 1690 году! Всего через десять лет после восстания Пуэбло. И в том, и в другом случае ошибка в пятьдесят лет. В чём же дело? А в том, что за период с 1740 по 1794 год среди лошадей янктонаев было несколько эпидемий, к тому же и суровые голодные зимы повлияли на существенное сокращение поголовья табунов, доведя некоторые бэнды до совершенно «безлошадного» состояния; а манданы получили первых лошадей от индейцев Плато или французов, но не смогли их сохранить. При оценке такого рода источников всегда нужно учитывать возможность того, что лошади могли погибнуть или быть украдены, или настолько истощены, что не в состоянии перевозить что-либо и т. п. Те же янктонаи в 1740 году охотились верхом на бизонов, в 1766-м передвигались и охотились уже пешком, а враги нападали на них верхом. Однако в 1770 году снова владели множеством лошадей.

Вместе с тем получение первых экземпляров животных ещё не предполагало наличия конной культуры. Эти лошади, как правило, являлись предметом роскоши и признаком высокого положения в племени, но не более. Часто они гибли, не внеся каких-нибудь изменений в жизнь индейцев. Например, у индейцев чокто лошадь появилась в 1690 году, а её участие в повседневной жизни и вхождение в культуру произошло лишь через сорок лет, когда чокто осознали полезность этого «транспортного средства». Исключением из этого правила могут являться племена, жившие в непосредственной близости от торговых путей и имевшие постоянный приток лошадей с самого начала их появления. Таковыми были апачи, жившие в районе Санта Фе, а также племена шошонов, команчей, кайова, неперсе, кроу, черноногих, плоскоголовых и кутене. Поэтому, когда мы говорим о появлении первых лошадей у того или иного племени, то в одном случае речь идёт уже о начале формирования конной культуры, а в другом – лишь о появлении первых экземпляров. В последнем случае мы не знаем (за некоторыми исключениями) точного времени начала формирования конной культуры и предполагаем, что оно началось лет на сорок-пятьдесят позже. Распространение же лошадей к востоку и северо-востоку Великих Равнин, и формирование конной культуры индейских племён этих регионов происходило значительно медленнее, в период 1740—1790 годов.

Возьмём ещё один пример: в 1724 году французский исследователь де Боржмон обнаружил в нижнем течении Миссури племя канза, «перевозящее пожитки на спинах своих женщин и собаках травуа». Из этого можно было бы сделать вывод, что в этом регионе лошадей ещё не было, но через пару дней де Боржмон встретил апачей падука, имевших к тому времени очень большие табуны и считавшимися прекрасными наездниками. Падука широко использовали лошадей на протяжении уже почти ста лет! Два племени разделяло всего несколько миль, и столетний опыт конной культуры. То же самое могло происходить даже с несколько отдалёнными друг от друга бэндами одного племени. Разные бэнды могли иметь неодинаковое количество лошадей. Скажем, разница во времени получения лошадей между санти сиу и янктон сиу составляла восемьдесят лет, а между пауни Канзаса и Оклахомы – около ста лет! Стоит отметить и тот факт, что перевозка вещей на собаках, несмотря на обилие лошадей, практиковалась индейцами даже после 1860 года, то есть до самого резервационного периода.

Мало того, очевидец мог отметить в своих записях лишь то, что его удивило или бросилось в глаза. Оценка эта чисто субъективна. Например, описание одного из лидеров племени плоскоголовых по имени Маленький Вождь зависит от того, чей дневник вы читаете: он предстаёт перед нами то высоким, то низким, то толстым, то худым, то старцем, то человеком средних лет…

Также часто встречаются погрешности в числительных. Когда мы имеем дело с единицами, то это не страшно, но когда речь идёт о тысячах, то ошибки довольно велики. Причём данные, касающиеся численности индейских лошадей того или иного племени в одно и то же время, но взятые из разных источников (например, индейских агентов, самих индейцев или путешественников и сторонних наблюдателей), могут сильно различаться. Например, в случае с индейцами кри невозможно узнать точное количество имевшихся у них лошадей, поэтому мы вынуждены опираться на данные, полученные от самих индейцев. Так, информаторы более раннего периода утверждали, что их племя «хорошо обеспечено лошадьми», в то время как их потомки говорили лишь о «немногих», а в некоторых случаях настаивали, что эти «немногие» стоили целое состояние. Более того, после 1790 года среди лошадей кри бушевала не одна эпидемия, так что точно невозможно сказать – насколько изменилась их численность.

