«Эсфирь», трагедия из священного писания...

* * *

Удивительно, почему перевод «Эсфири»,[2] наделавший много шуму в городе в эпоху своего появления, и о котором теперь воспоминают только тогда, когда видят его на сцене, никем не удостоен разбора – хотя из уважения к подлиннику. Известно, что Расин написал трагедию сию для детского театра и она, по плану, завязке и характерам, принадлежит к слабейшим произведениям знаменитого автора; но прекрасные стихи, особенно в лирическом роде, в ней встречающиеся, ставят оную наряду с хорошими трагедиями. Из сего видно, что в переводе ее надлежало преимущественно стараться о сохранении сей прелести. Русский переводчик, вероятно, мог бы перевесть «Эсфирь» гораздо лучше. В доказательство сего приведем некоторые места его перевода; любопытные могут сличить их с оригиналом:

Или:

Или:

Или:

Или:

В сих, и еще некоторых, впрочем весьма немногих, удачно переведенных стихах и хорах заключаются красоты перевода; все остальное есть почти беспрерывное сцепление непростительных ошибок против вкуса, смысла, а чаще всего против языка, не говоря уже о требованиях поэзии и гармонии. Здесь прилагаем немногие образчики таинственного наречия г. переводчика. Например, Элиза в 1 явл. I действ. говорит следующее:

Но об вестях не плачут, а оплакивают кого-нибудь по вестям, ложным или справедливым, как случится. Например, если б сказали: «„Эсфирь“ дурно переведена», то мы сожалели бы о самой вещи, а отнюдь не о рассказах.

Вероятно, не зверей. Если сказано: от общества, то смысл полон, и потому не должно прибавлять людей; ибо одни человеки живут в обществе; звери бегают стадами, птицы летают станицами и так далее. У нас говорится: общество людей ученых, самолюбивых и проч., но без прилагательного имени речение: общество людей никогда не употребляется.

Не по-русски. Слезы не могут иметь предмета, но причина их существовать должна. Предмет относится только к понятиям отвлеченным, причина большею частию к действиям физическим, и потому говорят: предмет любви, но предмет слез – галлицизм.

В следующем стихе нет полного смысла:

У Расина

А в переводе выходит, что Артаксеркс в одно время с престола и с одра сам, казнил Астинь! – Чудно; но казнить изгнанием еще чуднее: казнями зовутся у нас мучения, пытки, самая смерть, но изгнание есть не более как снисходительное наказание.

Метафоры:

или:

так хитро сплетены, что нам, слабым смертным, кажутся непонятными. Недаром пишут, что стихи – наречие богов! Однако ж это еще не все; выражение:

Трудила помощь рук, в искусстве ухищренных, —

высучено так тонко, что ни один французский жеманный остроумец не выдумал бы чего-либо тонее. Трудить помощь в искусстве ухищренных рук! неподражаемо! И мы еще говорим, будто у нас нет конфетных билетцев![4]

и не по-русски, и не с французского.

Стан, полный стыда! – Новое открытие в физиологии! Очень жаль, что качество сие не дошло до нас; оно было бы забавным феноменом; особенно, если б простерлось на вещи: тогда б многие листы краснелись, нося на себе нелепости!

Вот поэзия! Вот восторг! Правду сказать, что во всей строфе нет смыслу; но зато картины, зато благородные выражения! Недурно и это:

Легче написать такой стих, нежели понять его; как кажется, переводчик хотел сказать: отверстому морю, но зрящему! – непостижимо.

Поэтому, когда у слуха и зрения одинаковые свойства, можно сказать: развесил глаза? – Признаюсь, услышав на сцене слова сии, я зажмурил уши.

Или:

Итак, слава ходит по улицам? Такие чародейства неслыханны и разве бывают в одних трагедиях, и то переводных. Поражаться можно только страстями, внезапно действующими, но почтение, во-первых, не есть страсть, а чувствование, во-вторых, возрождается постепенно, и потому говорить таким образом несообразно с логикою. – Впрочем, древние, как видно, не смотрели на логику, и даже с птицами заключали контракты, что видно из стиха:

Или:

Точно так, как заливаются уксусом или маслом – двусмыслие самое невыгодное!

