Дети пустырей

Глава 1 Риллимен

Железобетон в моих жилах.

В глазах блеск больших городов.

В руках моих автомобили,

что летят по дорогам вновь и вновь.

Мне лень перекроить самого себя.

Мне жаль, что я неродивое дитя.

Мне плевать! Не плевать?!

На судьбы сотен, тысяч людей.

И очень больно вспоминать,

как среди домов гонял свою тень.

Никотин, алкоголь, бесконечные драки.

Вот, что на улицах моих.

Люди стали жить, словно волки, как собаки.

Делят всё. Нет своих…

Интересно, что может делать парень в восемнадцать лет. Просто беззаботно жить. С совсем еще пустой головой и большими амбициями. Еще не подрезанными крыльями и завышенным самомнением.

Так было и сегодня.

Проснулся. Съел все, что успел схватить с кухонного стола за время трех коротких перебежек от кровати до санузла. Вбежал обратно в комнату, чтобы порыться в ворохе мятых футболок, свитеров и джинсов, и наспех разложил по карманам телефон, кредитку, флэш-карту и мелочь. На ходу вспрыгнул в старые кеды и выбежал в обшарпанный подъезд панельной двенадцатиэтажки.

Уже подпрыгивая к лифту, понимаю, что никакая кабина не приедет. На ходу уминая остатки бутерброда, я начинаю преодолевать один лестничный марш за другим. На паре площадок у окон стоят соседи в обычном отрешенно-сонном состоянии и курят.

На бегу продолжаю изучать настенную живопись моих сверстников. Маркерами начирканные бранные словечки и неандертальского уровня рисунки.

На площадке четвертого этажа с утра пораньше уже трутся один из моих приятелей со своей девчонкой. Быстро обменявшись рукопожатиями, я продолжаю спускаться и вот уже стою у подъезда. Немножко отдышавшись, и почувствовав, как футболка впитала пару капель пота в районе лопаток, поворачиваю влево и шагаю вдоль дома.

Как здорово, когда наступает суббота. Не надо идти на учебу. И с утра уже встаешь с большим желанием, а вовсе не отвращением и пониманием собственной никчемности.

Ты часто подмечаешь, чем живут подростки, нет, а я да. Мне это нравится. Сидишь где-нибудь на спортивной площадке или на гаражах, наблюдаешь. Неважно где, да хоть рядом. Они чешут о своём, а я смотрю, что вокруг творится.

Да ладно, подростки. Меня все интересуют. Есть у меня такая странная, дурная привычка, наблюдать за разными людьми. Интересно абсолютно все, мимика, жесты, как ругаются и мирятся, спорят, бегут, ревут, смеются, как выходят из магазинов, как закрывают багажник машины и вся прочая ежедневная бытовая суета.

Мне сейчас восемнадцать, почти восемнадцать, думаю, что скоро в армию. Так что на учёбу, как и многие из моих сверстников практически забил. Ну да ладно, ближе к делу.

Эта история все же про моего друга, нежели про меня. Хотя все так перепутано и сплетено, что не разобрать порой, про кого больше. У нашей дружбы много лет истории по меркам возраста, но расскажу я именно об этих нескольких месяцах.

У меня хоть родители есть. Матушка в отделе снабжения одной небольшой конторы трудится, а отец, как говорится, гайки крутит в автосервисе. Брат мой старший, просто балбес, где-то шарахается постоянно с дружками на тачке. От армии откосил, месяц работает, три бездельничает, даже квартиру снимать не хочет.

В двадцать семь лет с родителями и со мной живет, мне просто смешно. Тупой иждивенец, как пробка, в общем. Отец регулярно мне говорит, чтобы я не шел по стопам брата. Он и матери так говорит. Пару раз слышал ночью их разговор на кухне, что-то вроде, лишь бы Костя толковее получился.

А вот Гаврила, мой друг. Он, по сути, сирота. При живом отце. Если честно, мне кажется сейчас таких же, как он, не одна тысяча в нашей стране. Матушку он не любит вспоминать, вроде как пьяная угодила под машину, возвращаясь с очередным фанфуриком из аптеки. Отец его был в молодости спортсменом, но в итоге проиграл все возможные соревнования, поругался с тренером. А потом на стероидах сдулся и скуксился. После смерти второй жены, матери Гаврилы, он тоже начал спиваться. Теперь дядя Паша, уже просто стандартный алкаш-деградант, как я их называю.

