Царская внучка. Альтернативная история

Глава третья. Дела государственные и не только

Господи, и зачем только люди знатного происхождения и обладающие к тому же немалыми деньгами так рвутся к трону? Кроме головной боли и бессонницы, это занятие не сулит ничего приятного. Теперь я, так сказать, на собственной шкуре ощутила все «прелести» положения законной наследницы престола. И желала одного: кому-нибудь это высокое звание передать. Ибо – достали.

Нет, с войсками все прошло на удивление гладко. Мне удалось уговорить сиятельного герцога Бирона не проталкивать на высокие командные должности исключительно немцев и разных прочих шведов, а передать это самим русским – на их усмотрение. За это пришлось пообещать его второму сыну руку и приданное Александры Меньшиковой – младшей дочери давно скончавшегося «полудержавного властелина». Шесть миллионов золотом, лежавших в иностранных банках, были очень весомым доводом, в прямом и переносном смысле, и Бирон благоразумно устранился от вмешательства в кадровые вопросы армии. Императрицу же это вообще интересовало постольку – поскольку.

Исключение я сделала только для одного тевтонца – Миниха. Этот обжора и горлопан был действительно талантлив, черт бы его побрал. Пока двор теперь уже покойного императора Петра Второго торчал в Москве, Миних, будучи губернатором Санкт-Петербурга, развернул там бурное строительство, преимущественно в камне. И в военных делах разбирался отменно. А когда я прочитала его докладную записку императрице о проекте возведения моста между Санкт-Петербургом и Финляндией, то поняла, что этого новоявленного «барона Мюнхаузена» лучше держать при себе и всячески поощрять.

Так что фельдмаршалом у нас теперь был Александр Иванович Румянцев, обласканный и возвышенный еще Петром Первым, а генералом-фельдмаршалом – Бурхард Миних. Остальных немцев я с помощью незаменимого Андрея Ивановича Ушакова разогнала поганой метлой, используя компроматы из бумаг бывшего канцлера Остермана. Так что в войсках теперь все чаще поднимали тосты не за «душеньку-царевну Елизавету», а за «государыню-царевну Анну». Которой, Анне то есть, и присягнули наконец-то по всем правилам и по доброй воле.

Православная, ежедневно посещавшая церковь, щедро раздававшая милостыню, да еще и умудрившая императрицу восстановить патриаршество на Святой Руси, я становилась чрезвычайно популярной среди русского народа. А когда прошел слух, что государыня-царевна немцев на дух не переносит и желает России процветания без иноземцев…. Тут я даже немножко испугалась всплеска народного восхищения. Тётушка могла это понять неправильно: как покушение на ее власть еще при жизни. Пришлось немножко попридержать свое государственное рвение и смыться на пару месяцев на богомолье в Троице-Сергиеву лавру.

Вот где я, наконец-то отдохнула! Хотя добросовестно отстаивала все положенные службы, постилась и читала исключительно духовные книги. Благо из в Лавре было предостаточно. Меня, разумеется, не беспокоили, а я в этой благостной тишине обдумывала свои дальнейшие действия, которые вряд ли были бы одобрены добропорядочными христианами. Но… с волками жить – по-волчьи выть.

Помимо всего прочего мне представили одного молодого человека, близкого родственника тётушки-императрицы, а, стало быть, и моего то ли троюродного, то ли пятиюродного кузена – графа Владимира Салтыкова, сына Семенова. Впрочем, молодым он тут не считался – парнишке было почти тридцать лет, возраст по тем временам довольно почтенным. Носил чин гвардии капитана и честно служил в Москве. Сведения о нем были самые благоприятные – вином не увлекался, в карты не играл, отцовское наследство потихоньку преумножал, а не проматывал, да и внешне был скорее привлекателен, нежели отталкивающим.

Я его обласкала и – пока! – отпустила. Бравый капитан не подозревал, что «государыня-царевна» самым недвусмысленным образом «положила на него глаз», то есть наметила его персону себе в законные супруги. Не в императоры, конечно, Боже упаси, меня бы все русская аристократия со свету сжила за такое возвышение одного из них, а всего лишь в принцы-консорты. И из тех двух бесед, которые у нас с ним состоялись в присутствии многочисленных духовных лиц, сделала самый положительный для себя вывод: в меру умен, в меру тщеславен, и уж точно не станет плясать под дудку какого-нибудь иностранного двора.

