Метод «Джакарта». Антикоммунистический террор США, изменивший мир
- -
- 100%
- +
Его поведение становилось все более непредсказуемым. Уильям Колби, руководитель ЦРУ в Риме, сказал в 1956 г.: «Действия Виснера были хаотичными и бредовыми, он вообще не соображал, что творит, и все время повторял, что всех этих людей там убивают». Его сын заметил, что отец выглядел переутомленным и эмоционально чересчур глубоко вовлеченным в события в Европе. Сослуживцам Виза стало трудно понимать его поведение. Они объясняли это болезнью, вызванной тем, что в Греции он отравился несвежими моллюсками{156}.
Пока коммунисты второго мира переживали раскол, третий мир еще энергичнее объединялся, наблюдая за тем, как грубо и нахраписто вел себя первый. После того как Насер национализировал Суэцкий канал, Франция и Британия вторглись в Египет – вопреки воле Вашингтона, – чтобы восстановить контроль над этой водной артерией и свергнуть египетского лидера. К ним было присоединилось молодое государство Израиль, создание которого поддержали и Вашингтон, и Москва, но в конце концов США вынудили его пойти на попятную. Однако несмотря на гнев Эйзенхауэра, Вашингтон с середины 1950-х гг. неуклонно наращивал помощь молодому еврейскому государству, рассматривая его как свой плацдарм в холодной войне. Как мы теперь знаем, складывавшийся союз СССР и радикальных арабских националистических режимов заложил основу перспективного альянса США и Израиля{157}.
В 1956 г. произошло еще кое-что – точнее сказать, не произошло. Предполагалось, что проблема разделения Вьетнама на Северный и Южный решится путем выборов, которые объединят страну под властью единого правительства. Однако Нго Динь Зьем, католик, лидер Южного Вьетнама с преимущественно буддистским населением, – США носились с ним, пока не обнаружили его полнейшую коррумпированность и диктаторские замашки, – знал, что безнадежно проиграет Хо Ши Мину, и решил отменить выборы. Вашингтон с этим согласился, как в 1955 г. согласился с мошенническим заявлением Зьема о его победе на выборах с 98,2 % голосов{158}. С этого момента правительство Северного Вьетнама и многие коммунисты на Юге уверились в своем праве открыто выступить против режима Зьема, за которым стояли США.
В тот же беспокойный год Сукарно посетил Вашингтон. Неизвестно, насколько осознавал это сам индонезийский лидер, но визит прошел неудачно. Впечатление, которое он произвел на самых могущественных людей планеты, не было благоприятным. В родной Индонезии Сукарно славился своими сексуальными аппетитами, но американцев это шокировало. Джон Фостер Даллес, благочестивый до ханжества пресвитерианин, счел его «отвратительным». Фрэнк Виснер, обычно не обсуждавший свою работу дома, поделился с сыном: «Сукарно хотел, чтобы его постель не пустовала, и у Центрального разведывательного управления нашлись возможности удовлетворить похоть индонезийского правителя»{159}.
Более того, из Вашингтона Сукарно отправился прямиком в Москву и Пекин. Он, разумеется, считал это своим правом независимого мирового лидера, но администрация Эйзенхауэра не расположена была проявлять терпимость к такого рода поступкам.
Осенью 1956 г. Виснер сказал Элу Алмеру, главе Дальневосточного отделения ЦРУ: «Думаю, пора пообломать рога этому Сукарно»{160}.
На следующий год Коммунистическая партия Индонезии добилась на выборах даже лучших результатов, чем в 1955 г. КПИ была самой эффективной, профессиональной организацией в стране. Что еще более важно, в стране, разъедаемой коррупцией и кумовством, она имела репутацию самой порядочной из ведущих партий{161}. Ее лидеры были дисциплинированными и преданными своему делу, и Говард Джонс быстро понял, что они в самом деле выполняют свои обещания, особенно те, которые давали крестьянам и беднякам. Джонс был не единственным человеком во власти США, сообразившим, почему коммунисты продолжают побеждать. Ричард Никсон, в то время вице-президент, выразил общее ощущение, царившее в Вашингтоне, заявив, что «демократическое правительство было [вероятно] не лучшим для Индонезии», потому что «коммунистов, скорее всего, невозможно было бы победить на выборах, настолько хорошо они организованы»{162}. И еще крайне важно, что Джонс полностью осознал: КПИ идет в сельскую глубинку, осуществляя именно те программы, что непосредственно отвечают людским нуждам. Партия «упорно и умело работает над тем, чтобы завоевать сердца обездоленных», – и у него это вызывало беспокойство{163}.
