Te amo. Книга для мамы

Печаль моя светла

От автора

Хорошо, что я близорука. Я вижу только то, что у себя под носом. И это счастье. Потому что в поле моего зрения цветы, книги, рыжая любимая Чапа, кастрюльки на кухне, монитор компьютера и мои воспоминания. О любви.

Любви же без печали не бывает.

У Пушкина – печаль светла… И моя печаль – светлая и тихая.

Но вы ее услышите.

И снова первый снег

Старая женщина сидела на лавочке возле многоэтажного дома.

Сейчас это редкость – бабушки исчезли. Никто не провожает тебя взглядом, не ворчит что-то вослед.

И вдруг – женщина.

Почему не бабушка?

Да потому что одета она была не по-бабушкински. Никаких платков и растоптанных удобных чуней. Это была именно пожилая женщина. В дорогой шубе, вязаном белом берете. Рядом лежали такие же белые рукавички. На ногах были сапоги из хорошей кожи.

Но она была даже не пожилая, а старая. Когда-то красивое лицо было испещрено глубокими морщинами, уголки губ сползли до подбородка, высокий лоб напоминал распаханную пашню. Но больше всего возраст женщины выдавали ее руки. Они были в крупных пигментных пятнах. Нет, не в «гречке», как называют эти возрастные изменения в народе, а именно в пятнах. Эти руки с длинными сухими пальцами были сложены у женщины на коленях, ярко выделялись на фоне черной норковой шубы. К тому же руки были в постоянном движении. Точнее, пальцы. Они вели какую-то свою жизнь: вздрагивали, выпрямлялись, потом как будто пытались обнять шарик, затем опадали как засохшие веточки.

Губы женщины тоже иногда шевелились, а взгляд был устремлен вперед, будто прямо напротив ее лица была раскрыта какая-то страница, которую она читала.

Моя приятельница задерживалась. Я присела рядом с женщиной на скамейку:

– Позволите?

Тут только женщина заметила меня.

– Да, садитесь, пожалуйста.

Голос у нее был приятный и молодой.

– Вот и снова мы дождались первого снега. Я-то уж не надеялась. Здоровье подводит… Ничего, что я болтаю?

– Нет, нет, говорите. Мне приятно с вами пообщаться. Я не тороплюсь.

– Вы любите музыку? Я про классическую.

– Я хочу полюбить, но пока плохо получается. У меня нет музыкального образования. И наслушанности нет. Только-только начала изучать этот неизведанный для меня мир. Я сейчас как ребенок, у которого не сняли повязку с глаз во время игры в прятки. И он начинает искать, кто и где спрятался. Вот я сейчас – этот ребенок.

– Это очень хорошо. Поздно никогда не бывает. Вот меня только музыка и удерживает в этой жизни. Нет, я уже не могу играть сама, хотя пальцы и пытаются играть, не подчиняясь мне. Ничего не могу поделать. Они уже живут без меня, исполняя то, что когда-то любили. Я пианистка. Нет, не знаменитая. Всю жизнь проработала в камерном оркестре. Музыка – это тот мир, в котором я жила. В котором была счастлива. Я и сейчас там живу, потому что могу проиграть в своей голове все мелодии, которые исполняла. Еще могу слушать, слушать, слушать. Слушать то, на что раньше не хватало времени. Как никогда я теперь понимаю, что музыка она от Бога, она нас спасает от скотства и рабства. – Пожилая женщина замолчала, о чем-то задумавшись, но вскоре продолжила: – Впрочем, это тема не для сегодняшнего дня. Сегодня день первого снега. Я специально вышла на улицу, я делаю сейчас это редко. Тяжеловато мне спускаться. Мне ведь уже девяносто один… Вы просто посмотрите, какая сегодня красота! Мне много лет, но я не перестаю удивляться. На воздухе легче вспоминать музыкальные произведения о снеге, о зиме и о ее волшебстве. Вы, конечно, знаете «Метель» Свиридова? Она прекрасна. Но сегодня другой день, сегодня – «Зимние грезы» Чайковского. Его симфония №1. Послушайте, если не слышали. Хотя нет, начните все же с Дебюсси. Его «Шаги на снегу». Это легко. Это понятно. Просто слушайте – и скоро вы сами научитесь оставлять следы на снегу, в своей душе, в душах других… Сегодня был прекрасный снегопад. Я не смогла усидеть дома. Боялась, что, пока оденусь, он закончится. Я сейчас очень долго собираюсь. Успела. Сидела тут на лавочке, подставляла свои уже неземные руки – ну да, они принадлежат уже другому миру, – и радовалась, что снежинки на них все еще тают. Значит, я еще живая… Живая… Как счастлива я сегодня! Сколько раз я уже пропела стихи Пастернака в музыкальном оформлении Свиридова?.. Наверное, раз пятнадцать. Вы же знаете его «Снег идет»? Хотя… Вам сколько лет?

