Степь 3. Закат

Пролог

 „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“

(Повесть временных лет. Нестор. 1110 г.)

Странная вещь – древняя история. По степени правдоподобия того или иного события она удивительным образом похожа на все мировые религии. В науку историю можно только верить. И всё. Потому что ничего конкретного ни понять, ни доказать сегодня уже невозможно. Остаётся только фанатично верить, проповедуя при этом определённую точку зрения среди жаждущих познать, создавая паству сторонников, уверовавших или увидевших в этом какую-либо выгоду для себя.

Все существующие религиозно-исторические версии образования Руси в той или иной степени связывают данное явление с внешними силами северо-запада и запада, абсолютно не обращая никакого внимания на восток. Почему произошло именно так, даже задумываться не приходится. Потому что и политическая, и вероисповедальческая платформы времён писания первоисточников были едины в векторе воздействия, а по-другому и быть не могло. Отсюда складывается впечатление, что восточней Руси находилась человеческая пустыня, не имеющая никакого влияния на жизненный устой славянских и финно-угорских народов.

А ведь там в степях от Днепра до Волги и в те времена безбедно существовала многотысячелетняя ордынская культура, отметившаяся в истории человеческой цивилизации именно постоянными, и как правило насильственными процессами государствообразования во всех краях, докуда дотягивалась.

Не буду проповедовать, собирая паству. Не собираюсь ничего доказывать и аргументировать. Просто вкратце опишу события зарождения предтечи нашего государства с точки зрения ордынской, а не западной культуры. Начнём с территорий, вошедших в исторические анналы под названием Русь.

Широкая полоса лесов восточнее Карпат от Чёрного до Белого моря представляла собой немереное скопление городов. Уточнение: город – это «огород», то есть огороженное и укреплённое поселение. В среднем, размерами эти «огороды» были до одного гектара, что соответствует площади футбольного поля.

Существовали крупные города, доходившие до двух гектар, но основная масса имела укреплённую территорию в половину футбольного поля и меньше. Не огороженных поселений в те «дикие» времена, не существовало. И это было связано нисколько с культурными особенностями архитектуры славян и меря, а с вопросами элементарного выживания. На всей этой территории творился «бандитский беспредел», говоря современным языком. Притом беспредел творили именно представители ордынской культуры.

Орды, они же вольнонаёмные бандформирования беспрестанно «пилили» районы своего прокорма, «рассаживаясь на столах» подконтрольных им городов. Сколько их всего промышляло на то время на локально выбранной нами территории сказать затруднительно, но однозначно можно утверждать, что не существовало ни одного свободного от их "крышевания" населённого пункта. Подобное можно утверждать с гарантией, потому что лихие ребятки такого бы просто не допустили.

Единого централизованного управления, некого общего «сходняка» среди этих орд в то время тоже не существовало. Каждый сам за себя и кто во что горазд. Хотя, даже по нашему пониманию этих процессов, орды то и дело объединялись в некие конгломераты, чтобы «порешать» вопросы с зажравшимся соседом-конкурентом, «обломать ему рога» и в угоду себе «попилить» его кормушку.

Понятно, что рано или поздно в этом «крысином» сообществе должна была родиться «крыса-волк» или «крысаед», то есть крыса-каннибал, забравшаяся в авторитеты по праву сильного. Таким лидером среди бесчинствующих орд стал некий Рюрик. Был он не один, естественно. Но сколько орд входило в его конгломерат, остаётся загадкой. Про якобы двух братьях при нём – это сказка, вернее более поздняя копирка с европейских легенд того времени.

А вот при его малолетнем сыне Ингоре (Игоре), ставшим преемником, уже можно конкретно говорить, что кроме отцовской в конгломерат входили ещё шесть орд, главари которых поимённо прописаны в договоре с Византией от 907 года.

А уже через четыре года объединение всех бесчинствующих бандформирований достигло двадцати пяти. Добровольно сторонние орды присоединились к Олегу или он нагнул их силой, в принципе неважно. Важно то что все они в конгломерате имели равные права и обязанности. Ингор, признанный главным князем, получал власть по формуле: «лучший среди равных». Это древний ордынский закон соединения орд.

