Нешуточная любовь

Betty Corrello

SUMMERTIME PUNCHLINE

Copyright © 2024 by Betty Corrello

All rights reserved

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

Перевод с английского Татьяны Чамата

Иллюстрация на обложке Полины Мерунки

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

© Deemka Studio / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Чамата Т., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Всем скитальцам, нашедшим эту книгу. Надеюсь, она скрасит ваш путь домой.

Ты была так прекрасна, я был таким странным.

Ты стала прекрасней, я – лишь странней.

1. Куинс, Нью-Йорк

Худший день в моей жизни начался довольно обычно: Мисти – соседка, с которой я снимала квартиру, – распахнула дверь моей спальни и раскидала километровые конечности по тесной комнатушке, где я жила.

– Ой, ну и запах тут у тебя!

Кое-как продрав заспанные глаза, я поморгала и убрала с лица короткую растрепанную челку.

– Чего тебе?

– Крутая футболка, – сообщила Мисти с натянутой сдержанностью серийного убийцы. Вчера я отрубилась прямо в рабочей форме – футболке с логотипом ирландского паба и комедийного клуба «Гимбли» и черных легинсах. Как пришла, так и повалилась на чистое белье, которое не меняла с выборов в двадцатом году. Сначала две смены в зале, потом четыре часа «открытого микрофона», который пришлось вести, – в общем, двенадцать часов на ногах давали о себе знать. Даже бедра болели.

– Чего надо? – простонала я, переворачиваясь на спину и нашаривая телефон. Ингрэм наверняка меня потерял. Мы встречались три месяца, и я до сих пор не привыкла к постоянному собеседнику, которому нравится со мной общаться.

– Во-первых, через два часа приедут фотографировать гостиную, так что исчезни, пожалуйста. Во-вторых, ты вчера оставила кружку в раковине, и все бы ничего, но мы вроде это уже обсуждали? А, и почту принесли. – Она бросила письма на заваленную тумбочку, крутанулась на цыпочках и потанцевала к двери. Пусть на жизнь она зарабатывала мелким бложиком, где рассказывала о дизайне интерьеров, сердце ее принадлежало балету.

– Спасибо, – сказала я, а потом все-таки приняла вертикальное положение и взглянула на время. Десять утра. Пять часов проспала. Неплохо.

Я взглянула на себя в зеркало, стоящее напротив кровати, и зарылась пальцами в волосы, придавая растрепанному каре до подбородка чуть более нарочито небрежный вид. Потом стерла тушь, засохшую под глазами, и разгладила щеки, убирая следы от подушки. Послушать Мисти, так я была какой-то горгульей, охраняющей кучу дохлых голубей посреди Таймс-сквер. Но я была вполне обычной женщиной, относительно привлекательной, с обычным телом – как там подростки говорят: средних габаритов, как хороший такой хетчбэк? Мисти же была жилистой блондинкой с рыжим искусственным загаром, собирающей блестящие волосы в низкий пучок. Она жила под гнетом вечно меняющихся трендов и доводила себя до изнеможения попытками угнаться за рынком, который то ли хотел довести ее до нервного срыва, то ли, не знаю, до смерти.

Неудивительно, что она меня ненавидела – сама ведь из шкуры вон лезла.

Зевнув своему отражению, я выбралась из кровати и отправилась искать чистую майку и любимые летние брюки, уже составляя мысленный список дел.

Нужно было смотаться в Адскую кухню[1], но сначала заехать на почту и отправить Сэм, лучшей подруге, подарок на день рождения. Потом заглянуть к Сайрусу и распечатать с его ноутбука приглашение на стендап-фестиваль «Брэйнвейв».

«Брэйнвейв»! Мысль всплыла, пока я завязывала шнурки, и я замерла, переваривая ее. Я ехала на «Брэйнвейв». В голове не укладывалось. Тысячи комиков подавали туда заявки, а взяли меня.

Меня, Дель Сильву-Миллер, позвали участвовать в таком фесте! «Брэйнвейв» проходил в Ванкувере раз в год, и неоднократно там начинали – и заканчивали – свои карьеры профессиональные комики. Отчасти поэтому я вчера осталась вести открытый микрофон. Это был мой прощальный подарок «Гимбли», мой бон вояж. Четыре года работы – и я официально уволилась. Знаю, пошла на риск, но до фестиваля оставалось всего сорок пять дней, а материал нужно было успеть отработать.