Саконо Праптоюгоно, сын фермера из деревни в Центральной Яве, прекрасно помнит, как действовали эти программы. Саконо (не путайте с Сукарно, президентом) родился в 1946 г. в регентстве Пурбалинга шестым из семи детей в семье. Голландцы в то время все еще пытались разгромить движение за независимость Индонезии. После создания государства Индонезия его отец получил от революционного правительства немного риса, и его семья работала на маленьком участке земли. Его родители были крестьянами, говорившими только на яванском языке, а молодая республика дала Саконо возможность учиться, за которую он с готовностью и ухватился{164}.
Такие, как Саконо, ходят у учителей в любимчиках. Он был из тех детей, что каждый день прочитывают целую газету и организуют для себя и друзей дополнительные занятия после школьных уроков. Саконо обожал изучать историю и политику и к девяти годам уже слушал чуть не круглый день транслировавшиеся по радио речи Сукарно, будучи его большим поклонником, и следил за результатами национальных выборов.
Невысокий крепыш с горящими глазами, Саконо был из тех, кто так и сыплет фактами, цитатами и фразами на иностранных языках и сияет улыбкой, вечно слишком взбудораженный, чтобы замечать, что кому-то, возможно, хочется поговорить о чем-то другом. Он читал «Народную ежедневную газету» – Harian Rakyat на его языке – и основал факультативную учебную группу под руководством молодого члена КПИ, который отвечал за информационно-пропагандистскую работу в его городе.
Самую важную программу КПИ в его регионе проводил Индонезийский фермерский союз (Aliansi Petani Indonesia) – организация, стремившаяся расширить права крестьян в рамках действующего законодательства и добиться земельной реформы. Члены фермерского союза сказали Саконо и его семье, что «земля принадлежит тем, кто на ней работает, и отнимать ее нельзя», и, что еще более важно, они проводили инвентаризацию и учет земельных владений, следили за выполнением законов о земле и помогали повысить эффективность сельского хозяйства.
Два раза в неделю Саконо с двумя друзьями по три часа изучали основы политической науки в рамках марксистской традиции под руководством Сутрисно, члена партии, рослого беспечного парня с кудрявыми волосами. Саконо узнал о феодализме и о том, что неэффективное распределение земли, в условиях которого живет его семья, должно кануть в прошлое, чтобы Индонезия постепенно перешла к социализму. Друзья изучили понятия неоколониализма и империализма и узнали о капиталистических Соединенных Штатах. Сутрисно рассказал им о Хрущеве и Мао и о споре вокруг «ревизионизма», но сказал, что Коммунистическая партия Индонезии выбрала мирный путь к власти в контексте революции президента Сукарно. Саконо не мог себе позволить покупку номеров Harian Rakyat – газеты, для которой писал Зайн, поэтому ходил домой к газетному киоскеру читать ее бесплатно.
Как бывает со многими подростками, Саконо сделался малость одержимым всем этим. Страсть к левой теории пронизывала все сферы его жизни. Когда они с друзьями играли в футбол в центре городка (в их маленьком яванском поселении, конечно, не было настоящего поля) и гоняли туда-сюда мяч, он говорил себе, что усваивает важные политические уроки. «Футбол был народным спортом, потому что это было дешево, – будет вспоминать Саконо впоследствии. – К тому же спорт формирует командный дух, приучает тебя взаимодействовать с другими – ты видишь, что в одиночку ничего не добьешься. Я понял, что футбол учит меня: хочешь чего-то достичь, нужно кооперироваться». Коммунистическая партия Индонезии заявляла, что строится по заветам Ленина, однако сказанное не соответствовало действительности. Это была, в ее собственной терминологии, «партия широких масс», растущая слишком быстро, чтобы придерживаться строгой иерархической дисциплины, на которой настаивал сам Ленин{165}. В партии состояли активные члены, или кадры, такие как Сутрисно, наставник Саконо, давший клятву соблюдать партийную этику. Кроме того, партия руководила рядом дочерних организаций, подобных Индонезийскому фермерскому союзу, предполагавших массовое членство граждан. В промышленности аналогом такого союза было СОБСИ (SOBSI), объединение членов профсоюзов, включавшее в себя значительную часть рабочего класса страны – как тех, кто интересовался марксизмом, так и не интересовавшихся. Имелась также ЛЕКРА (LEKRA), организация в сфере культуры, выполнявшая важную функцию в маленьких городках, где особо нечем было заняться, – она проводила концерты, устраивала театральные постановки, танцы и комедийные шоу, многие из которых шли ночь напролет и пользовались репутацией лучшего (а порой единственного) развлечения в поселении{166}. «О, на них все сбегались, – сказал Саконо. – Неважно, какие у тебя политические взгляды. Если уж такое случалось, идти и смотреть нужно было обязательно».