Женщина обернулась ко мне, посмотрела в глаза. Я ответила.

– Всего пятьдесят пять? Тогда, конечно, вы слушали это стихотворение в исполнении дуэта Никитиных. Тоже хорошо. Но там приземление. То есть там мы тут, на этой грешной земле, а у Свиридова мы – там! – Она указала пальцем наверх. – Классическая музыка – она не приземляет. Она возвышает. В этом огромное отличие. Хотя, конечно, популярная музыка проще, понятнее. Сижу я здесь уже больше трех часов. Я встретила и проводила снег. Вспомнила все, что слышала, что исполняла про снег… До сих пор в душе звучат «Белы-белы снеги» Гаврилина. Такое чудо! Неужели это сегодня не слушают? Страшно, если так. Душе нужен полет. Нужно небо. Нужен простор. Да, музыка спасает. И меня зачем-то держит на этой земле… Пойду я. Пора. Очень устала. Помогите мне, пожалуйста, подняться, дальше я сама. Я там палочку положила под лавку, чтобы не думали, что я совсем уж немощная. Пока я слышу музыку, пока радуюсь снегу – я живу. Сегодня я очень счастлива. Я встретила первый снег.

Женщина надела белые рукавички, опершись на мою руку, поднялась. Взяла палочку. Она держала спину прямо и гордо. Ноги плохо ее слушались, я соскочила со скамейки, но она останавливающе вытянула руку и твердо проговорила:

– Помогать не нужно. Я сама.

Она ушла.

Я, взволнованная, ошарашенная, осталась на скамейке. Идти мне уже никуда не хотелось. Мне срочно надо было послушать Свиридова. И Гаврилина. Кого там еще упоминала моя неожиданная знакомая?

Прибежала запыхавшаяся подружка.

– Ой, ты знаешь, такие пробки! Я заказала нам столик в кафе. Оно совсем рядом. Пойдем, мне так много нужно тебе рассказать! Ты просто обалдеешь. Мой начальник предложил мне стать его любовницей! Представляешь?.. Что с тобой? Ты какая-то странная.

– Ничего. Просто выпал первый снег.

Я никому не нужна

В детском саду было тихо. Смолкли даже шаги взрослых в коридоре.

На стульчике в светлой комнате сидела девочка. Малышка неполных четырех лет.

Она сиротливо пристроилась на краешке стула, сложив руки на коленях и смотря в одну точку на полу.

Девочка так сидела уже давно. Детей разобрали более двух часов назад.

Подошла воспитательница, женщина хорошо за сорок, с печальными глазами. Попыталась улыбнуться:

– Юленька, ты чего не поиграешь? Вон куколки тебя ждут. Самолетик по тебе скучает. Тебе подать игрушки?

Тамара Петровна протянула малышке веселый самолетик. На нем была нарисована улыбка, его глазки-фары озорно смотрели и тоже улыбались.

Девочка взяла его в руки и… заплакала.

– Я никому не нужна? За мной никто не придет? Я буду здесь всю ночь?

– Что ты, что ты, родная! Сейчас за тобой приедет мама.

– Нет, мама сегодня не может. Сегодня папина очередь, в пятницу он за меня ответственный. Он просто про меня забыл. Потому что я ему не нужна. И маме тоже не нужна. Никому не нужна.

Девочка всхлипнула, вся сжалась, стараясь занять еще меньше места на стуле, вновь уставилась взглядом в пол.

Юлины родители развелись. Мама устраивала свою новую личную жизнь. Папа выполнял «обязанности отца» только по выходным.

Тамара Петровна безуспешно пыталась до них дозвониться. Телефоны были вне зоны доступа.

– Я кушать хочу, – прошептала Юля.