Многое зависит также от интерпретации имеющихся свидетельств. К примеру, в 1834 году знаменитый художник и исследователь Запада Джордж Кэтлин описал использование собак травуа у команчей, владевших самыми огромными табунами и считавшимися лучшими наездниками на территории Равнин на протяжении уже двух веков! Если этого не знать, то можно было бы сделать вывод, что команчи ещё не пользовались лошадьми, а перевозили вещи на собаках. В отличие от команчей, пауни около ста лет не вводили лошадь в повседневную жизнь, используя её только для военных целей.

Что же касается свидетельств самих индейцев, то именно здесь имеет место получение информации через третьи руки. Зачастую мы не можем полагаться на индейских информаторов, поскольку данные часто меняются не только с течением времени, но и от человека к человеку. Например, многочисленные свидетели 1809—1870 годов описывали гон бизонов как бег «по ходу солнца» в специально построенном бизоньем коррале. Однако один из информаторов племени черноногих, родившийся около 1900 года, считал вращение солнца абсурдом. Он же упорно отрицал, что его племя когда либо ело собак, но у этнографа Кеннета Е. Кидда имелись данные о заимствовании этого обычая от сиу. В абсолютном большинстве случаев индейцы очень плохо помнили события, отстоящие от них по времени более чем на пятьдесят лет. Чем глубже в историю, тем фантастичнее и невероятнее становились в их умах «дела давно минувших дней», часто сливаясь с мифами или обретая мифологическую форму. Увы, но зачастую это так!

Второй источник информации, как правило, относится к археологии.

Например, по количеству костей при раскопках в древних деревнях пауни можно сделать вывод, что это племя не сильно зависело от охоты на бизонов, но это будет не совсем точно. Дело в том, что сезонная охота на бизонов производилась загонным способом (испуганное стадо просто направляли в сторону какого-нибудь утёса, где животные падали вниз, ломая себе шеи и спины) вдали от деревень, и доставка мяса домой была трудоёмкой.

Индейцы прекрасно знали анатомию животного, поэтому в деревню транспортировали не туши, а тщательно срезанные с костей куски, а то уже и провяленное мясо. Поэтому количество костей в деревне оказалось гораздо меньшим, чем можно было бы предположить. Кроме того, пауни жили в стационарных поселениях и следили за санитарным состоянием своей территории, прекрасно зная, что гниющая плоть способна вызывать болезни.

Кости, которые не использовались в качестве инструментов или оружия, как правило, сгрызали собаки или степные волки. С другой стороны, пауни, в ранний период действительно мало зависели от бизонов просто потому, что удаление от родной деревни на большое расстояние было не только утомительным, но и опасным делом – люди были почти беззащитны перед военными отрядами враждебных племён. Из этого можно сделать вывод, что археологические находки крайне редки, зачастую не обладают достаточной точностью для серьёзных утверждений и временами могут служить лишь косвенным подтверждением какого-либо свидетельства.

Другими словами, фактически невозможно точно сказать, что именно в таком-то году, в таком-то месте данное племя получило своих первых лошадей. Мы располагаем только некоторыми отрывочными данными, относиться к которым следует критически, по возможности проверять и сравнивать с другими источниками, и всегда держать в голове предполагаемую поправку на пятьдесят лет.

Теперь по поводу археологических раскопок, музейных коллекций и исторических фотографий.