Оставался пустяк: сделать так, чтобы моя венценосная тетушка сама избрала своего родственника мне в мужья. Тут мне должны были помочь сразу три персоны, имевшие на Анну Иоанновну бесспорное и сильное влияние: ее любовник, ее духовный наставник и ее сторожевой пес. То есть герцог Бирон, патриарх Феофан и Андрей Иванович Ушаков.

Письмам я не доверяла, поэтому дождалась возвращения в Санкт-Петербург и тайно встретилась со всеми тремя – по очереди. Как я и полагала, герцогу было наплевать с высокой колокольни на мое замужество: лишь бы не потерять теплого во всех отношениях места при тетушке. Патриарх мою идею воспринял с энтузиазмом и выразил готовность всячески ее поддерживать и внедрять в сознание императрицы. Андрей Иванович по обычаю своему почти ничего не сказал, но в целом к затее отнесся одобрительно. По-моему, немцы в частности и иностранцы вообще ему самому надоели хуже горькой редьки. Своего-то хоть с маслом ешь, а к этим – не подступишься, какие бы вредные для государства дела ни учиняли.

Но прежде, чем устраивать свою личную жизнь (нельзя же быть эгоисткой!), следовало озаботиться счастьем кузины Елизаветы. Одно время я носилась с мыслью выдать ее за португальского короля – там как раз искали невесту. Но католики – удивительно щепетильный народ в вопросах заключения браков. Королевская невеста должна была быть, во-первых, невинной, а во-вторых, девушкой, то есть не старше двадцати лет.

Кузина же моя приближалась к тридцати годам, а девственность ее пришлось бы долго разыскивать среди придворных и гвардейцев. Не говоря уже о том, что она тайно рожала то ли два, то ли три раза. Нет, такую невесту чопорный португальский двор не примет. А выдавать за какого-нибудь немецкого герцога было слишком опасно: ну как после смерти моей тётушки Елизавета Петровна заявит о своих правах на престол. То-то веселье пойдет с участием многочисленных родственников немецкого супруга.

Оставался, естественно, монастырь. Но, как мудро заметил в одной из бесед патриарх, «клобук монашеский к голове не гвоздем прибит». Да и предлагали русские аристократы совсем недавно возвести на престол разведенную супругу Петра Первого старицу Елену. Кто им помешает попытаться возвести на престол дочь того же Петра, даже если и она станет старицею?

Осенило меня во время одной из бесконечных служб в Лавре, когда я благочестиво разглядывала многочисленные иконы и в одном из изображений кающейся Марии Магдалины усмотрела сильное сходство с кузиной Елизаветой. Какая связь? Сейчас поясню. Мне пришло в голову, что можно найти кузине двойника и именно его, точнее, ее, принявшую к тому же обет вечного молчания, постричь в каком-нибудь московском монастыре. А саму Елизавету свет Петровну отправить на Соловки: там дело с подземными мешками-камерами было поставлено отменно.

Жестоко? Да, безусловно. И мне, сохранившей, в общем-то гуманную ментальность третьего тысячелетия от рождества Христова, было немного не по себе, когда я обдумывала все эти проекты. Но я каждый раз заставляла себя вспоминать о том, что моего полугодовалого сына в будущем та же Елизавета отправит в вечное заключение в Шлиссельбургскую крепость, сделав из него русскую «Железную маску». Я собиралась совершить преступление, но… исключительно с целью предотвратить преступление же.

– Найти девку или бабу, ликом схожую с Елисавет Петровной… – задумчиво сказал Ушаков, когда я поделилась с ним своей задумкой. – Не так уж и сложно. Красавиц-то на Руси много, а курносых – еще больше.

Это Великий инквизитор изволил пошутить, намекая на то, что в профиль моя кузина напоминала обычную чухонскую девку, хотя анфас была – писаной красавицей, правду писали историки. Зато с фигурой проблем быть не должно было: параметрами фотомодели моих времен Елизавета не обладала, зато воплощала собой идеал русской красоты: пышный бюст и широкие бедра.