Согласно тому же закону, эти объединения носили некое собирательное название по району их кровавой деятельности, если оно было звучным и чётко определённым, но в большинстве случаев по кличке князя или кагана, сформировавшего данный конгломерат.

Рюрик «встал у руля» уже до него объединённой орды и носившее собирательное название – русины. Русины – это не национальность. Как и до этого разношёрстные скифы, сарматы, гунны, готы и так далее. Русины – это многонациональные бандформирования, верхушку которых в те времена составляли выходцы из северной Европы, и процентов на девяносто состоявших из вольнонаемников со всех концов света и в первую очередь из ушедшего из-под родительского контроля представителей местных племён и народов.

Каждая орда имела строго определённую, отточенную тысячелетиями структуру. Во главе стоял главарь: князь, каган, хан, царь, король, атаман и так далее. Его титул соответствовал культурной принадлежности. У главаря был ближний круг – ближники. Их число в зависимости от мощи орды варьировалось от нескольких человек до нескольких десятков. Это была так называемая личная дружина.

Ближники делились на воев – боевиков и бояр – хозяйственников. В ближний круг главаря входили только проверенные и «в доску» свои, во многих случаях, повязанных кровавым родством или побратимством, очень древним ордынским институтом привязки людей друг к другу.

Побратимство – это братство по духу, значимое куда больше, чем родство по крови. Побратимами становились люди, прошедшие специальный обряд. В дохристианскую эпоху с совместным жертвованием собственной крови и вина.

На побратимов накладывались жёсткие обязательства. Например, побратим обязан был после смерти друга жениться на его жене и заботиться о его родителях и детях. Обязан был приходить на выручку всеми силами и средствами, даже без зова о помощи, если тот попадал в беду, например, в плен. И ещё много различных обязанностей по отношению друг к другу.

Удивительно, но этот обряд сохранился в казачестве до наших дней почти без изменений. Только освободили от необходимости брать в жёны вдову, да сам ритуал сделали бескровным.

У каждого доверенного ближника был свой круг. У воев – это атаманы казачьих орд, находившиеся в его подчинении. Атаманы были выборными лицами, а само основное тело княжеского войска – казаки, набирались из вольнонаёмных служак по договору и имели некоторую степень свободы: устраивает вознаграждение – служишь, не устраивает – разрываешь договор, идёшь к другому.

У бояр – свои подвластные люди, определяющие торговый оборот, аккумуляцию средств и логистику.

В общем случае приличная княжеская орда могла составлять несколько тысяч человек, а при объединении, и несколько десятков тысяч. Именно такая объединённая орда русинов под руководством Рюрика «застолбила» территорию разно племенных городов славян, меря и веси, скинув по ходу с доходного рэкета над Киевом орды Аскольда и Дира. И попробовали бы они вякнуть.

А то, что церковники через полтора столетия об этих делах красиво написали, пусть будет на их совести. Да по-другому они и написать бы не посмели.

1. Всё великое в истории, запомненное и переданное из уст в уста потомкам как нечто важное, в обязательном порядке начиналось с пьянки

«В стольном в городе во Киеве,

Что у ласкова сударь-князя Владимера

А и было пированье-почестной пир,

Было столованье-почестной стол.

Много на пиру было князей и бояр

И русских могучих богатырей…»

(Запретная былина «О женитьбе князя» из сборника Афанасьева)

Эх, раздайся столы, завалитесь лавки, прячься честной народ куда ни попадя, русины пир чествуют, столование. Хотя по мнению большинства сторонних наблюдателей этот процесс скорее всего назвали бы просто разнузданной пьянкой. Гуляют ордынцы всегда широко, с размахом и наотмашь со всего плеча, и кто вовремя не спрятался, сам виноват, прости Господи.

Душа русина изрядно захмелев теряет всяческие тормоза, становясь бескрайней как привольная степь, где горизонт в каждую сторону куда бы не посмотрел – край земли. Высотой она выше неба, окунаясь в звёзды. Глубиной, опускаясь ниже загробного мира. Русин без предрассудочных оков, что махом слетают во хмелю, становится вольным словно ветер, а ветру требуется простор, не знающее границ раздолье, оттого плескается его пьяная душа во все мыслимые и немыслимые пространства и упивается всеми чувствами одновременно и каждая пережитая из эмоций – запредельная.