Представления, составленные о различных культурах по результатам раскопок, то есть памятников, оставленных этими культурами, временами очень далеки от реальности. Фрески и каменные сооружения могут хотя бы частично уцелеть, летописи и иконы, даже если сгнивают или сгорают, могут быть переписаны, и дойти до потомков. Но как быть с тем, что не хранится в храмах, а создаётся в степных или лесных урочищах, гниёт в земле? Часто пропавшее считается несуществующим. А если у народа нет письменности, нет каменных сооружений и хранилищ? Если все его произведения – это творения души, обретающие лишь условно материальную форму (например, танец или стих, история, не записанная на носитель), выражающиеся только в поведении и отношении? Доказать их существование невероятно сложно.

Мундштуки, шпоры, арапники находят при раскопках или продают белым исследователям нуждающиеся в деньгах потомки древних кочевников, сами почти забывшие о деяниях своих предков. Эти вещи попадают в музеи. Но туда не может попасть доброта, доверие или свобода. Если индеец ездил на своём коне без уздечки, доверяя лишь нерушимой дружбе с конём и тому, что лошадь понимает его, как человек, он не может ничего оставить потомкам, кроме легенд, да и то, если они их не забудут.

На протяжении исторического периода с XVII по XX век менялись не только методы работы с лошадьми, их роль в культуре и жизни индейцев, но и используемое снаряжение. Говоря о конной культуре, мы, главным образом, имеем в виду период её расцвета, то есть временной промежуток с начала XVIII века до середины XIX столетия – около ста лет, хотя некоторые племена были знакомы с лошадью приблизительно 300 лет. Почему именно это время? Потому что индейцы уже полностью адаптировались к новому для них животному и начали самостоятельный путь развития, с одной стороны, и не были подвержены такому сильному влиянию белой цивилизации, как во второй половине XIX века, с другой. Особенно это касается племён Северных Равнин, влияние на которые со стороны белого человека, во всяком случае, что касается лошадей, было минимальным.

Что же имеется в распоряжении исследователей для установки исторической достоверности? В исследованиях мы нередко опираемся на музейные коллекции, но всегда надо помнить следующее: большая часть образцов, представленных в музеях и каталогах, принадлежат к позднему периоду и довольно грубы по исполнению. Дело в том, что если уровень мастерства индейских всадников и их способность эффективно общаться с лошадьми были существенно выше, чем у белых поселенцев, то уровень производства снаряжения был заметно ниже, главным образом из-за отсутствия необходимых станков, инструментов и некоторых технических знаний. А в музеи чаще всего попадали вещи, с которыми легче расстаться.

Кроме того, у индейцев был обычай: после смерти владельца уничтожать всё его имущество. В старые времена этот обычай соблюдался особенно строго, поэтому огромная часть ценных вещей до нас не дошла, а те, что найдены при раскопках, находятся обычно в очень плохом состоянии: кожа и дерево недолговечны.

И, наконец, даже в одном племени уровень его членов сильно разнился. Хотя большая часть людей хорошо ездили верхом, потому что это было необходимо, но количество специалистов высокого уровня, как по уровню общения с лошадью, так и по уровню лечения лошадей или производства амуниции, было невелико. А также известно, что далеко не все племена были одинаковы по уровню общения с лошадью и производству амуниции. Например, самыми искусными наездниками считались команчи, а самыми плохими – ассинибойны и кри. Самыми известными мастерами в изготовлении сёдел были восточные апачи и навахо, а на Северных Равнинах большинство сёдел были грубыми, хотя временами встречались и очень красиво отделанные. В то же время индейцы Южных Равнин и Юго-Запада часто использовали «железо», а индейцы Северных Равнин почти до середины XIX века не пользовались металлической упряжью.