В общем, все эти связанные с коммунистами организации поддерживали президента Сукарно, хотя и не без критики. Индонезийское женское движение «Гервани» (Gerwani) выступало против традиционной полигамии, которой Сукарно, будучи президентом, активно и публично следовал. «Гервани» стало одной из крупнейших женских организаций в мире. Оно придерживалось феминистских, социалистических и националистических идей и фокусировалось на противодействии традиционным ограничениям, налагаемым на женщин, на продвижении образования для девочек и борьбе за права женщин в публичной сфере{167}.
В той части Центральной Явы, где жил Саконо, женское движение сосредоточивалось на самых базовых проблемах. Молодая женщина по имени Сумияти, вступившая в организацию подростком в своей деревне в Джатиноме, научилась петь, танцевать, заниматься спортом, а главное, отстаивать «феминистские идеалы и право женщин бороться за разрушение кандалов, которые их сковывают, и за право учиться и мечтать». По отношению к полигамии в целом движение находилось в бескомпромиссной оппозиции. По вопросу личной полигамии Сукарно – допускало компромиссы.
«Ни один мужчина не совершенен, – усвоила Сумияти. – Сейчас время переходное, и мы должны бороться за изменения, которые хотим увидеть. Мы движемся вперед шаг за шагом и не можем рассчитывать, что изменить мир можно так же запросто, как руку ладонью вверх перевернуть»{168}.
Добросердечный и прилежный Саконо не усматривал никаких признаков того, что принадлежность к левым подталкивает его к радикализации. Никакой склонности к разрушению, он был разве что «чудиком», сверхувлеченным молодым фанатом революции в родной стране. «Коммунисты славные ребята», – часто думал Саконо. Они добивались хороших результатов на выборах и были друзьями его кумира, президента Сукарно.
В ходе своей учебы Саконо сформировал глубокое понимание отношений между экономическими условиями и идеологией. «Видите ли, коммунистическая партия в Соединенных Штатах так и не выросла, потому что у нее отсутствовали правильные корни, – заключил он. – А вот у нас в Индонезии было сколько угодно несправедливости и эксплуатации! Существует связь между материальными условиями нашего общества и идеологией, которая здесь расцветает. Несправедливость же – самая плодородная почва для развития ее корней».
К 1957 г. индонезийские левые уже видели в Вашингтоне препятствие для развития страны, а то и откровенного врага. Скоро, однако, ситуация еще ухудшилась. На внешних островах к северо-востоку от Явы и Бали, а также на Суматре вспыхнули бунты против правления Сукарно. У мятежников были как экономические, так и идеологические причины протестовать. Они требовали больше контроля над доходами от своих регионов, а также запрета коммунизма, что очень нравилось Вашингтону.
Мятежники были так хорошо вооружены, что многие, в том числе Саконо и его наставник, считали, что им помогают США. «Это стратегия divide et imperia, – сказал Сутрисно, используя латинскую поговорку «разделяй и властвуй». – Это холодная война. Я вам сейчас объясню. "Холодная война" – это название процесса, посредством которого Америка пытается подчинить себе такие страны, как Индонезия».
Амбон бомбят
Когда индонезийские левые перестали сомневаться, что за разрастанием гражданской войны так или иначе стоит Вашингтон, деревня Саконо получила экземпляр Harian Rakyat с комиксом на первой странице. Заголовок над иллюстрацией гласил: «Две системы – две морали». Слева Советский Союз запускал некий предмет в небо. Это был «Спутник-1», первый в мире искусственный спутник Земли, выведенный на орбиту человечеством, – великолепный инструмент пропаганды мирового коммунизма в тот год. Справа Соединенные Штаты сбрасывали что-то с неба: это были бомбы, и сыпались они на Индонезию{169}.