– Сейчас, сейчас, – живо откликнулась Тамара Петровна. – Я что-нибудь придумаю.

Она позвонила маме из родительского комитета:

– Тут малышку опять не забрали. Девятый час уже. Что делать? И кушать она просит.

– Сейчас, – откликнулась мама Даши. – Я сейчас прибегу. Принесу что-нибудь перекусить.

Через десять минут Юля уже ела свежую булочку, запивая соком.

Мама Даши была журналистом. Она быстро выяснила телефоны родственников девочки. Удалось дозвониться до тети, сестры мамы малышки.

Та неохотно, но все-таки пообещала приехать.

Девочка поела и стала убаюкивать куклу:

– Давай я уложу тебя спать. А то мы все уходим на выходные, а ты скучаешь. У тебя же тоже нет постоянных мамы и папы. Никто тебя по-настоящему не любит. С тобой просто играют, а на выходные забывают совсем. Ты тоже никому не нужна. И я никому не нужна.

Девочка еще что-то шептала, баюкая куклу.

Когда приехала тетя, Юля спала вместе с куклой на диванчике. Ее аккуратно перенесли в машину.

– Не знаю, что и делать, – вздохнула тетя Марина, – думала, вот пойдет Юля в детский сад, как-то проблема решится. Девочка будет под присмотром. У меня своя семья, я вот так тоже не могу по первому звонку ехать. Своих детей у соседки оставила.

Малышка в машине спала, крепко прижав куклу к груди. Игрушку не смогли вытащить из ее сомкнутых рук.

Девочка прижимала куклу крепко-крепко, чтобы та чувствовала, что она ей очень нужна.

Дурной

Да, он был дурной. То есть необычный. Весной он покупал цветы ведрами и просто раздаривал их проходившим мимо женщинам.

Те терялись, не знали, как реагировать. Смущались, краснели, но всегда уходили капельку счастливей.

Он или пил, или дарил подарки. Середины не было.

Я встретила его неожиданно. Он шел и рыдал. Двухметровый детина рыдал навзрыд. С хрипами, с придыханием, давясь и захлебываясь слезами.

– Ты что? – окликнула его я.

– Я попал под машину, а Бог мне сказал, что это последнее предупреждение. Я сдохну, если не прекращу пить. Последнее, понимаешь, последнее предупреждение! Мне страшно.

Он по-прежнему дарит цветы. Он очень большой начальник и все делает правильно.

Только не напоминайте ему, какой он был дурной. И как с ним было здорово!

Он этого не помнит.

Главное, что Бог доволен.

Раскрытая книга

Ветер заглянул на веранду. А там – книга. Кто-то оставил ее раскрытой на столике.

Ветер подкрался поближе. Погладил лист, немножко дунул, и… страницы книги зашелестели перед ним веером.

«Ох, как красиво!» – восхитился ветер.

Он еще раз дунул, и страницы снова ожили. Книга превратилась в цветок с живыми, трепещущими лепестками.

Ветер долго играл со страницами, заставляя их то раскрываться веером, то закручиваться лепестками, то колыхаться языками пламени.

Ветер выдохнул сильнее и… Книжка захлопнулась.

«Эх, опять не рассчитал силы, – подумал ветер. – Какой я неуправляемый. Так ведь было здорово играть».

Грустно вздохнув, ветер полетел с веранды, аккуратно огибая нежные цветы клематисов, которые совсем слабо держались за ветви.

Забытая на веранде книга дремала. Ей снилась молодость, когда с ней играл не ветер, а ласковые руки девушки, которая от восторга то прижимала ее к груди, то быстро перелистывала страницы, чтобы узнать, что будет в конце, то просто держала ее на коленях, устремив вдаль задумчивый взгляд.

А сегодня… Сегодня книжку отнесут в баню, чтобы растопить ею печь.

В любовь давно никто не верит.

Разве что – ветер?

Внучка

Мое солнышко, птичка, воробышек, цветочек, ласточка, одуванчик.

Сколько ласковых слов она сказала ей, пока та подрастала?

Не сосчитать.

И вот внучка выросла.

Звонок.

– Бабуля, я зайду!

Скорей заторопилась в магазин. Купить все, что обожаемая внучка любит. И, конечно, сварить борщ. Дело это хлопотное, ну ничего. Ей, бабушке, в радость. Еще – купить любимую шоколадку, с орешками и карамелью внутри. Булочку, где повидло трех цветов. Потом какую-нибудь мелочь, чтобы обрадовать-побаловать. Ругают ее, что внучку балует. А как иначе? На ее же руках выросла.