Решение уйти из «Гимбли» далось мне нелегко. Увольнение стало печальным, но вместе с тем радостным финалом ситкома, полного начинающих комиков и прожженных работников кухни, закатывающих на нас глаза. Я работала там с двумя лучшими друзьями, Сайрусом и Такером, и, несмотря на говенное начальство, пропахшую плесенью кухню и кучу блевотины, которую приходилось убирать, атмосфера в «Гимбли» царила незабываемая.

Но мне нужно было довести программу до идеала. У меня появился последний шанс воплотить в жизнь мечту, пересадить ее в новый горшочек, как цветок из продуктового, и дождаться цветения. С двадцати лет я стремилась к этой жизни, и наконец-то у меня появился счастливый билет.

Я оглядела свою захламленную комнатушку в поисках сумки и ключей. Нельзя сказать, что я сильно старалась украсить пространство, в котором живу, но безделушки накопились сами собой: над кроватью висела драпировка с солнечными лучами, книжный шкаф обвивали гирлянды, плачущий керамический клоун по имени Бастер навеки застыл в бодром прыжке, сжимая в руках пучок разноцветных шаров. Те включались, отбрасывая радужные красно-сине-желтые блики на потолок моей спальни, но его это нисколько не радовало. Скорее наоборот – и шарики, и огромные красные ботинки, и веселый колпак на голове были для него тяжким бременем, даже проклятием.

У нас с Бастером было много общего.

Выхватив ключи из-под Бастера, я перекинула сумку через плечо, готовая покорять удушающую влажную жару августовского Нью-Йорка.

С этими мыслями я и нырнула в кристально чистое озеро моего будущего. Тогда я еще не знала, что кое-кто умудрился его осушить.

С Ингрэмом мы познакомились на открытом микрофоне в «Гимбли». Обычно официанты терпеть не могли работать под несмешную болтовню комиков, но я ждала этих смен всю неделю. Столько нервничающих новичков с потными ладонями – и все только и думали, как бы поскорее и посильнее напиться.

Ингрэм сидел в первом ряду за маленьким столиком с красной свечкой по центру, скрестив ноги и подперев голову рукой. Он не сводил с меня глаз все выступление. Как будто хотел рассмеяться, но сдерживался. Я бы не заметила, если бы не его глаза – ярко-зеленые, почти что кошачьи. В ослепляющем свете софитов они поблескивали заговорщической нежностью, будто у нас уже появился общий секрет.

После выступления, открывая новую упаковку пива для пивной башни, я подняла голову – и увидела его за баром. Он сидел, все так же подперев рукой голову, с такими же мерцающими глазами.

– А ты забавная, – сказал он абсолютно спокойно, и его губ коснулась озорная усмешка.

Я выгнула бровь.

– Ого, вот спасибо.

– Я серьезно. – На голове у него была нахлобучена до смешного нелепая рыжая шапочка. И все равно он притягивал.

Я закрыла диспенсер и наклонилась к нему, опираясь локтями на барную стойку.

– Чего желаешь? «Дайкири»? Хот-дог? Особое предложение – два по цене одного. Хочешь узнать почему?

Усмешка на его губах расцвела, и он постучал о барную стойку серебряным перстнем, надетым на большой палец.

– Не хочешь поужинать вместе?

За спиной раздался хрип Сайруса, будто в рот ему залетела муха.

И я согласилась на ужин.

Мы с Ингрэмом оказались выходцами из разных миров. Его отцу принадлежала крупнейшая в Канаде фирма, предоставляющая кабельное телевидение, а мама была французской моделью. Он вырос между Швейцарией и Альбертой и частенько рассказывал о себе факты, которые не укладывались в голове. Рождественские поездки на лыжные курорты, конная ферма в Арубе, дальний родственник по имени Тьерри. Его привлекал мой джерсийский акцент и восхищали мои огромные сиськи. Свадьбы я от него не ждала. Я в целом не рвалась вступать в отношения.

Я думала, что все понимала.

Думала, что между нами все очевидно.

Но когда я вышла из метро на Сорок девятой, слушая в наушниках любимую песню, оказалось, что не думала я совсем.

Я могла бы предупредить его, позвонить или написать, что зайду, но по дороге к Сайрусу вспомнила, что забыла у Ингрэма очень важные тапочки. Его квартира была по пути – почему бы не заглянуть? Мы же встречались.