Ах да, на самом деле у Гаврилы еще есть брат и сестра, по отцу, от первого брака.

Брат по контракту третий год служит в армии, где-то далеко, видимо без разглашения. Даже сам Гаврила толком ничего не знает, хотя может просто держит язык за зубами. Здесь у него осталась бывшая жена и сын, любимый племянник Гаврилы, Руслан, которому уже шесть. Хотя у него оба племянника любимые.

А сестра замужем за каким-то неадекватным типом гораздо старше ее. Он шабашит изредка каменщиком, а все заработанное пропивает. Приходит домой и мутузит Маринку. А она ушла бы, да куда уж там, ребенку три года, молодая и глупая была. Вот и попала, как и многие другие, в этакий замкнутый круг обстоятельств. Не к отцу же, забулдыге, идти, как она говорит. Сейчас много таких, работают, тянут и ребенка, терпят мужика и не могут найти правильный выход.

Вообще-то Марина хорошая, насколько я могу судить об этом. Она ведь только и заботится о Гавриле. Стирает, кормит, когда он изредка забегает, так-то он вообще дикий, колючий, как она говорит.

Я уже подхожу к углу дома, когда замечаю Гаврилу у одного из гаражей, напротив последнего подъезда. Он как обычно в демисезонной куртке на меху с капюшоном и затертых серых джинсах. Он весь в отца пошел. Для своих семнадцати лет довольно высокий, крепкий, с широкими плечами и длинными мускулистыми руками.

Гаврила и ненавидит, и любит отца. Плохо понимает, вот это уж точно.

– Здорово, Костыль, – басит хрипловато он мне.

Я подхожу и жму руку.

– Привет, Гав. Чего такой хмурый? С батей опять поругался?

– Да пошел он. Как обычно пьяный заявился, давай жизни учить. Чего-то лечит, лечит, половину слов вообще не разобрать. Одни пьяные понты. Пришлось в подъезде спать. Все равно же лучше, чем идти домой и получать люлей от этого алкоголика.

– Чего не позвонил? – искренне спрашиваю я.

– Да, ладно. Тебе тоже напряги от предков ни к чему, брат. Погнали на оптовые базы, немного пошабашим у коммерсов разгрузкой.

– Это дело, Гав, – отвечаю я и иду за другом.

Мне почти на полтора года больше и все же я частенько слушаю его, хоть и младшего. Он, как бы, лидер по натуре. Так и сегодня не произошло исключения, я просто без споров последовал за ним.

Мы проскочили между гаражами и небольшим офисным центром, прошли большой, заросший тополями двор и вынырнули на улицу, идущую вдоль дороги. Впереди и справа замаячили россыпь пятиэтажек. У ближайшей, почти у самого входа в обычный продуктовый магазин, сидели местные олигархи, бабули – торговки.

Едва мы поравнялись с ними, как одна из них сразу, словно впилась в нас взглядом. Остальные тоже прекратили сплетничать и настороженно следили за нами.

– Чего вытаращились? – дерзко рявкнул Гаврила, – людей не видели?

– Иди отсюда, сопляк! – тут же взвизгнула та, что сидела ближе всех к нам, – Ходят, бродят беспризорники. Товар воруют.

Продолжила она, обращаясь больше уже к подружкам, нежели к нам.

Я даже не успел остановить Гаврилу и не ожидал от него.

– Сама ты воруешь! – рявкнул он, – тебе моя одежда не нравится!

Бабулька замолкла, то ли от наглости его, то ли осмыслив мгновенно суть скандала.

Гаврила же наоборот, начал разгон.

– А вы что смотрите!? Извините, не в той семье родился. Неправильно выбрал утробу. Не ту спичку вытащил на собрании «головастиков».

Бабки начали совестливо опускать глаза и делать вид, что поправляют товар, а я начал тянуть друга за рукав куртки.

И ведь он в чем-то прав. Пусть у него затасканная одежда, но почему вдруг такие суждения. Он ведь не мечтал, что подрастет и будет видеть регулярно глаза взрослых, брезгливо отводящих взгляд и резко меняющих траекторию своего маршрута. Просто кругом шаблонные люди, я так думаю.