Готов борщ. Наваристый. Мяса не пожалела, зелени, хоть и дороги они нынче. Пенсия маловата, конечно, но и внучка сейчас не так часто приходит. Выросла. Свои дела и занятия. То художественная школа, то танцы. Да и в обычной школе все успеть нужно.

Вот уже и четыре часа, борщ совсем остыл.

В шесть часов раздался звонок:

– Бабуля, извини. Я не зайду. Мы тут решили с подружками посидеть. Я у Даши сейчас. Ну ты ее знаешь. Целую тебя.

И отключилась.

Неожиданно навернулись слезы. Кому варила? Зачем? Ей это совсем не нужно. Тарелочку, может, и съест. А тут целая кастрюля. Думала, внучка поужинает, переночует, как раньше. А утром снова супчика попросит. Потому что любит она супчики бабушкины. Тяжело вздохнула. Достала из кладовки старую кастрюльку, в которой рассаду на дачу возит. Отмыла под краном и перелила в нее почти весь суп. Немножко, на донышке, оставила. Больше ей и не нужно. С кастрюлькой вышла на улицу. Тут и дворовый пес подбежал. Ничейный.

– Ну что, повезло тебе. Отличный борщ. С мясом. Внучка не пришла. Дочь на вечной диете. Куда мне его девать? Ешь! – И поставила перед ним кастрюльку.

Пес не поверил, что это для него. Стоял поодаль, опасаясь подойти.

– Ешь, ешь. Для тебя.

Счастливый пес начал в спешке глотать суп, боясь, что это какая-то шутка.

– Да не торопись ты. Некуда нам с тобой торопиться. И у тебя жизнь прошла. И у меня.

Когда собака наелась, бабушка еще долго сидела на лавочке, пес – рядом.

Она поглаживала шерсть, щекотала за ухом, а собака, ласкаясь, подставляла свою морду снова и снова.

– Давай, родная. Еще увидимся.

Она подхватила свою кастрюльку и приложила ключ к кнопке домофона. Собака преданно смотрела ей вслед. Теперь ей тоже есть, кого ждать.

Портрет

Портрет выпал из старой забытой книги, которую я вытащила, чтобы протереть пыль на полках.

Ох!

Мое сердце ухнуло в бездну.

Он!

Такой молодой, красивый, смеющийся.

Белые вихры спадают на лоб. Огромные глазищи смотрят прямо на меня. Язвительно сложенные губы как будто сейчас откроются, он скажет: «Что, не ожидала? Думала, что забыла?»

Да, думала, что забыла.

Думала…

Университетский фестиваль. Ты на сцене с саксофоном. А потом поешь. На английском. Ты ведь лучший на факультете! Ты везде лучший. И при этом у тебя нет девушки.

Я – наглая заочница. Просто подхожу и говорю:

– Ты местный, я приезжая. Покажи мне город.

Он удивлен, ошарашен, озадачен.

– Хорошо… Давай сегодня после пяти. Я освобожусь.

Да, я старше. Но я бессовестная. Меня так часто называют подружки, из-за того, что я бесцеремонно вторгаюсь в любой разговор.

– Ты красивый. Ты знаешь об этом?

Он краснеет.

– Теперь знаю. Спасибо.

Он резко разворачивается и уходит.

В пять часов я, уже успев переодеться в новый сарафан, ждала его на ступеньках университета.

– Привет! Ты не сказала, как тебя зовут. Мое имя ты уже наверняка выяснила.

Конечно, выяснила.

– Меня зовут Тамара. Гулко, громко, ярко. Попробуй крикнуть: «Та-ма-ра!» Здорово же?

И он неожиданно закричал, прижав к губам руки, сложенные рупором.

Под сводами университета гулко откликнулось: «Та-ма-ра».

Но мы уже, хохоча, неслись в сторону остановки.

Потом был год длинных писем, его забрали в армию, где ему очень пригодился английский. В чем – он не уточнял.

Нет, мы больше не виделись. Только один раз после армии.

А потом…

Потом он покончил с собой.

И все.

Потому я так далеко и спрятала его фотографию.