Пока разворачивались все эти события, Говард Джонс уехал немного поработать в Вашингтон, но в какой-то момент в его дверь, так сказать, постучали. Президент Эйзенхауэр попросил его вернуться в Индонезию, на сей раз в качестве посла Соединенных Штатов. Сразу по прибытии в страну ему предстояла встреча с правительством, относившимся к США с растущим недоверием.
В марте 1958 г., через считаные дни после того, как Улыбающийся Джонс представил свои верительные грамоты, министр иностранных дел в правительстве Сукарно попросил о встрече с ним. Субандрио, худощавый очкарик и мудрый дипломат, пытавшийся, находясь в Лондоне, добиться международной поддержки Индонезии в ходе ее борьбы за независимость, максимально вежливо спросил нового посла США, почему мятежникам сбрасывается оружие с воздуха. Это были автоматы, пистолеты-пулеметы «стен» и гранатометы; на клеймах значился производитель из Плимута (штат Мичиган).
Джонс ответил, что ничего об этом оружии не знает, и сослался на то, что оружие, произведенное в США, можно купить на открытом рынке по всему миру.
Субандрио пошел на попятный, сказав, что не имел в виду, что Вашингтон вооружает силы, желавшие обрушить Индонезию. Однако он еще неоднократно – с надлежащей аккуратностью, но достаточно твердо – возвращался к этому вопросу. Субандрио предпринимал огромные усилия, чтобы не рассердить и не оскорбить нового посла. Это стереотипный индонезийский способ затрагивать деликатные вопросы – ходить вокруг да около, намеками, даже с близкими друзьями, а уж здесь-то он имел дело ни с кем-нибудь, а с представителем самой могущественной страны в мире. Постепенно Джонсу стало ясно: министр иностранных дел убежден, что мятежникам помогают со стороны, но избегает сказать это напрямую. Наконец Субандрио признал: индонезийцы считают, что кто-то стоит за бунтом, но далее в своих обвинениях не пошел. Джонс знал, что его боссы симпатизируют мятежникам, – все это знали, – но признаваться было не в чем, и на этом встреча завершилась.
Вскоре Джонс встретился с Хаттой, вторым по значимости индонезийским революционером после Сукарно. Как и Субандрио, Хатта носил очки и плоскую шапочку печи, индонезийский вариант фески, – очень популярный образ в среде первых индонезийских революционеров. Они поговорили о логистике повстанческого движения, и Хатта прояснил, что разделяет решимость Вашингтона в деле борьбы с коммунизмом. Однако, сказал он, именно эти повстанцы – совершенно другое дело, поскольку угрожают самой Индонезии. На этом встреча была завершена, но, когда Джонс повернулся, чтобы уйти, Хатта подкинул новому послу информацию, непосредственно перекликавшуюся с тем, что его беспокоило.
– С точки зрения Америки невозможно найти лучшего человека, чем начальник штаба Армии Индонезии, – сказал Хатта, имея в виду генерала Насутиона. – С вашей точки зрения, Насутион идеален.
– Что вы имеете в виду, доктор Хатта? – уточнил Джонс.
– Коммунисты зовут меня своим врагом номер один, – ответил Хатта. – А Насутиона врагом номер два.
Джонса осенило: «Получается, суть происходящего в Индонезии в том, что… антикоммунисты сражаются здесь с антикоммунистами. Коммунизм – не главный предмет этого спора». Именно так все и было. Армия являлась, пожалуй, главной антикоммунистической силой в стране, помимо самых радикальных исламистов. Некоторые из высших генералов даже учились в Соединенных Штатах{170}.