– Забей, Гаврила. Что с них возьмешь, стереотипные старушки. Если б у них свои мозги были бы, не сидели бы с носками и семечками сейчас у магазина. Были бы мозги, они бы накопления не в МММ вложили, а в золото или ВсетащимПром.

– Ты вообще про что? – недоуменно взглянув на меня, пробурчал Гаврила и неожиданно свернул к светофору.

– Я тебе в принципе объясняю. Вот они недовольны тобой, мной. Но они же сами выбрали президента, который их обманул, всех опрокинул, всё развалил, западную грязь к нам пустил. Сами наивно доверились, страну развалили. И вместо того, чтобы восстановить, порядок навести, просто опустили головы. Как терпилы теперь живут. Мы ведь уже второе поколение, которое растет в этой грязи.

– А кто первое? – с усмешкой спросил вдруг Гаврила.

– Ничего смешного. Твои и мои родители и есть первое поколение. Они вдоволь грязи хлебнули. Гуляй, тварь, по России, превращай нас в отморозков, вот вся фишка. Вот смотри, булки с котлетой, это ведь тоже часть этой грязи. У нас тоже эта грязь открылась в соседнем районе. И большинство ест, ведется на рекламу. Ладно, хоть мы такое не едим. Попросту и денег у нас немного, мы же не столичные или как некоторые благополучные. И когда с трех лет слышишь с самого утра маты, базар про деньги, про беспредел. Да, папа и мама хотят, чтобы в такой атмосфере и обстановке мы выросли воспитанные, культурные и образованные. Мы же только родились, когда власть поменялась. Ладно, хоть следующий нормальный пришел к власти.

– Господи, Костыль. Хватит философствовать! Опять начитался пропаганды.

Я уже не мог остановиться. Потребность поделиться мыслью, как обычно переборола здравый смысл не досаждать.

– Ты понимаешь, что у нас нет идеалов, незримых идолов, как у прежних поколений?! Как это было у наших советских родителей. Мы отмороженное поколение, мы и сами это в душе признаём, знаем всё, мы ведь не тупые, в конце концов. И у нас не было чистого и беззаботного детства. Это для нас боль. А как иначе. Они ещё хотят, чтобы мы другие были. А ты знаешь, почему бабки такие агрессивные, да и ты тоже?! Ты знаешь друг, что больше всего люди прячут? Боль, правда, боль. Им, например, больно осознавать правду, свои ошибки.

– Да и х…, с ними, со всеми. Ты лучше слушай, Костыль, что вчера произошло. Я уже сутки на ганашнике. Какие-то левые на районе покуражились. А теперь местные старожилы на нас бочку катят. Парни уже в курсе завязки, уже даже приметили одного на Крестинского. Неспокойно у меня на душе, но зато вяжется канитель хорошая.

– Оно тебе надо, Гав?! Может, перестанешь лезть в каждую непонятку?

Гаврила насупился и отвернулся, и тут же громко захрустел подошвами ботинок по щебенке. Мы приближались к разномастным складам на Титова. Я тоже решил больше не доставать друга и плелся, чуть позади.

Справа загудел и неторопливо проехал мимо железнодорожный грузовой состав. Продолжали плестись по узкой и изрядно разбитой дороге, многочисленные машины.

Мысли роились в моей голове и не отпускали. Все не отставала навязчивая идея о том, что наших родителей обманули, впрочем, и неудивительно это казалось. Несложно обмануть людей, не читающих развивающие кругозор, умные книги, не имеющих собственного мнения, а смотрящих ток-шоу и за пятьсот рублей продающих свой голос на выборах.

Зато все думают, что все знают. Бла, бла, бла. Ну как вообще может народ не разбираться, что вы! Народ, который знает, как правильно руководить США, Китаем и Евросоюзом, который знает, как решить проблемы глобального потепления. Который знает, кто виноват в многолетних неудачах своей футбольной сборной и как это исправить. Знает, какого именно министра посадить и почему вдруг реформы хромают.