А сегодня он зачем-то решил о себе напомнить.

Зачем?

Я вспомнила. У него сегодня день рождения.

Сладкий вкус горького разочарования

Несколько лет на столе у нее стояла баночка с цикорием. Ну вы знаете, он заменяет человеку кофе, если тот ударился в ЗОЖ.

Он был именно таким человеком: не пил кофе, черный чай, ненавидел пирожные и, конечно, не пил алкоголь.

Она же пила кофе и – о ужас! – вино.

Однако судьбе было угодно, чтобы их пути пересеклись.

Ему пришлось временно пожить у нее.

Так в ее квартире появился напиток из цикория, замороженная грудка индюшки, много овощей и фруктов.

Ей было хорошо и интересно с ним. Их волновали одни и те же проблемы, они читали одни и те же книги. Если честно, то этот странный человек ей очень нравился, ей даже казалось, что она в него влюбилась.

Он мечтал о переезде. Туда, где море, солнце и свобода. Она хотела поехать с ним, втайне ждала приглашения.

Перед отъездом он привел в ее квартиру девушку, которая, оказывается, тоже ждала его приглашения в светлое будущее.

Эта девушка, как и он, придерживалась ЗОЖ, не пила кофе, а напиток из цикория просто обожала.

Они сидели на кухне, пили этот напиток, и он смотрел на эту девушку почти так же, как раньше – на нее, когда по вечерам они говорили о жизни, любви, книгах, будущем.

Они уехали.

А баночка с цикорием еще долго стояла на ее кухне. Лишь через несколько лет она решилась ее выбросить.

Сегодня, проходя мимо зарослей цикория, она всегда вспоминает свою последнюю влюбленность и сладкий ванильный запах цветов кажется ей горьким и неприятным…

Сладкий вкус горького разочарования.

Дом

Соседка ругается за стеной:

– Идиот! Сколько можно?! Ты испоганил мою жизнь! Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Потом рыдания. Хлопанье дверью.

Внизу воет собака. Видимо, щенок. Потому что вой больше похож на скулеж обиженного ребенка. Такой, со всхлипами и подвыванием.

С другой стороны играет музыка. Что-то современное. Тыдым, тыдым, тыдым. То есть некий упорядоченный ритм, не музыка. И точнее, не играет, а гремит.

Дом живой. Дышит. Говорит разными голосами. Ругается. Эхом повторяет услышанные слова, шуршит водой в трубах, щелкает выключателями, хлопает дверьми.

Огромный дом, где живет много нас. Таких разных и одиноких.

Нас объединяет только шум.

Который абсолютно ничего не значит для вечности.

Как, впрочем, и все мы.

Все поели?

Так в нашем доме спрашивал тот, кто приходил позже всех. Это значило, что он может доесть все-все, что осталось с ужина. Я думала, что так делается во всех семьях.

Я гостила у подруги. Переехав очень далеко от родного города, она скучала. Маленькие дети, вынужденное сидение дома, невозможность с кем-то поделиться проблемами, просто поплакаться в жилетку. Потому что совсем одна. И город чужой, и родственники мужа какие-то странные.

В один из дней пришла свекровь. Пройдясь по кухне, заглянув во все углы, она села ужинать.

Достала салат, котлеты, толченую картошку.

Съела все. Свалив грязную посуду в раковину, она засобиралась домой.

– Некогда мне тут рассиживать. Ты целыми днями ничего не делаешь, а мне еще на работу надо.

Когда захлопнулась дверь, подруга с горечью сказала:

– Придется снова ужин готовить. Толченку я детям приготовила, думала, еще на завтрак хватит, а мужу – котлеты с салатом. Надо поторопиться, скоро уже придет.

Я пошла заниматься детьми, с которыми «целыми днями ничего не делать» очень сложно – два и четыре года, а Светка поплелась на кухню.

Я возилась с малышами и думала: «Ну как так? Почему свекровь не спросила, все ли поели? Да, сегодня выбор больше, не то что у нас в детстве, но горячее ведь быстро не приготовишь. Она же знает, что сын еще не вернулся. То есть не ужинал. Ну как так?.. Может, специально все съела – назло нерасторопной, на ее взгляд, снохе?»

Но сколько я ни думала, ответ так и не нашла.

Интересно, а муж Светки так же поступает? То есть может спокойно съесть то, что приготовлено для детей?