Я вставила ключ – тот самый, который он дал мне, – в замочную скважину и повернула. Дверь, щелкнув, открылась.

Ингрэм был дома. В своей рыжей шапочке. У Мисти между ног.

Долгие годы в моей жизни была всего одна цель: никогда и ни за что не возвращаться в Эвергрин, штат Нью-Джерси.

Но когда я набросилась на Ингрэма с Мисти, которых застала за оральным сексом в позе, слишком сложной для моего простого ума, время замедлилось. Все вокруг двигались со скоростью звука: Мисти метнулась за вязаным топом, Ингрэм резко обернулся, чуть не потеряв шапочку, со второго этажа отчаянно заорал его кот Чеддер. Глянцевые белые стены квартиры сжимались, и мой разум застыл, как поверхность замерзшего озера. Мысли, кружась в сыром воздухе, опускались на него тающими снежинками.

«Мисти». Кап.

«Ингрэм и Мисти». Кап.

«Я уволилась». Кап.

«Придется съезжать». Кап.

«А жить-то мне теперь где?» Кап.

«Господи». Кап.

«Придется ехать домой».

Кап.

Пока я моталась из Адской кухни в Куинс и обратно, духота достигла своего предела, и свинцовое небо разверзлось, обрушившись летним ливнем. Выйдя из метро в ночь, я мгновенно промокла и провоняла горячим асфальтом.

В голову пришла шутка, что Аланис Мориссетт из меня выходит лучше, чем из самой Аланис[2]. Хотелось достать блокнот и записать ее, превратить реальность моей жизни в сардоническую безболезненную историю. Но голова раскалывалась, а горло саднило от криков на Ингрэма. Я плакала навзрыд, задыхаясь как ребенок, набегавшийся в парке развлечений.

Спрятавшись под козырьком подъезда Сайруса, я ткнула в звонок и не отпускала, пока не побелел мокрый от дождя кончик пальца. Тишина. Никакого ответа, даже не затрещал домофон.

– Сайрус! – крикнула я, задрав голову к окну. Он не выглянул, и я позвонила еще раз. – Сайрус, открывай!

В ответ загрохотал гром.

Бросив чемодан и гитару у двери, я отошла на пару шагов. Сайрус жил на втором этаже кирпичного дома в стороне от дороги. Для вечера пятницы на улице было слишком уж тихо. Зловещее безмолвие нарушал только шорох машин, едущих по лужам, и, разумеется, мои вопли. В гостиной Сайруса горел свет, и я знала, что его смена закончилась уже сорок минут как.

«Какого хрена он меня игнорит?»

Вытащив камушек из цветочного горшка у двери, я прицелилась и запустила его в окно, откуда он отскочил с приятным сердцу звоном.

– Сайрус!

Тут же окно распахнулось, и я вздохнула с облегчением, приметив знакомую копну блестящих черных волос.

– Какого х… Дель?!

– Сайрус, я тебя сколько уже зову, – пропыхтела я, размахивая руками над головой, чтобы он точно ни на что не отвлекся. – Ты меня слышал?

– Э… да. – Он быстро оглянулся через плечо и свесился из окна сильнее. – Слышал. Ты раз тринадцать в дверь позвонила.

– Знаю, прости, – поспешила объяснить я. – Я застала Ингрэма с Мисти, а я даже не знала, что ему нравятся блондинки. Можно сегодня перекантоваться у тебя?

Сайрус заморгал.

– У меня?

– Пожалуйста. – Я сложила ладони в мольбе. – Я его у нее между ног застукала. Такая мерзость, я теперь никогда сексом заниматься не буду, и мне негде жить, и я так устала, а ночных автобусов в Эвергрин нет, и…

Он вдруг уставился на меня с тоской, такой расстроенный, будто я физически ему врезала. «Ну пожалуйста, умоляю», – взмолилась я мысленно. Он провел рукой по волосам.

– Прости, не получится.

– Ты слышал, что я сказала? – Снова захотелось рыдать. – Между ног! Жить негде!

– Дель… – Он нервно оглянулся через плечо, а потом перегнулся через оконную раму и посмотрел мне прямо в глаза с высоты второго этажа. – Я тебя люблю и ценю нашу дружбу, но у меня дома девушка, и, пожалуйста, забудь, что я это сказал, но ты слишком горячая, чтобы пустить тебя переночевать.