Если весёлость попрёт, так зашкаливает, переваливая за любые края. Безудержный смех доводит до обмоченных штанов, до слёз в три ручья, до кишечного захвата в судороге. Животы с хохотальниками надрываются, Дыхалки не держа напряг, лопают. Не были бы здоровы как кони, то сами бы сдохли от подобного веселья.

А если тоска обнимет, то непременно безмерная, словно гнилая болотная трясина, засасывающая в своё нутро всё без разбора. И гребёт, погань, до чего дотянется, потеряв и попутав всякие берега. Трава от тоски русина жухнет, стелясь к земле. Цветы вянут, превращаясь в прогорклое сено. Птицы на лету крылья складывают и бьются камнями о землю, не выдерживая гнетущих эмоций. Даже лютый зверь, попавший под ту тоску, валится замертво, успев при этом досыта нареветься.

А если злость вскипятила кровь, то беспредельна злоба свирепого русина. Он становится злее сотни цепных псов вместе взятых. Ненавидит, так ненавидит по-настоящему, люто, больше собственной жизни. Тяжела рука русина, да легка на подъём. Пушинкой взмахнётся – молотом рушится. Озверевший русин во хмелю, если что ни так, всегда найдёт на ком злость сорвать, а если не найдёт на ком, так сорвёт на всём что под руку попало или до чего по пьяни дотянется: мебель, сарай, конюшня, да и дом завалит если приспичит.

А когда любовь к нему под пьяную руку попрёт, туши огни по всей округе, станичники. Захлебнётся весь мир во всеобъемлющей и слепой в разборчивости любви ордынца. Когда подпитому русину бабу приспичит, то непременно аж до «самого не могу», аж до зубного скрежета. Если разыгралась в его душе постыдное желание, то держитесь девки за подолы, ибо всем достанется с лихвой, сколь бы вокруг вас не было.

Хотя, по правде сказать, влюблённые русины, во хмелю что мужики, что бабы одним миром мазаны. Что те, что другие своим любовным орудиям не хозяева. Притом тут ещё поспорить можно кто в какой степени. Их передками правят необузданные чувства, неуёмная похоть и всё пожирающая страсть. Голова с мозгами и у тех, и у других здесь лишняя.

А до пьяна напоенная любовь русина, светла как солнце на ясном небе, а потому оттого лучистого света становится незрячей и неразборчивой. И мужику «глубоко по пояс» кого иметь, и бабе так же «высоко» кому отдаться. Это же ЧИСТАЯ ЛЮБОВЬ! Хотя, и в замутнённом сознании. Но так или иначе, она всегда неравнодушна ко всему что шевелится.

Вот так страшно веселясь и напиваясь до сушняка, тихим ором и обжорным сапом гулял молодой киевский князь Сфендослав1 – сын своего родителя, покойного князя Ингора2, со своей ближней дружиной. Такими же молодыми представителями золотой молодёжи. Уже третий день отдыхал без продыху.

У парадного входа в большой трапезный зал разорялись игруны, обихаживая пьяный ор, умело управляя эмоциональным уровнем пирующих. Чем громче играли, тем шибче меж собой народ орал, повышая накал страстей и словесного задора. А чем громче орал, тем больше распалялся. Дуды дудели, дудари потели, сапели сапели, свистульки свистели, бубны звонко позвякивая бубнили, лишь большой барабан – тумбан, оттумбанился уже с утра третьего дня. Ибо был порван вдрызг, а чинить не кому.

На фоне узорно облёванных столов, свора боярских сынов, закадычных бражников с раннего детства, как и положено состоятельным отпрыскам знатных родов, совсем отбившихся от родительских рук, лупцевали друг другу далеко не трезвые морды. А какая пьянка без драки? Так лишь пшик один. Ни со зла дрались, ни от ненависти, а так, дурь в башках проветривая да силушку показную выпячивая. От того действо это выходило весёлое, с громким гоготом, перемежаясь с матерной руганью потерпевших.

Что не поделили меж собой сыны дома Тудорова, за коих вступились дома Акуна и Войкова с недорослями домов Фастовых, Алдановых и Тудковых, было не известно даже им самим, горемычным. Что уж говорить о сторонних наблюдателях. Там без крепкой чарки вообще ничего не понять, а выпив, так подавно ни за что не догадаешься. Вот такой у них был особый повод.