Утром я спросила об этом Свету.

В ответ она просто заплакала.

Короткое эхо любви

8 марта город расцветает. Серую слякоть раскрашивают первые весенние цветы – тюльпаны. Белые, желтые, розовые, красные, фиолетовые…

Тюльпаны выглядывают из каждой женской сумки, из кульков, пакетов, кружев целлофана и яркой оберточной бумаги.

На короткое время в город приходит любовь.

Увы, на очень короткое.

Через пару дней лепестки тюльпанов осыплются на офисные столы, на прикроватные тумбочки, на рабочие кухонные поверхности, на подоконники. И любовь уйдет.

Где-то она задержится подольше, а где-то с горьким вздохом растает, почувствовав запах печали и одиночества.

Первые весенние цветы… Цветной , наброшенный на ический страх женского одиночества, нелюбви и тоски по счастью. тюль пан

Тюльпаны… Тюльпаны…

Короткий момент любви и надежды.

Близорукость

Она стала плохо видеть в десятом классе, когда поняла, как уныл, грязен и скучен ее провинциальный город. В книгах, которые она запоем читала, все было совсем иначе. Там была любовь, красивые замки, романтические герои, счастливая жизнь.

А тут была хамка-учительница, которая обзывала красивых девчонок, завидуя их молодости, грязные улицы, по которым можно было пройти только в резиновых сапогах, и холодный дом, который так трудно было протопить зимой.

Глаза не хотели этого видеть. И зрение упало чуть ли не за один день. Сразу.

Очками пользовалась только на уроках, чтобы списать задание с доски. В остальное время они ей были не нужны. Зачем? Без них окружающую жизнь было терпеть гораздо легче.

Она не видела облезлые здания, не боялась проходить мимо блатных пацанов, которые давно перестали обращать на нее внимания, потому что «она с приветом и что с нее возьмешь», не замечала матерщину, написанную крупными буквами на заборах, не реагировала на модные и редкие вещи, которыми хвастались одноклассницы, потому что им все равно было далеко до нарядов, в которые были одеты дамы из ее мира.

Зато она очень долго могла рассматривать снежинку, что приземлилась на ее рукавичку, внимательно изучала рисунок крыльев бабочки, замершей на цветке, играла с божьими коровками, которые заползали к ней на юбку, когда, она, прислонившись к забору, сидела в родительском огороде.

Ей нравилось одиночество, она любила часами смотреть в небо, уплывая в мыслях далеко-далеко вслед за облаками, ей хотелось быть там, где был ее придуманный книжный мир.

Она легко поступила на филологический, и теперь огромная областная библиотека была в ее распоряжении.

Кем она стала?

Библиотекарем в провинциальном городе. В том самом, где она родилась. Ее брали в аспирантуру, но родителям была нужна помощь, и она вернулась.

У ее одноклассниц уже выросли дети, распались браки, а она по-прежнему сидела в библиотеке и больше всего радовалась, когда ей попадался умный читатель, который знал, что хочет. Такому она спешила на помощь, открывая сердце и даря всю свою любовь и внимание, на которое она была способна.

Очки она по-прежнему не носит. Использует их лишь тогда, когда нужно что-то найти в каталоге. Или в компьютере, который появился и в ее забытой богом библиотеке.

Однажды я встретила ее. Она шла мне навстречу. Смешно и странно одетая, она выглядела счастливой. Она шла и улыбалась.

Вы часто видите улыбающихся людей? Особенно грязной осенью в сером провинциальном городке?

Я впервые ей позавидовала. Оказывается, быть близоруким – это и есть счастье.

Земляника

В её городе, точнее в её области, этой ягоды не было. Вообще. Потому что не хватало солнца.

Она вышла замуж наспех. Необдуманно. Так получилось.

И вот знакомство с родителями мужа. Она очень волновалась. Хотела понравиться.

Свекровь оценивающе взглянула на невестку. -Утром едем по ягоды. Здесь так говорили. Не за ягодой, а по ягоды. Поехала. Её оставили на поляне, где она задохнулась от сладкого запаха. Закружилась голова, но она начала собирать яркие и пахучие ягодки. Одна ягодка, ещё ягодка, снова ягодка. Когда её позвали, у неё было почти полведёрка. У мужа было полное ведро, у свекрови ведро и ещё корзинка.