Я возмущенно всхлипнула.

– Фу!

– Да уж да, блин! – Он хлопнул рукой по подоконнику и возвел глаза к небу. – Если я тебя пущу, она подумает, будто я напрашиваюсь на групповуху.

– Ты бросишь меня умирать на улицах Манхэттена, потому что я «слишком горячая»?

– Господи, Дель. Знаешь что… – Дождь прекратился, и мне было прекрасно видно, как он роется в карманах, а потом вытаскивает оттуда брелок. – Вот. Возьми мою машину. Пользуйся сколько хочешь. Можешь в ней переночевать, можешь уехать – как хочешь.

– Чего?

Он помахал ключами у меня над головой.

– Она на парковке у моста. Ну, знаешь, какая у меня машина.

– Болотный «Хёндай», – тихо сказала я.

– В точку. Теперь это твой болотный «Хёндай». – Он бросил ключи. Я поймала их прежде, чем они оказались на тротуаре. – Прости, пожалуйста, но у меня сто лет не было секса. Мне прям нужно.

Я уставилась на связку металла в ладони. Брелок с номером машины болтался на кольце.

– Да ладно. Не извиняйся. – Я крепче сжала ключи и вытерла слезы тыльной стороной ладони. – Спасибо.

Сайрус серьезно кивнул, помахал мне рукой и скрылся в квартире. Я услышала нервный смех и оклик:

– Ну как тебе ванная?

Неудивительно, что ему не давали.

Закинув гитару на плечо, я взяла чемодан и вцепилась в ключи стальной хваткой. Вот она, моя последняя опора.

Я очень устала, промокла и расстроилась. Вся моя жизнь превратилась в минное поле.

2. АЗС «Вава» – съезд номер 30

– Ты ночевала в машине? – Голос Ба отдался в трубке эхом.

Это было новое дно – даже для меня, женщины двадцати восьми лет в самом расцвете сил, которую однажды описали как «депрессивную фанатку «Грейтфул Дэд»[3], бросившую художку». Якобы такой у меня был вайб.

Но да, так все и было. Я ночевала в машине. В болотном «Хёндае» с липким рулем и пыльной торпедой. Что можно было использовать как в качестве оправдания, так и в качестве очередного доказательства, что в плане менталки у меня все не супер.

Переложив телефон в другую руку, я включила поворотник, свернула на заправку и остановилась у свободной колонки. До Эвергрина официально оставалось десять минут, и я как раз заканчивала рассказывать бабушке о том, что случилось со мной за последние сутки.

– Я же не собиралась. Просто так получилось.

– Почему ты сразу не позвонила? – в ужасе спросила она.

– Ба, – сказала я, разозлившись. – Забей, ладно? Лучше сосредоточься на том, что мой парень переспал с моей соседкой. – Стиснув зубы, я раздраженно дернула колтун на затылке. – Я живая, скоро буду дома.

Она замолчала. На фоне работал телевизор, – местный адвокат драл глотку, призывая немедленно действовать, – так что трубку она не повесила. Ну это пока не узнала об увольнении.

Ба воспитывала меня с самого детства, и я, как и любой преданный ребенок, больше всего на свете боялась ее разочаровать. Она всю жизнь мне посвятила. От меня требовалось только с достоинством есть ее сомнительное печенье на Рождество и не лажать как лохушка.

Наконец она тихонько спросила:

– Это она тебя выгнала, солнце?

– Нет, – ответила я. – Сама ушла. – Я вспомнила слишком уж узенькие и слишком уж беленькие боксеры Ингрэма и то, как он прижимал к груди подушку с видом возмущенной красавицы, и вцепилась в руль крепче. – Лучше воды из залива нахлебаться, чем с ними торчать.

Кем я была для него? Этот вопрос не давал покоя все сто сорок четыре километра. Чего он хотел? Новых ощущений? Веселья? Чтобы потом было что рассказать? Или я была очередной галочкой в длинном списке женщин разных типажей и комплекций? Я же видела, как он смотрел на меня. Не в ужасе от того, что разрушил прекрасные отношения и упустил лучшую женщину в своей жизни.

Нет, Ингрэм был недоволен, что я не дала ему с удовольствием провести пятничный вечер.

Я выбралась из машины и захлопнула за собой дверь – возможно, чересчур громко. Плевать на неписаные законы Нью-Джерси – сегодня я буду заправляться сама.