Дома Рюрика, как, бывало, в развлекательную драку не лезли. Сидели судьями, болели за разные стороны в равной мере, рядили комментарии и втихаря подзуживали, подливая масла в огонь.

Хотя балагур Ватома уже раз девять со скамьи вскакивал, но его старшой брательник – Койсуг всякий раз ловил «нетерпёжника» за штаны и усаживал обратно на скамью, с пьяной напускной степенностью уже по девятому кругу читал нотацию, о недопустимости любого вмешательства домов Рюрика в непотребные дела остальных. Смотришь – смотри, а если кулаки чешутся, иди вон о стену почеши. Она каменная. Она стерпит и за «нетерпёжного» главенствующим родам встревать надобности не будет.

В общем, на боярских скамьях уже в который раз за эти три дня проходило состязания в бестолковой силе, ловкости, вколоченной в рефлексы и в пьяной удалости, с такой же нетрезвой нечувствительностью к кровоточащим наградам и синюшным вознаграждениям. Этими знаками отличия уже почитай все поголовно были украшены, кто принимал активное участие в развлечении. Никого не забыли. Всех не по разу отметили.

На купеческих скамьях, что стояли с противоположной стороны трапезной, ребятушки резвились по-другому. Одно слово – не русины боярские, а славянины, хоть и родовитые. Пить – пьют, разбираться – разбираются, но бескровно и почти без рукоприкладства. Молодые купцы тоже сынки своих родителей, разоряющие их безудержным мотовством, тягались не в рукоприкладстве, а в бахвальстве и в дальности шапкозакидательства.

Здесь ребятки мерились не тупой силой, а производили путём бахвальства замеры у кого «длинней да толще», да у кого «рука мохнатей» и «лапа волосатей». Ор меж ними шёл на самых повышенных тонах, злой, но лишь на мозолистых языках. Рукам волю не давали. Ну, почти. Так лишь кто кого за грудки помнёт и «наезжать» начнёт, но дальше запугиваний с ответными взаимными обещаниями дело не двигалось. Эдакий теоретический мордобой: «я тебя», «да я тебя», «а я всех твоих вместе взятых поперёк» и так далее и тому подобное.

А языкасты здесь были все без исключения. Один Иггивладова сын Улеб чего стоил, базарный горлопан, прости его Господи. Он князем был назначен старшим за их скамьями. Молодой купец уже с отцовскими караванами по торгам хаживал. Кой-чего в мире повидал и успел разного нахвататься. Хотя Апубексаря сынок, Ведуга, тоже за словом в мешок не лез. Как водится, Улеба пару раз уел так уел, обзавидуешься.

Пьяные были сильнее некуда, отчего мало что соображали. А до драки у них не доходило оттого, что ноги спорщиков не держали, притом до упадничества. Кто со скамьи вскакивал, тут же рядом рушился под общий гогот, на некоторое время разряжая накал страстей. Но несмотря на плохую ориентацию в пространстве со временем, и в конец заплетающиеся языки, они продолжали ими мериться, друг над другом потешаться и себя поверх всех выпячивать.

Через пару таких разрядок с громкими падениями, бестолковое купеческое «членоизмерение» как-то само собой перешло в непотребные байки, короткие и жутко пошлые. В общем, затравили пацаны анекдоты, кто во что горазд. Стало им всем весело и главное необидно.

По поводу баечных концовок с неуёмным хохотом принялись пить по новой, закусывая поросёнком, при этом еле заползая на накрытые столы и по уговору без помощи рук кусая прямо от тушки с серебряного блюда. Гогот стоял такой, что стены тряслись. Столы извозюкали, скамьи засалили и сами вымазались, ну свиньи свиньями. Эх, чем бы дитяти ни тешились, лишь бы от безделья не чесалось чего непотребного.

Кстати, что Улеб, что Ведуга на пир вроде бы как не одни прибыли, а с молодыми жёнами, которых привели напоказ перед князем и похоже забыли про них напрочь к концу третьего дня пьянки. Да и были ли они? Хотя поначалу вроде видели. По крайней мере, в первый день, точно. А вот куда потом делись? Да и хрен бы на них. Как вспомнили, так и забыли будто не было.