Так же и с подростками, вроде нас. Одна лишь ругань и осуждение. Ведь всех заботят лишь шкурные интересы. Откуда берутся такие гоблины, нелюди. Вообще-то не из космоса, пробирки и не американцы присылают экспресс-почтой. Это порождение общества, по сути, ваши дети. Сейчас на улице вы осуждаете подростка за аморальное поведение, а дома такого же растите. Вы точно таких же хулиганов воспитываете, и еще удивляетесь, откуда. Ваше порождение. Вы шкурные интересы свои отстаиваете, сами не лучше и воспитываете свои копии. Их шкурные интересы думать о своих надобностях. Вот и все. Вы не умеете быть настоящими людьми, живете без сочувствия, полны цинизма и алчности. И воспитываете свое подобие. Просто чаще необходимо в зеркало смотреть и не для того, чтобы свои силиконовые гудки рассмотреть, полюбоваться, а чтобы задать вопрос. А чем я лучше. А правильно ли живу, поступаю с ближним своим. Вы ругаете подростков, а сами лучше? При виде большой лужи многие вообще впадают в ступор. При виде упавшего на тротуар или на остановке старика, большинство граждан включают дурачка, и торопливо удаляются. То же самое и с благотворительностью. Как денег на операцию ребенку собрать, нет, это вас не касается. Как машина врезалась, так надо, оказывается, отбежать на двадцать метров, а не помочь. А если загорелась с людьми внутри, так не вытащить, а снимать на телефон и выкладывать в свою убогую страничку в интернете, чтобы прославиться. И после этого кто-то хочет, чтобы по щелчку пальцев выросло адекватное, человечное поколение.

Глава 2

Бездомный бог

Белые мухи летят.

И звучит это, как пророчество.

В снежинках чьи-то души спят.

Прячут в них люди своё одиночество.

Ровным слоем ложится снег

И закрывает раны на асфальте.

Заканчивает время зимнее свой бег.

Пробивается по грязи снежное пенальти.

Мягкое белое одеяло расстелилось.

И уснула под ним природа.

Со временем в проблемах сердце определилось.

Забыть? Уйти? И всё такого рода.

Белое безмолвие окружило город.

И похоже все на сказку новую.

Жизнь начинает другую народ.

Очистил снег и души наши, и больную голову.

Мы с Гаврилой разные. Он иногда самоуверенный, даже порой слишком наглый. Прямолинейный, и вовсе даже не потому, что прав, это больше наглость. А я наоборот, рассудительный, временами читаю нравоучения, в том числе и ему. Слишком правильный, как друг мне говорит, и порой даже занудный, сильно занудный.

В этом году конец марта выдался довольно теплый, и еще вчера дул холодный пронизывающий ветер и по улицам носило снег, а сегодня уже припекает солнце, штиль и местами, особенно над теплотрассами из земли полезла трава, мать-и-мачеха.

Для меня это вообще благодать. Просто я люблю, не знаю почему, частенько пройтись вдоль промышленной зоны на Вторчике, посидеть на каком-нибудь безлюдном пустыре в районе заводов, совсем рядом с трамвайными путями.

Люблю просто смотреть по сторонам, наблюдать за прохожими, слушать стук трамвайных колес, а больше всего нравится смотреть на старые, грязно-рыжие кирпичные стены, построенных еще в советское время цехов. Более поздние здания, особенно выкрашенные в нездоровый желтовато-бежевый цвет, меня вообще не привлекают. Они навевают грусть и словно призывают людей впадать в апатию.

После преддипломной практики я возвращался домой и, как и прежде, не удержался. Посидел на пустыре возле заводских конструкций, изучил новые граффити на бетонном заборе и только тогда, примерно через полчаса, двинулся дальше.

Он шел по другой стороне улицы и, едва завидев меня, сразу перебежал дорогу, перед самым носом едва успевшей затормозить легковушки.

– Костыль, здорово! Давно не виделись, – монотонно произнес он и протянул озябшую руку.

– Привет, Гаврила, – ответил я на ходу и замедлил шаг, – Где пропадал?

– Мой отец решил оставить меня без карманных денег, полный ништяк. Думаю, всё обойдётся. Всё потому, что я неделю не появлялся дома. А на фига, учебники с собой, одет и обут. Тусуюсь сам по себе. Сплю, у кого придётся. Так, а что?! Если с ним нет общего языка, что я буду глаза мозолить этому алкоголику.

Я посмотрел на друга. Глаза его выдавали собой очень глубокое ущелье. И неудивительно. Бесцельное бродяжничество по «пустыне зла» – городу, вот какое теперь основное его занятие. Пустота и отсутствие адекватной цели, жизненных ориентиров. Я вот тоже на словах это понимаю, а не будь родителей и все, тоже бы слонялся и не понимал, что делать и правильно ли я поступаю.