Мисти могла забирать все – и Ингрэма, и квартиру, которую я даже за дом не считала. Я была слишком гордой, чтобы продолжать с ними общаться. Слишком много яда текло в моих венах. Даже одной мне не было так одиноко, как с ними.

– Ну и правильно, – заявила Ба, в голос которой закралась гордость. – Ты – Сильва. Это все горячая сицилийская кровь.

Я воткнула пистолет в бак.

– Это из-за нее я столько потею?

На побережье Нью-Джерси было далеко не так душно, как в Нью-Йорке, но солнце все равно припекало, нагревая черный асфальт, жар от которого обжигал через легинсы. Легкий теплый ветерок под навесом бензоколонки овевал шею. Я прислонилась к машине, наблюдая за непрерывным потоком посетителей АЗС – странной мешаниной из местных жителей в шлепанцах и красных толстовках и бледных туристов в панамках.

– Нет, это все высокое давление со стороны отца. – Она выразительно кашлянула. – Во сколько будешь дома? Могу что-нибудь приготовить или пиццу закажем? Или можем сходить в кафе. У них какой-то новый бургер с креветками.

Пистолет щелкнул, и я отстранилась от машины.

– Как хочешь. Но платишь ты.

– Ох, да ну тебя… – Ба принялась рассуждать, что вообще представляет из себя бургер с креветками, но в этот момент дверь магазина открылась, и на улицу вышел мужчина в солнцезащитных очках-авиаторах.

Я приметила его вовсе не из-за крепких рук и не из-за полных губ кирпичного цвета. Даже не из-за скул, высоких и острых, и не из-за линии челюсти, от которой разрыдался бы сам Караваджо.

Нет. Я приметила его из-за роста. Он был обалденно высоким – не двухметровым, но достаточно, чтобы взгляд зацепился. Мне кажется, если бы он сейчас подошел, выдернул пистолет прямо из бака и сказал убираться, я бы ответила только: «Да-да, конечно».

Он излучал власть.

Я чуть не выронила телефон. Мужчина, зажав банковскую карту зубами, пытался запихнуть бумажник в карман и попутно не выронить две бутылки с водой. Между его бровей залегла складка, которая, казалось, была там всегда, что только добавляло ему внушительности.

– Я пойду, Ба, – перебила я ее где-то посреди монолога о структурных различиях сэндвичей и сабов. Отключилась сразу – не стала даже дожидаться, пока она попрощается.

Мужчина дернул головой в мою сторону, и я машинально спряталась за колонку. Не хотела попадаться на глаза такому красавчику в таком виде. Он бы и так меня за половину парковки учуял, стоило только принюхаться.

Из своего укрытия я видела, как он обернулся к подошедшим знакомым. Они болтали и хохотали, а я в это время могла спокойно любоваться его затылком. У него была одна из тех стрижек, которые созданы сводить с ума женщин – по бокам короткие волосы, сверху – чуть длиннее, чтобы можно было хорошенько схватиться. Ну, если выпадет случай.

Сквозь мягкую копну темных кудрявых волос пробивалось солнце, выхватывая отдельные завитки. Я бы расхохоталась, если бы не отпавшая челюсть. В Эвергрин вообще захаживали такие красавцы? Такое ощущение, что он ехал на съемки рекламы парфюма в дорогущий магазин, но заплутал на автомагистрали Гарден Стейт Парквэй и свернул не туда.

Красавчик все еще пытался засунуть в карман бумажник, и рукав его футболки то и дело задирался, открывая цветные линии татуировки и крепкие мышцы. Он был мускулистым с практической точки зрения – как человек, постоянно таскающий тяжести. По рукам было видно. По костяшкам. Они были прямо-таки квадратными. Острыми, как и челюсть.

Тащиться по костяшкам – это нормально? Мне бы сейчас не помешало мнение четырех из пяти специалистов.

Я пригладила волосы и поправила солнцезащитные очки, скрывая перепачканные тушью глаза.

Какое уж тут «нормально». Меня вообще сложно было назвать нормальной – последние двенадцать часов тому доказательство. Пора было смириться с цирком уродов, в который превратилась моя жизнь. Приспособиться. Жонглировать научиться. Отрастить хвост. Купить полосатый шатер…

Мои планы разрушил самый привлекательный мужчина в Нью-Джерси: он обернулся, только уже без очков – они теперь свисали с ворота футболки, открывая лицо.