А купеческие молодухи уже давно по рукам пошли в самый что ни на есть ближний княжеский круг, и там, где-то потерялись среди наложных девок Великого Князя.

По заведённой традиции, установленной ещё за долго до Сфендослава всякий князь, кроме собственных жён, имел большую когорту наложниц. Но эти княжьи девки предназначались не для личного потребления покровителя и содержателя, а для спуска пара его дружины, находящейся у него на службе и семьи, как таковых, не заводившие. Чтобы ничего не иметь за душой. Чтобы не о чём было жалеть, уходя в поход.

Князь содержал наложниц из собственной казны, и эти женщины представляли собой своеобразный публичный дом, где бесплатно обслуживались только ближники, остальное население приносило в княжескую казну доход. Частенько девонькам приходилось работать и на пирах в качестве создателей праздничного настроения, вот, например, как сейчас.

В данный момент туловищ противоположного пола на княжеской пьянке было немерено. Даже теперь, после трёх дней беспробудного веселья на дружинных лавках, стоявших по центру напротив входа, считай на каждом ближнике по две, а то и по три висело.

Имели их воины по обыкновению прямо на столах посередь снеди с выпивкой, совмещая приятное для богатырского давно немытого тела с полезным для бездонной утробы. То есть, выпивали и закусывали, предаваясь сладостным утехам в гармоничном сочетании того и другого.

Хотя утехами дело редко заканчивалось, ну может лишь в начале пира, а потом так, больше баловались, да потешались друг над дружкой. В общем, развлекались парни с девками, как умели, как хотели и на что ума хватало с фантазией.

Почти вся княжеская дружина была в чём мать родила, но обутая. Где там чья одежда за скамьями валяется, пойди теперь разберись. Девки так вообще без последнего остались ещё в первый день. На ком порвали, у кого в чашах утопили с наваристым супом, чьи превратили в рваные тряпки и коими утирали сальные руки. А что прикажете? Лапать девок жирными руками? Так это неправильно, да и не принято подобное в цивильном ордынском обществе. А княжеская дружина самое цивильное общество на всю округу и есть. И пусть только кто попробует вякнуть обратное.

Из всех дружинников только один киевский князь Сфендослав восседал в лёгких нательных штанах. Нет, он своего достоинства не стыдился. Просто особый статус не позволял расхаживать без штанов. Богатырь девок имел на столе прилюдно, не стыдясь размера молодецкого уда, но вот голый зад принародно показывать, было как-то не по-княжески.

Ингорев сын был ещё молод по годам, но до безобразия статен. Широченные плечи в отца. Мышцы на мышцы лезут, толкаются. Жилы с жилами узлами вяжутся. Ох, и нравился он девкам, аж до полной непотребности. Лёгкие матерчатые штаны при его голом мускулистом торсе только добавляли девкам страсти в их фантазиях. Хотя сам князь для себя прекрасно понимал причину своей популярности среди бабьего сословия. Девок всех как одну, возбуждал ни сколько его бойцовский вид, сколько высокий титул.

Великий Князь, в отличие от своих людей кучность при этом деле не приветствовал, но и других не одёргивал. Был он по натуре жуткий собственник, поэтому на его коленях девки голыми задами кучами не елозили, и на плечах его могучих гроздями ни висли. Он всегда пользовал лишь одну, но, по правде сказать, коль на то пошло, с завидным постоянством и скоростью меняя их, будто выпитые чарки.

Вот и в данный момент на его коленях какая-то девка пристроилась… ан нет, уже не на коленях, а перебралась на стол. Молодка без стыда и без зазрения совести распласталась между блюд и неуклюже силилась раздвинуть нижние конечности, и при этом пытаясь не упасть со стола под ноги князя на грязный пол. Видимо, собиралась показать нечто сокровенное, спрятанное между ляхами, удивить решила чем-то Киевского Князя, перепробовавшего и насмотревшегося всяких разных в своей жизни. Её пьяный и полностью лишённый разума взор был настолько загадочен, и наполнен такими обещаньями, что можно было сдуру подумать, мол у неё там такое…, такое… в общем, не вдоль у неё там, а поперёк, как минимум.