По мере того как мятеж ширился, протестующие начали собираться перед посольским особняком Джонса, убежденные, что за бунтовщиками стоят США{171}. The New York Times прикрыла спину Вашингтона, раскритиковав в редакционном материале от 9 мая Сукарно и его правительство за прозвучавшие в его заверениях нотки сомнения в том, что США ни за что бы не вмешались в конфликт{172}. Джонс, как мог, справлялся с демонстрантами. Однако мятеж разворачивался не в столице, где условия были по большей части комфортными. Стычки происходили на западе, на крупном острове Суматра, а также на мелких островах северо-востока. Что гораздо важнее, самолеты кружили над Амбоном, родным островом семьи Франциски, и сбрасывали бомбы, несшие ужасную смерть его жителям. День за днем бомбы падали на военные и коммерческие корабли Индонезии. Утром 15 мая взрывы прозвучали на рынке, где погибли и покупатели, и христиане, пришедшие в церковь{173}. 18 мая 1958 г. индонезийцы сумели сбить один самолет, и одинокая фигура медленно опустилась в кокосовую рощу. Белый парашют запутался в высоких пальмах, за которые летчик зацепился, ненадолго застрял в них, а потом рухнул на землю и сломал себе бедро. Его быстро нашли и взяли в плен индонезийские солдаты – и, видимо, спасли: разъяренные местные жители растерзали бы его.
Его звали Аллен Лоуренс Поуп, он был из Майами (Флорида) и являлся агентом ЦРУ{174}. Говард Джонс об этом не знал, но парни Фрэнка Виснера активно поддерживали мятежи с 1957 г.{175} Два этих человека и их разные подходы к борьбе с коммунизмом вошли в прямое столкновение. Вернувшись в 1957 г. после своего больничного, Виз предупредил братьев Даллес, что мятеж имел бы непредсказуемые, возможно, взрывоопасные последствия. Они проигнорировали его обеспокоенность и дали Виснеру полномочия потратить 10 млн долларов на поддержку революции в Индонезии. Пилоты ЦРУ прибыли из Сингапура, новоявленного союзника в холодной войне, с целью уничтожить правительство Индонезии или расколоть страну на мелкие части. Было решено не сообщать предшественнику Джонса Джону Муру Эллисону о тайной операции, потому что, по словам Виснера, эти планы «могли вызвать у посла негативную реакцию». Его самого перевели в Чехословакию, а вместо него прислали менее щепетильного Джонса{176}.
Джонса вернули в страну, чтобы он и дальше улыбался индонезийцам, между тем как другая рука его же правительства сбрасывала тонны смертоносного металла на маленькие тропические острова. Джонс обратил внимание на номер индонезийской газеты Bintang Timur («Восточная звезда») с изящной иллюстрацией этого политического казуса. Джон Фостер Даллес был изображен на боксерском ринге. На одной из его перчаток было написано «Доброжелательный Джонс», а на другой «Убийца Поуп»{177}. Такого рода политика не была уникальной в истории ЦРУ. Разведывательное ведомство действовало за спиной дипломатов и экспертов из Государственного департамента. Если ЦРУ добивалось успеха, Госдеп был вынужден принять как данность и поддержать новое положение дел, созданное секретными агентами. Если же те терпели фиаско, то просто удалялись восвояси, оставляя посольских дипломатов разгребать ситуацию.
Именно это случилось с Джонсом. По неясным до сих пор причинам у Аллена Поупа в момент пленения оказались при себе документы, идентифицирующие его личность. Его предали суду, и он стал очень мощным символом участия США в мятежах и очевидным доказательством того, что индонезийцы – особенно левые – все время были правы. Тем не менее посол Джонс получал приказы категорически отрицать, что США осуществляли какие бы то ни было миссии, нарушающие суверенитет Индонезии, в том числе миссию Поупа.
Вскоре после этого Джонсу было предоставлено разрешение предложить премьер-министру Индонезии 35 000 тонн риса, если правительство «предпримет позитивные шаги по обузданию коммунистической экспансии в стране»{178}. В совокупности это был принцип кнута и пряника, только вот кнут спрятали из рук вон плохо.
Операция 1958 г. в Индонезии стала одной из крупнейших в истории ЦРУ и строилась по шаблону успешного переворота в Гватемале – иными словами, это было именно то, чего опасались четырьмя годами ранее журналисты «Народной ежедневной газеты», в том числе Зайн, который тогда подробно освещал события в Центральной Америке{179}.
Однако эта операция провалилась. Индонезийская армия разгромила мятежников, вследствие чего сильно укрепила свою власть в стране, и больше никаких военных миссий США обнаружено не было.