– О господи, – прохрипела я. Громко. Как выброшенный на берег морской лев, стонущий от боли.

Мужчина посмотрел на меня. Я, зажав рот ладонью, крутанулась на месте и прижалась к машине.

– Нет, – прошипела я. – Нет, нет, нет.

Только не это.

Быть того не может.

Только не он.

3. Четырнадцать лет назад Сентябрь, первый год старшей школы

Еще ни разу учебный год не начинался с такой холодрыги, и сложно было не воспринимать погоду как предзнаменование того, что ждет меня в школе. Пришедший с берега туман окутывал джип Ба и всю парковку старшей школы округа Малага. Мимо пронесся «Фольксваген Жук», подрезав Ба и неловко затормозив на пару мест дальше.

«Ничем хорошим это не кончится, точно».

Подождав, пока бабушка выскажет все, что она думает по этому поводу, я повернулась к ней и призналась:

– Заранее ненавижу школу. Все будут меня дразнить и обзывать йети.

– Дельфина Мари, – с укором сказала Ба, убирая помаду от «Клиник», которой подкрашивала губы, глядя в зеркало заднего вида. – С чего ты так решила?

– Да ты на них посмотри, мам. – Я ткнула пальцем в стекло, указывая на группу нервных четырнадцатилетних мальчишек, столпившихся у широких высоких ступеней, ведущих ко входу в школу. – Они же как палки.

Она наклонилась к окну и прищурилась.

– Не кормят их, что ли?

– Дохлые. Тощие. Коротышки. – Я вжалась в кресло, надеясь как-то укоротить свои сто семьдесят два сантиметра. На мне были надеты узкие джинсы «Юная леди» из супермаркета и футболка «Айрон Мэйден»[4], найденная в секонд-хенде. Ба не разрешала стричь волосы, поэтому они были собраны в длиннющую толстую косу, а лоб обрамляли жесткие черные кудряшки.

– Ты прекрасно выглядишь. Вылитая Джин Тирни[5]. – Вот постоянно она так говорила. Не знала я никакой Джин Тирни!

– Да кому она нужна? – проныла я, прижимая к груди свой ланч-бокс. – Всех волнуют Пэрис Хилтон и Линдси Лохан.

– Линдси? Пэрис? Вот уж кого точно не кормят.

Я, не выдержав, улыбнулась. Вот умела же Ба рассмешить, когда хотелось только трагически дуться, потрясая кулаками в праведном гневе.

– У тебя только еда на уме. Если бы не я, в пончик бы уже превратилась.

– Что за ребенок обожает морковку? – Она ласково мне улыбнулась и провела большим пальцем под глазом, стирая размазавшуюся подводку.

– Не забывай, ты обещала свозить меня в магазин после школы.

– Солнышко, если доктор Москоу задержится, мне тоже придется, а потом еще ужин готовить…

– Ба, ну пожалуйста, – сказала я, с трудом сдерживая эмоции. – У Джима Гэффигана[6] вышел новый стендап, я хочу хоть раз целиком прослушать…

– Ох, давай без упрашиваний, у меня изжога от них обостряется. – Она коснулась моей щеки холодной ладонью. – Сейчас найдешь себе новых друзей. Может, даже парня.

– Бу. – Наклонившись, я чмокнула ее в щеку. От нее пахло пудрой и розовой водой. – Чао.

– Чао, – ответила она, когда я вылезла из машины. – Будь умницей!

По всему кампусу были расставлены указатели, направляющие первогодок к северо-восточному входу, и к тому времени, как я добралась до лестницы, которую заметила из машины, толпа увеличилась в четыре раза.

Все вокруг оживленно переговаривались – обменивались новостями за лето, знакомились, даже смеялись. И все это под крики мужчины с русыми усами и планшетом в руках, который стоял на ступеньках раскинув руки и пытался выстроить всех нас в единую очередь.

Я встала с краю, чтобы не отрезать себе путь к отступлению. В паре метров передо мной невысокий парень опирался на огромный футляр странной формы, обклеенный наклейками с логотипами разных групп. Голову его прикрывала бейсболка, надвинутая на лоб, из-под которой торчал пушистый хвостик.

– «Дрим Театр»[7], – выпалила я вместо приветствия. – На футляре.

Мальчик медленно перевел взгляд с меня на футляр.

– А. Да. Я их, это, обожаю.