Девка была настолько пьяная, что у неё даже сидеть ровно не получалось. А при попытках что-то там показать с тупым упорством, заслуживающим большего, снова и снова стараясь раздвинуть ноги, то и дело норовила со стола брякнуться. Тут же спохватывалась, заваливаясь то в одну, то в другую сторону, загадочно лыбясь пьяной дурой, и опять принимаясь за начатое.

Сжалился князь над старательной девкой. Схватил молодку и махом перевернув в воздухе уложил её лицом в остатки пирога с грибами к верху задницей на краю стола, начав при этом со знанием дела оценивать её сочные выпуклости, вымазанные в снеди, представшие перед его далеко не трезвым, но в очередной раз замасленным взором.

Князь, любуясь белым, ухоженным и ещё фактурным по молодости задом незнакомой ему девки медленно развязывал завязки штанов, когда подруга принялась ни с того ни с сего в блаженстве стонать сквозь пирог, изображая неимоверное сладострастие. Видимо к этому времени уже не только ни соображая, но и ничего ни чувствуя.

Но хозяину стола, похоже, было наплевать. Подаёт тело противоположного пола признаки жизни, и ладно, сойдёт на худой конец. Только когда князь был готов, как всегда, одарить красавицу счастьем своего в ней присутствия, девка этих признаков проявлять вовсе перестала. Утомилась бедная за трое-то суток без продыху. Так на столе перед ним и уснула, потеряв сознание. Проспала своё счастье. Зато, наверное, впервые за последние дни выспалась.

Но был в этом вертепе всеобщего безобразия, рукоприкладства и горлодёрства один молодец, что ни дрался, ни мерился языком, и на девок смотрел как на пустое место. Ему всё это сумасбродное буйство вокруг было до порванного барабана. Несмотря на то что был один одинёшенек и стоял в самом центре зала на видном месте, на него уже никто внимания не обращал, воспринимая как нечто само собой разумеющееся. Да и сам богатырь к этому времени никого не примечал вокруг.

То был Дунав с дружинного ближнего круга князя. Вояка сам себе на уме и про то каждый знал. Посреди светёлки в гордом одиночестве он уже который день плясал сам с собой до самозабвения, будто нещадно загнанный конь с белой пеной, клубящейся облаком в бороде и усах. А может пена от пива была? Кто знает? Не подойдёшь, ни спросишь, ни оближешь для понимания.

Дунав был уже немолод годами, одна борода чего стоила, но это лишь в сравнении с юнцами-собутыльниками. Конечно, постарше молодого князя, но и как не примеривай в отцы ему по возрасту тоже ещё ни годился. Хотя сам князь его в шутку важил за папку-няньку, да и дружинники все как один проявляли к нему почтение и уважительность, выделяя его из всех, вроде бы равных.

Служил он при Сфендославе ещё с первого набора, с Новгородского. Князь ведь сам по себе в свете силы и власти – считай никто. Сила и власть князя в его окружении. У каждого уважающего себя правителя должны в обязательном порядке быть: личная дружина как форма силы, бояре – некий административный аппарат управления, создающий понятие власти, и княжьи казаки, что составляли основное воинство.

Казачество до Ярослава, сына Владимира, было при каждом крупном городе. Всем этим «мясом» князь обрастал именно в Новгороде, представляющем в те времена огромную вольнонаёмную ярмарку подобного «товара». Туда стекался боевой и нахрапистый люд со всего света, желающий послужить за «не задаром».

Дунав был при Сфендославе уже больше двух лет. Никто богатыря в наставники к князю не ставил, но он и не напрашиваясь умудрился им стать. Нет, конечно, ещё младому поскрёбышу, будущему киевскому князю мать отрядила для защиты и воспитания целого воеводу, и тот никуда не делся. Так в наставниках и числился. А вот Дунав, как старший и опытный воин в учителя попал сам собой. Так получилось по жизни. Как-то само срослось. Учил младого князя что сам умел, не навязывая давал дельные советы. Сфендослав к дружиннику прирос как к старшему, да и как вояка Дунав был действительно знатный, опытный. Ни одну орду прошёл и ни одного князя с каганом поменял.