– А вот с самой Елисавет Петровной нужно, мнится, вот как поступить: под строгим караулом отвезти в Соловки, там, уж извини, государыня-цесаревна, язычок ей укоротить, дабы никого в лишний соблазн не вводила, ну, а уж после этого…

Я невольно передернулась. Одно дело – обречь человека на заточение, совсем другое – пролить его кровь. Хотя в царствование моей августейшей тетушки кровавыми расправами уже и кошку удивить было невозможно, но я как-то пока ухитрялась оставаться в стороне от этого, да еще и время от времени добивалась смягчения особо жестокого приговора.

Ушаков, разумеется, заметил, как меня перекосило, и чуть заметно усмехнулся:

– А я еще вот что скажу, государыня-цесаревна. Елисавет Петровна опять в тягости, сказывали мне верные людишки. От кого понесла – сие, пожалуй, ей самой неведомо, но на сей раз плод она скидывать собирается.

– Отчего же не рожать? – чисто механически спросила я.

Хотя скидывание нежеланного плода в то время было делом самым обыкновенным. И снадобья особые для этого имелись, и с высоты деревенские девки прыгали, и тяжести непомерные нарочно поднимали. А дамы познатнее до умопомрачения скакали на лошади или занимались сексом – тоже до умопомрачения. Правда, маменька моя, царствие ей небесное, в этом отношении была особой очень продвинутой: подпольные аборты ей до конца жизни делал доктор Блументрост. Частично и по этой причине герцогиня Мекленбургская сравнительно рано отдала Богу грешную душеньку: брюхатела она, как кошка, хорошо если раз в год. Бывало же и чаще.

– Оттого не желает Елисавет Петровна рожать, что тётушка ваша пригрозила ей, ежели еще раз понесет, в монастырь запереть навечно. Вот и ищет царевна лекаря доброго, да не болтливого, дабы ей помог, а все происшествие в тайне оставил. Да только вот денег у нее, как всегда, мало.

– А вот с лекарем я ей, пожалуй, помогу, – оживилась я. – Есть у меня один на примете. Для себе берегла, да как с родственницей не поделиться… Догадываешься, наверное, Андрей Иванович, о ком речь.

Ушаков снова чуть заметно улыбнулся. Еще бы он не догадывался! Он просто совершенно точно знал, кого я имела в виду.

Иоганн Германн Лесток был французским дворянином и протестантом, проявившим большие способности к медицине, прежде всего, к хирургии. В Париже, куда он рискнул вернуться, его, однако, постигла неудача: по анонимному доносу он был арестован и год провел в тюрьме. Освободившись же, завербовался в армию и стал полковым хирургом, но жестоко страдал от вечного безденежья и уязвленного самолюбия: офицеры не желали признавать равным себе «лекаришку», пусть и хорошего происхождения.

Тогда вся Европа была полна слухов о новой, обетованной для иностранцев стране – России, где якобы можно было быстро найти и деньги, и почёт, и дело по душе. В 1713 году Лесток был принят на русскую службу и сумел понравиться самому императору Петру. Но… в чем-то провинился и был сослан в Казань, откуда его вызволила лишь всегда благоволившая к нему императрица Екатерина.

Лесток был определен лейб-медиком к цесаревне Елизавете Петровне, какое-то время благоденствовал, но… на трон взошла Анна Иоанновна. Двор цесаревны фактически попал в изоляцию, денег катастрофически не хватало. Лесток пробовал было упрочить свое положение карточной игрой, но был слишком уж удачлив, чтобы в нем не заподозрили шулера.

Тут-то им и заинтересовался Ушаков. Навел справки, проследил за хирургом-картежником и доподлинно выяснил, что тот уже готов стать шпионом французского двора и участником заговора в пользу цесаревны Елизаветы. И легко переманил склонного к авантюрам француза на свою сторону, предложив ему выбирать: дыба и плаха или безбедное существование в качестве осведомителя и помощника главы Тайной Канцелярии.

От него Ушаков и узнал о новой беременности цесаревны. Но – выжидал, не зная пока, как обернуть дело на пользу императрице. А тут очень кстати возникла я со своими сумасшедшими проектами.

– Надобно приказать Лестоку цесаревну от нежелательной беременности освободить, – спокойно сказал Ушаков. – А при сем всяко может случится… глядишь, и Соловки не понадобятся. Язык же покойнице можно сохранить.

Да, в плане устранения неугодных людей не мне было тягаться с Андреем Ивановичем. Тогда ведь смерть от выкидыша или подпольного аборта была делом настолько естественным, что на нее и внимания-то никто не обращал. Умерла, несчастная, от потери крови… Но у меня были сильные подозрения, что могучий организм моей кузины так просто не сломать. Нужно было нечто более радикальное.