Сукарно, разумеется, чувствовал себя глубоко оскорбленным. Он выразил это очень непосредственно, сказав: «Я люблю Америку, но я влюбленный, который остался разочарован»{180}.
Джонс был не в восторге от того, в какое положение его поставили операции ЦРУ под руководством Виснера. Размышляя позднее о трагическом, абсурдном провале этой операции, Джонс попытался найти объяснение в самом характере своей страны. «Вашингтонские политические деятели не были посвящены во все факты и по-настоящему не улавливали, что именно происходило в Индонезии, но продолжали действовать на основе предположения, что главной проблемой является коммунизм, – писал он. – Это была чрезвычайно характерная слабость американцев – рассматривать конфликт в черно-белом свете, унаследованная, без сомнения, от пуританских предков. Никаких полутонов в картине мира: добро или зло, правый или виноватый, герой или злодей»{181}.
Джонс подчеркивал, что индонезийцы обратились к коммунистическому блоку за экономической и военной помощью только после того, как отчаялись получить подобную поддержку от Америки{182}. В 1955 г. Советский Союз предложил существенную помощь, но Индонезия, сохраняя строго нейтральную позицию, ответила, что не возьмет больше, чем предложили американцы. И даже тогда правительство колебалось, надо ли брать ли у Советского Союза вообще хоть что-нибудь – вплоть до 1958 г., когда выяснилось, что Аллен Поуп и другие оперативники ЦРУ заживо сжигали индонезийцев. Вот уж тогда помощь СССР была принята.
Сценарий, обкатанный командой Виснера в Иране и Центральной Америке, полностью провалился в этой намного более крупной стране, игравшей основополагающую роль в международных делах. Самым убедительным образом Вашингтон был разоблачен перед всей Азией как агрессор, атаковавший одну из ведущих нейтральных стран в мире. Очень немного из этого попадало в газетные репортажи в самих США, но люди третьего мира все знали.
К концу 1958 г. Фрэнк Виснер действовал все более лихорадочно. Иногда он выглядел перевозбужденным, говорил слишком быстро. Глаза его время от времени стекленели. В Джорджтауне он посетил психиатра, получил в качестве медицинского назначения щедрую дозу психоанализа и прошел курс шоковой терапии{183}.
Джонс, наряду с военным атташе США в Индонезии, прислушался к совету Хатты. Тот довел до сведения Вашингтона, что Соединенным Штатам имеет смысл поддерживать индонезийских военных, поскольку это более эффективная долгосрочная стратегия борьбы с коммунизмом. Такую страну, как Индонезия, невозможно просто раздробить на части, чтобы затормозить распространение мирового социализма, так что у США нет другого способа действовать в существующих условиях. Эта смена стратегии, которая скоро будет претворена в жизнь, окажется очень плодотворной. Но за кулисами парни из ЦРУ продолжали выдумывать планы один бредовее другого. Среди них были менее жесткие: например, проект ЦРУ под названием «Конгресс за свободу культуры», финансировавший литературные журналы и изобразительное искусство по всему миру, издавал и распространял в Индонезии такие книги, как «Скотный двор» Джорджа Оруэлла (Animal Farm, 1945) и знаменитый антикоммунистический сборник «Бог, который потерпел поражение» (The God That Failed, 1951){184}. Но были и другие: так, в ЦРУ обсуждали, не убить ли им Сукарно без лишних затей. Центральное разведывательное управление зашло так далеко, что, по словам Ричарда Бисселла, преемника Виснера на посту заместителя директора по вопросам планирования, уже даже подобрало исполнителя-убийцу{185}. Впрочем, вместо этого ЦРУ наняло порноактера, имевшего очень отдаленное сходство с Сукарно, и сняло порнографический фильм в нелепой попытке уничтожить его репутацию.
Парни из ЦРУ знали, что Сукарно постоянно вступает в интрижки, однако для всей Индонезии это тоже тайны не составляло. Индонезийская элита не стыдилась похождений Сукарно, это же не Вашингтон, где пресса оберегала репутацию донжуанов вроде Дж. Кеннеди. Одни сторонники Сукарно считали его распутство признаком силы и маскулинности. Другие, например Сумияти и члены женского движения «Гервани», видели в этом неприятный недостаток. ЦРУ схватилось за это как за отличную возможность его разоблачить и сколотило команду голливудских киношников{186}.