Срывание стебельков из дыма и света, это увлечение от безделья. Он, как и прочие тысячи подростков слоняется по улицам родного города. Заняться особо нечем, тут ведь, как лотерея. Кому-то попадется удачный билетик, где тебя отдадут успешные родители в секцию самбо, хоккея или будут готовить к будущей жизни бизнесмена. А большинство подростков, пока родители пытаются заработать денег на ипотеку, новые туфли и страховку для взятой в очередной кредит машины, слоняются в поисках денег на очередную бутылку незаконного алкоголя или того хуже.

Если в голове пустота и нет рядом адекватного жандарма, то срабатывают только низменные инстинкты и примитивные беспринципные желания. Например, выпить и идти хулиганить, унижать, кого попало, в общем, кому не повезёт.

Гаврила, конечно, был не совсем такой. Не бил никого первый, хотя изрядно получал, когда оказывался не в то время и не в том месте. Я даже поражался иной раз, как он умудряется найти приключения, то у него новый синяк под глазом, то ходит и хромает неделю-две. А едва зажило, исчезла боль, потускнели бланши и швы, все. Он снова веселый, самоуверенный и задиристый.

Мои родители вообще не одобряют общение с ним. Они попросту называют его преступником. А я считаю, что каждый сам должен решать, с кем ему общаться, кого слушать и уважать, кого ненавидеть или любить.

Мысли роились в голове всю дорогу, пока мы брели вдоль трамвайных путей. Голос друга вернул меня в реальность.

– Костыль, может, зайдем куда-нибудь? – пробурчал он.

Я не сразу сообразил и, только когда мы оказались в одной из обычных многочисленных кафе, до меня дошло. Гаврила замерз, ему просто хотелось отогреться немного, после скитаний, а я сижу при этом и ем мороженое.

Минут через двадцать он отогрелся, тут же начал вслух кидать идеи, куда сегодня пойти развлекаться. Я же надумывал, как аккуратно отказаться и пойти домой. Настроение было не особо подходящее для прогулок, но его азарт и давление сделали свое дело.

И едва я доел мороженое, а он допил вторую чашку горячего, обжигающего крепкого кофе, как мы уже стояли на улице. Свежий воздух и морозный ветер сделали свое дело, мы оперативно застегнули куртки и направились во дворы. Было начало апреля, семь вечера. Темнеет, конечно, не так, как в декабре, но уже заметно смеркалось.

Мы взяли слабого алкоголя в обычном магазине. Это вовсе несложно. Кажется, что законы действуют. Нет, везде нарушаются. Страна прогнивает изнутри, все строится на шкурных интересах.

Ведь в любой администрации сидят люди, которым нужно достраивать свои коттеджи, отправлять детей учиться в Европу, не оставаться же им среди таких, как мы, тупой массы россиян. А еще им нужно обновить средство передвижения с модным логотипом до новой версии и наличку, добытую непосильным трудом, в оффшор слить. И чтобы ремонт в новостройке был из элитных материалов, так что ремонт кухни или ванной по смете равнялись стоимости целой однокомнатной в хрущевке бедного большинства обитателей родного отечества.

Как ни странно, даже малолетки, типа нас это знают, но не знает прокуратура и полиция. Странно ведь, да?

Блин, снова эти мысли. Какие-то пессимистичные или фаталистические, даже не знаю точно. Снова они посещают меня, роятся, спорят там у меня в голове, дискутируют, полемику ведут и даже дерутся.

Едва не наступив в большую, покрывшуюся тонкой коркой льда лужу, я выхожу из раздумий. И тут же врезаюсь в спину Гаврилы.

– Ты чего, Костыль? Опять философствовал? – оборачиваясь ко мне, воскликнул он и впервые за вечер улыбнулся.

Петляя среди машин и серых многоэтажек, мы, наконец, дошли до своего пятачка и встретили двоих парней из своей компании. Уже вместе с Витьком и Серегой, привычно вошли в один из подъездов, доехали на лифте до девятого этажа и выбрались через общий балкон в пожарный коридор.

Здесь все было тихо и тепло, как обычно. Сидеть в подъезде на ступеньках, обычное занятие для многих подростков, особенно из небогатых семей, и для тех, у кого нет еще определенных целей и планов в жизни.