Неужели г. переводчик хотел сказать: киченье? Неужели: efforts[5] значит шатанье? В обоих случаях он неправ. Если же произвел существительное от глагола, употребленного в псалме: Вскую шаташася языцы и проч., то, видно, он не знает славянского языка, ибо в сем смысле шаташася значит заблуждаться, блуждать, а вовсе не мятежствовать. Но по-русски слово шатанье употребляется в самом низком слоге.

Кому, смею спросить? – У Расина ясно сказано:

Но русский переводчик из «Эсфири» сделал сфинкса; надобно быть Эдипом, чтоб разгадывать его шарады.

Читая перевод, кажется, видишь себя в маскараде; в нем все поет и пляшет: израильтянки лепечущим языком хвалят господа, воздвигают плач и проливают стесненные рыдания; все вещи олицетворены и прогуливаются. Напр., Артаксеркс говорит Аману:

И щит с низкими поклонами приближается. В оригинале употреблено слово: appui,[7] которое принимается французами всегда в фигуральном смысле. Но г. переводчик хотел украсить Расина; у него даже животом славят всевышнего.

Трудно поверить, что еврейские девы были чревовещательницами; но в переносном смысле принять сего нельзя, ибо поющая израильтянка исчисляет здесь свои члены. В подлиннике:

Предоставляю судить другим, должно ли было переводить таким образом.

Всем известно, в каком смысле употребляется слово ухо. Говорят: он ухо-парень, ухорские кони и проч., а потому, дабы не ссориться с вкусом, должно б было избегать подобных выражений и не искажать смысла оригинала, где сказано:

Загадка на загадке; что значит: претящие очи? У Расина о них не сказано ни слова, и так отгадка будет – в следующем нумере. – Презреньем, повторяю, чтить, т.-е. почитать, невозможно; презрение и уважение, как два полюса, никогда не сойдутся; после этого можно будет сказать: казнить счастием!

Чудо! – Если б какой-нибудь злой дух оборвал со всех экземпляров сей трагедии заглавные листки, то трудно б было угадать, комедия ли она или опера, сделанная в подражание «Оборотням», где один поэт говорит:

Не лучше ли безмен? – ибо весами казнить нельзя, а можно (метафорически) взвешивать преступления, дабы по оным определять наказания. Продавцы обвешивают покупщиков на ложных весах, но их за сие казнят не весами.

Не знаю, давно ли голос получил привилегию быть медоточивым; прежде сего одни уста имели это право. Говорится: Златоуст; но Златогласом называть кого-нибудь и странно и нелепо.

Мимоходом должно заметить, что какофония есть не последнее качество сего перевода: скачущие стихи, натянутые рифмы, новоскованные слова не слишком ласкают слух читателей, напр.:

Или:

Или:

Или:

Пустой набор слов не упущен в переводе, дабы привлечь хоть шумом внимание зрителей:

Или:

И фигура повторения не была забыта. Например:

Один только очищенный вкус не удостоился быть сотрудником г. переводчика. У него самая неупотребительная, заржавевшая славянщизна перемешана весьма неосторожно с простейшими русскими словами. После выражений: возвративый, облегчивши, летяй, Веньяминлих, отвращшу же лице, бо, еще, се не бе, – встречаем: у дверей, страшно стало, обвешанного, целые три дни, никого, инде, воспятил, кормильца моего, воня, гадов, и тому подобные низости, недостойные языка трагедии. Равномерно и в следующих стихах не много найдем прелестей:

Или:

Признаться, они и взрослым режут уши. Или:

Или:

Бесполезно, кажется, разбирать сии стихи. Всяк видит, всяк чувствует, сколь они безвкусны и неблагопристойны. Кто не скажет, прочитавши нашу «Эсфирь», что она есть пародия «Эсфири» Расиновой? Стихов:

нет в подлиннике; но можно ли было выпустить такие замысловатые, бесценные картины! Они венчают весь перевод. – Воображение поражается новостию зрелища (каким образом, до этого нет дела), слух пленен красотой выражения – один вкус страждет, но вкус, как и лавровые листья, теперь нужен в одних кушаньях.