Теперь об исторических фотографиях. Фотография появилась во второй половине XIX века, то есть ко времени упадка индейской культуры. Для нас, жителей индустриального века, считается само собой разумеющимся доверять запечатленным на пленку кадрам. Мы полагаем, что реальность была именно такой, в том числе и до появления фотографии. Но это не так. Во-первых, фотографы зачастую старались запечатлеть на пленку лишь то, что привлекало их внимание, то есть было не совсем обычным (хотя, конечно, имеются кадры вполне реальной жизни того времени). Во-вторых, распространение фотографии совпало с активной экспансией американских поселенцев на территории к западу от Миссисипи. Но то, что предстало их глазам, а так же объективам фотоаппаратов, уже не было похоже на то, чем была эта территория даже 50 лет назад. Горы, леса и прерии остались те же, индейцы все так же носили орлиные перья и одежды из шкур, внешне мало что изменилось, и это ввело в заблуждение. На самом деле, на фото мы видим не реальных индейцев времён расцвета конной культуры, а их деморализованных потомков из резерваций периода упадка индейской культуры в целом, хотя они и носят боевое оперение и шикарные одежды. Фотографы, работавшие на Диком Западе, запечатлели лишь увядание индейской культуры: конец индейских войн и начало резервационного периода. Материальные предметы в данном случае сохранились намного дольше, чем дух и идеология «диких» предков загнанных в резервации индейцев.

Во второй половине XIX века, когда войны с индейцами стали постоянными, армия США поняла, что легче лишать индейцев пищи и возможности передвигаться, чем воевать с опасным и неуловимым противником, то есть истреблять бизонов и индейских лошадей. Если об истреблении бизонов известно давно, то факты уничтожения лошадей долгое время оставались без внимания исследователей, хотя их никто не скрывал. Просто представления белого человека о бизоне, как об источнике пищи, одежды, укрытии и т.п., не позволяли ему сравняться по значимости с «вьючным животным». Но индейцы, считавшие лошадей своими близкими друзьями и помощниками, были другого мнения, и об этом прекрасно знали офицеры армии США, приказывавшие уничтожать индейских лошадей сотнями и даже тысячами. Особенно этим прославился «герой Запада» генерал Нельсон Майлс по прозвищу Медвежий Мундир. Прекрасно обученные боевые пони гибли вместе с тысячами других лошадей. Например, команчи группы квахади, насчитывавшие всего около пятисот человек, владели табунами в пять тысяч лошадей, а после разгрома в 1875 году им было разрешено оставить всего одного пони на семью. Остальные были розданы вражеским скаутам или расстреляны прямо на глазах потрясённых команчей. А ведь их лучшие лошади погибли ещё раньше.

Ситуация постоянного военного и социального напряжения, тотального уничтожения лошадей и специалистов по общению с лошадьми и изготовлению амуниции (лучшие из них были люди довольно видные, они ходили в дорогих ярких одеждах и, соответственно, гибли первыми при атаках армии) привела к упадку лошадиной культуры. Боевого пони могли убить в следующем же сражении, воспитывать его было некогда и некому – все мужчины становились воинами, чьим долгом было обеспечить выживание племени, и заниматься «высоким искусством» было незачем. Как следствие, к концу XIX века, то есть ко времени окончания индейских войн, многие индейцы Равнин ездили верхом с использованием «железа», а их сёдла были далеко не лучшего качества. В начале резервационного периода нищие и голодные индейцы продавали их в музеи, именно эти экземпляры мы сейчас и наблюдаем.

Установить истину можно лишь используя (хоть и в несколько урезанном виде) сравнительный и критический анализ имеющихся фактов: археологических, исторических записей, музейных экспонатов, работ художников и путешественников того периода, рисунков, легенд и воспоминаний индейцев, отчётов и записок первых поселенцев и т. п. Лишь тщательно сопоставив и проанализировав все данные, отбросив стереотипы и предвзятые мнения, можно восстановить картину канувших в Лету времён.

Приведённые в этой книге данные, разумеется, небесспорны. Я лишь пытался создать общую картину распространения лошадей и их роль в мировоззрении, культуре и укладе североамериканских индейцев прошлых веков. Здесь отражены общие тенденции и некоторые выдающиеся случаи общения с лошадью представителей племён, создавших образ американского Запада, чьи отголоски дошли до нашего времени.