– А потом и самого Лестока можно… – продолжал своим тихим, вкрадчивым голосом Ушаков.

Я встрепенулась:

– А вот этого не надо бы, Андрей Иванович. Врач он добрый, еще пригодится. А то, что его руками кузину мою от бремени… всякого освободим, так то его крепче к нам привяжет. Будет служить за страх, совести у него точно нет. И в пользу французов шпионить не станет: мы уже почти уговорили ее императорское величество подписать вечный мир с Версалем и не поддерживать саксонского претендента на польский трон. Пусть поляки себе природного Пяста изберут, свекра короля французского.

Да-да, и этим приходилось заниматься – высокой политикой. В бытность свою великим канцлером, Остерман много навредил России в политике внешней, стремясь лишь двору венскому угодить. Чуть было не двинули русские войска сажать на трон нового короля Польши. Чуть было не потеряли завоевания императора Петра на юге России: тетушка моя имела весьма смутное представление о том, где находятся какие-то том Баку и Гилянь, и какая от них польза. А Франция обещала защиту от турок в случае, если Россия не станет мешаться в польские дела…

Я тряхнула головой. Нет, нужно заводить нормальный кабинет министров, как у всякого приличного европейского монарха. Эвон, у шведской королевы Кристины два века назад целый парламент в помощниках состоял, а я тут кустарщиной занимаюсь. Да и история показала: не правили женщины самостоятельно, всегда себе дельных помощников подбирали. Уж на что была умна сводная сестра царя Петра – Софья, и та мало что смогла бы без советов и поддержки князя Василия Голицына.

– С Лестоком поговори, Андрей Иванович, – подвела я итог. – Пусть цесаревне кесарево сечение сделает. И ВСЕ вычистит.

Вот в гинекологии Ушаков явно был не слишком силен, поэтому пришлось ему быстро и, что называется, «на пальцах» объяснить предстоящую процедуру удаления детородных органов у моей любимой кузины. А ежели потом швы разойдутся… ну, раньше времени цесаревна с постели поднимется или выпьет лишку, так на то воля Божия, а с Богом, как известно, судится не будешь.

А не блуди внаглую, коли желаешь трон российский занять! Тоже мне нашлась еще одна «королева-девственница». Хватит с истории и ее английской тезки.

Некоторые уточнения и дополнения, которые я внесла в план операции (операции как в прямом, так и в переносном смысле), по-моему, удивили даже Великого Инквизитора. Действительно, додуматься до этого могла только женщина, насмотревшаяся за всю свою жизнь голливудских боевиков и «ужастиков». А еще говорят, что нравы общества со временем смягчаются. Как же, смягчаются они…

С Лестоком, как я и думала, проблем не возникло. Благородный французский дворянин и авантюрист по призванию быстренько смекнул, на чью сторону сейчас выгоднее переметнуться. Тем более, насколько мне было известно, Франция обещала ему деньги за поддержку заговора в пользу Елизаветы, дабы восстановить русско-французский альянс и разорвать слишком тесные связи между Петербургом и Веной. Так это я и сама без всякого переворота потихонечку проворачивала. А мои «спецзадумки» не вызвали у эскулапа даже тени изумления: по-видимому, в его бурной жизни бывали ситуации и покруче. Или просто он много больше Ушакова понимал в женщинах.

Так что, получив от меня дорогой презент, а от Ушакова – отеческое внушение, Лесток через несколько дней тайно известил меня о том, что все ему порученное проделал в лучшем виде и теперь цесаревне нужен только покой. То бишь строгий постельный режим минимум на полмесяца. Так неудачно: буквально на днях наступали именины тётушки, а в сей день все обязаны были быть при дворе, поздравлять виновницу торжества, танцевать, веселиться и упиваться в стельку. Последнее, впрочем, ко мне не относилось.

В ответ на робкие возражения Елисавет свет Петровны о том, что, дескать, недужна и прибыть на праздник никак не может, последовало контрпредложение императрицы: немедленно отправляться в монастырь и замаливать там свои грехи. Ибо ей, императрице, ведомо, какая хворь настигла страдалицу, и неявка на праздник будет расценена как государственная измена. Со всеми проистекающими…