Я такой же бестолковый, как и прочие. Мне тоже нравится сидеть в подъезде, смотреть на тусклый свет лампочки и порой кажется, что сама жизнь такая же тусклая вольфрамовая нить. Накалилась, чуток светит и непонятно, завтра включится или нет.

Вот Витек царапает гвоздем очередную пахабную фразу на изрядно изуродованной крашеной стене. Гаврила отстраненно слушает Серегину болтовню, а я смотрю на лампочку. В глазах большинства подростков уже читается безысходность, пустота жизни провинциальной. Неспособность создать, созидать, а может наоборот, понимание реальности.

Да, ладно подростки. С взрослыми то же самое. Каждый день, когда я еду в училище и захожу в любой городской автобус, вижу одно и тоже, кучу хмурых лиц. На них легко читается полная апатия, чувство безысходности и уныния от бытия, рутины ежедневной. То ли бессилие изменить, то ли смирение перед реальностью.

То, что произошло дальше, в общем-то, никак не выбивается из общей картины жизни Гаврилы, района или провинции. Немного напрягает, но не так, чтобы найти ответ, избегать подобных ситуаций в будущем. Это кусочек паззла, часть реальности.

Примерно в одиннадцать вечера, мы вышли из подъезда, в котором зависали.

Прошлись по кварталу и остановились на пересечении тропинок между многоэтажкой и забором детского сада. Витек одолжил Гавриле электронную сигарету. Теперь Гав и Серега стояли и смолили. Витек рылся в мобильнике, а я ковырял носком кеда, вмерзшую в лед, небольшую ветку.

Если честно, то Гаврила был нетрезв. И этот фактор сыграл, как и прежде, решающую роль.

Из-за угла многоэтажного дома вылетел, натурально вылетел с чьей-то неслабой подачи, парнишка лет тринадцати. Буквально через секунду из-за того же угла показались двое местных лет двадцати и начали методично обрабатывать ногами, лежащего в полусознательном состоянии, салагу.

Мне показалось, что рядом со мной граната взорвалась. Гаврила бросил сигарету на землю и прошипел сквозь зубы.

– На моих глазах мутные дела делать! Никогда.

И постепенно ускоряя шаг, двинулся к тем парням. Что потом было, трудно передать нормативной речью. Гаврила уже был в метре от отмороженных старшаков, когда оба заметили его. Первый отлетел к стене дома от прямого удара пяткой левой ноги. До второго Гаврила не успел добраться, я, Витек и Серега смели его на подмерзшую землю. Парни начали мутузить противника, а я направился к другу.

Гаврила зарядил первому старшаку с локтя, затем пару раз всадил ему в челюсть и когда я подошёл, он просто сидел на противнике и методично раздавал ему оплеух.

Сложно назвать лицом то, что было перед глазами. Я затронул Гаврилу за плечо, попытался оттащить, но он лишь стряхнул мою руку и продолжил метелить врага.

Через минуту, впрочем, он молча встал. Дождался, пока оба парня уберутся прочь и, только тогда, громко выдохнув, произнес.

– Не уважаю разные весовые категории.

После чего, как ни в чем не бывало, мой друг направился к парнишке. Все мы собрались вокруг салаги. Гаврила приподнял его, ухватив за подмышки и, потащил к ближайшему подъезду. Усадив парня на лавочку, сразу заговорил, наблюдая, как тот приходит в себя и отряхивает одежду.

– Вечер, просто отпад! Еще кого-нибудь сейчас ушатаю. Давай обойдем несколько кварталов?! – воскликнул неожиданно для всех нас, Гав.

– Угомонись уже! – ответил я ему, – Зачем лишние напряги.

Он посмотрел недовольно на меня и повернулся к салаге.

– Чего тормозишь, малышня? Просто рубишь с плеча. А лучше просто хватаешь за шиворот и головой об забор или лавочку. Короче, обо все, что попадется на пути этой многострадальной глупой головы. Это же твоя жизнь, твоя честь. За это нужно рвать. Бой выигрывается еще до начала. Запомни, салага. Побеждает тот, кто знает, что победит. Что так нужно. Кому стыдно падать, у кого есть гордость и правда. Побеждать нужно взглядом, давить любого сразу! Чтоб не смел даже помечтать, что возьмет верх. Большинство сразу сдадутся, лапки кверху. И вперед, бей, не бойся. Пусть противник боится. Как звать? За что они тебя?