Выражения: ценней, искомая, в дар себе взыщи неприличны высокому слогу. Первое употребляется только в политической экономии, второе в математике, а последнее в одних приказах.

Наконец, следуя, порядку г. переводчика, мы примемся за грамматику, которую он сам, как кажется, считал последним делом. Не останавливаюсь на новоизобретенных словах, каковы: стуженье (вместо: стужание, от глагола стужать), присущее, преступок, воградил и тому подобных, и на том, что прилагательные стоят иногда вместо причастий, как, например:

Или:

Где и кем заблужденный? Иной подумает – в лесу, каким-нибудь лешим. Все сии ошибки ничтожны перед следующими:

Или:

Или:

Или:

И русский мог написать это! – Если Мардохей был там несколько раз, то для чего не сказать в прошедшем многократном времени: успевал, ослеплять? «Но тогда б не вышло рифмы!» А, извините мою недогадливость!

О просвещение! – Кто б поверил за двадцать лет пред сим, что можно говорить: по всей лицу, и после имени существительного в единственном числе ставить местоимение во множественном?

Пощадите! Сжальтесь, хоть над бедным славянским языком; сами татары так не колесовали его.

Неправильно. Глагол средний властвовать требует всегда предлога над; говорят: владеть народом, страстьми, но властвовать над смертными, над стихиями и проч.

Нестерпимый, непростительный галлицизм! Скоро станут говорить на театре (чего боже сохрани!): сделай подать мой меч! Скоро будуарный язык со всей своею пестротою переселится на сцену!

А я протираю глаза, перебираю все двусмысленные глаголы, но никак не нахожу смысла. Наконец прибегаю к Расину. У него сказано: je t'entends.[10] Поэтому внимать и внушать все равно? Благодарим за новую грамматику. Однако ж, покуда оной не выучимся, я буду говорить: je n'entends pas.[11]

В заключение следует строфа, которая, яко образцовое произведение, была на славу помещена в журналах. Оную поет одна израильтянка, начиная так:

После всего сказанного, когда женское лицо может говорить: я зрел, я протек и проч. в лучшей строфе, что должно заключить о прочих? Впрочем, если вкус, грамматика и смысл подлинника суть безделки, как полагают многие, то перевод «Эсфири», сходный с оригиналом только числом стихов, может почесться весьма хорошим. Не обязавшись перепечатывать «Эсфирь» снова, оканчиваю замечания сии, хотя они могли б быть бесконечны. Особы, желающие увериться в истине их, могут получить подлинник перевода «Эсфири» у театральных дверей за сходную цену, с полною коллекциею его красот и недостатков.

1819. «Сын отечества», No 3, стр. 107—124.

1

Первый перевод «Эсфири» в стихах вышел в 1795 году. Он недурен, но писан обветшалым языком.

2

Перевод трагедии Расина «Эсфирь» (1816) был выполнен П. А. Катениным в соответствии с его эстетическими установками на «простонародность» и «славянщину». В своей рецензии на перевод Бестужев высмеял стилистическую систему Катенина, ополчаясь главным образом против его лексики.

3

Изгнал ее со своего трона, так же как и со своего ложа (франц.).

4

Конфетные билетцы – надписи-изречения, которые вкладывались в конфетные обертки; здесь – изысканное, слащавое выражение.

5

усилия (франц.).

6

Ступай, погуби несчастных, то, что останется после них, – твое (франц.).

7

опора (франц.).

8

Пусть мои уста, мое сердце и всё мое существо (франц.).

9

Не слушается ли он вас и не любит ли вас (буквально: не обладаете ли вы его ухом и его сердцем?) (франц.).

10

я тебя слушаю (тебе внимаю) (франц.).

11

я не слышу (не понимаю) (франц.).