Влияние лошадей на культуру и образ жизни индейцев

Охотничьи культуры Западных Равнин периода до 1600 года известны мало, но, скорее всего, они были схожи с охотничьими и собирательскими культурами к западу и северу от Равнин. Валдо Р. Ведел обращает внимание на то, что народы культуры фолсом в Нью-Мексико были пешими кочевыми охотниками. В Канзасе и Небраске также была развита кочевая культура, не имеющая лошадей. В Юте были найдены остатки кочевых поселений, не занимавшихся земледелием и существовавших только за счёт охоты и собирательства. В качестве транспортного средства они использовали собак, запряжённых в небольшие волокуши, охотники ютились в маленьких типи из шкур бизонов. Эти культуры были малоразвиты, а их элементы слишком рассеяны, чтобы говорить о каком-то едином центре. Ближайшими к данной территории были культурные центры пуэбло на Юго-Западе и оседлых племён долины Миссисипи.

Денхарт обращает внимание на одно обстоятельство: в конце XVI века, самом начале появления одичавших лошадей, многие племена Мексики считали их видом оленей и благополучно на них охотились. Так сперва поступали и индейцы Равнин – насколько известно, ни одно племя не ловило и не одомашнивало мустангов без предварительного знакомства с домашней лошадью. На самом деле индейцы не очень любили ловить мустангов. Скорее это была вынужденная мера, если племя теряло лошадей в случае эпидемии или нападения врагов, если поголовья своих табунов не хватало, если требовалась темпераментная и выносливая лошадь или если молодому человеку хотелось продемонстрировать свое уникальное умение. В последнем случае молодые люди обычно предпочитали отправляться на тропу войны.

Племена Северо-Западных Равнин вообще ловили мустангов очень редко, потому что занятие это было трудным, а дикая лошадь, даже если её приручали, всё равно никогда не становилась такой, как выросшая среди людей. Но мустанги давали хорошее потомство и, кроме того, их не нужно было покупать, поэтому племена других районов Равнин всё же занимались этим. Мустанги, прирученные индейцами Северных Равнин в XVIII веке, были потомками лошадей угнанных или сбежавших из испанских поселений Нью-Мексико и Техаса веком ранее. Но приобщение индейцев к конной культуре шло не по путям миграции мустангов, а по торговым тропам, от одного народа к другому, к тем, кто был готов воспринять испанское учение о новом животном. Так что индейская конная культура начиналась не с диких мустангов, которых было тяжело поймать и ещё тяжелее приручить, а с одомашненных лошадей, получаемых от испанцев или племён-посредников. Большой вклад в это внесли торговцы-полукровки, позже получившие название «команчерос».

После 1600 года влияние испанцев в районе современного Юго-Запада США (В дальнейшем мы будем придерживаться современных названий, если они не обозначают другое) стало настолько сильным, что привело к новому витку его развития и резкому воздействию на прилегающие пространства Равнин. Испанцы предложили индейцам много замечательных вещей, которые те нашли полезными или красивыми: железо для инструментов, оружие, стеклярус и бисер, металлическую посуду… Но самым драгоценным приобретением оказалась лошадь. Получение лошадей охотничьими племенами Равнин имело совершенно неожиданные последствия – к востоку от южных склонов Скалистых гор возник высокоактивный культурный центр. На фоне бурного роста этой культуры практически отсутствовали какие-либо изобретения или же они были крайне редкими, однако в изобилии присутствовали всевозможные заимствования, переделывания, комбинирования уже ранее существовавших элементов. И всё же это была новая культура, и распространилась она по всем Равнинам.

Это был тот самый культурный центр, в котором развились военное снаряжение, навыки, тактические приёмы, на базе которых в более поздний период выработалась характерная церемониальная, организационная и декоративная надстройка так называемой «типичной» культуры Равнин. Введение лошадей в жизнь обитателей Равнин изменило все культуры. Некоторые племена даже оставили свой оседлый образ жизни, чтобы стать кочевниками быстрее, чем проходит жизнь одного поколения!