Мёртвые говорят. Вскрытие покажет

Глава 1. Мертвец, который сел

Первое, что я почувствовал, — холод. Не тот, когда ныряешь в реку в жару, а другой, изнутри. Тот, что идёт от костей, будто меня выключили и оставили в холодильнике на ночь.

Второе — запах. Формалин, сырость и сладковатая нотка, которую не спутаешь ни с чем, если хоть раз стоял в морге.

Третье — свет. Белый, режущий, прямо в глаза. Я лежал на спине, на чём-то твёрдом и ледяном, а сверху висела лампа.

Знакомо. Слишком знакомо.

Только раньше я стоял по другую сторону.

Я сел.

Получилось не сразу. Тело не слушалось, руки были чужие, тяжёлые, как налитые свинцом. Мир качнулся, в висках застучало, и перед глазами поплыли цветные пятна — так бывает, когда резко встаёшь после долгой ночи. Только я не вставал. И ночь у меня, судя по всему, затянулась.

Я упёрся ладонями в камень — мокрый, ледяной, шершавый, как надгробная плита, — и всё-таки сел.

Сердце заколотилось так, что заложило уши. Я не знал, где я. Не знал, который час, какой день, чьё это тело под моей кожей. Двенадцать лет я привык, что у каждой смерти есть причина, у каждого тела — имя, у каждого протокола — графа. А тут не было ничего. Только холод, темнота и чужое сердце, бьющееся в груди, как пойманная птица.

Я заставил себя вдохнуть. Раз. Два. Пока не перестали трястись руки.

Страх не ушёл. Он просто отошёл в сторону, как старый знакомый, давая мне место работать. А работать — это было единственное, что я умел делать, когда мне было страшно.

Потому что я вспомнил, кто я.

Григорий Ветров. Судмедэксперт. Двенадцать лет стажа, две с лишним тысячи вскрытий, морг на окраине, где зимой перемерзают трубы, и напарник Серёга, который вечно опаздывал и вечно пах дешёвым растворимым кофе. Я знал свою работу так, как мало кто знает свою: до последнего шрама на ладони, до последней строчки в протоколе.

И ещё я знал одно: люди не просыпаются на секционных столах.

Своих уж точно. А своих — не своих, я разберусь позже.

Прямо напротив, в дверном проёме, стоял человек.

Молодой парень в синем мундире с медными пуговицами. Лицо белое, как мой рабочий стол. Глаза круглые, как у человека, увидевшего, что покойник сел. Рот открывается и закрывается, а звука нет.

— Добрый вечер, — сказал я. Голос сел, как у курильщика со стажем, и прозвучал в этой каменной коробке как-то слишком громко. — Подскажите, где я и почему у меня ноги холодные.

Парень завизжал.

Не закричал. Именно завизжал — тонко, по-бабьи, — и метнулся в коридор, грохоча сапогами так, что эхо заметалось по стенам.

Я проводил его взглядом. Потом посмотрел на свои руки.

Чужие. Это я понял сразу, ещё до того, как рассмотрел их как следует. Свои собственные я знал до последнего шрама: вот этот, на большом пальце, — от скальпеля, когда на стажировке порезался, как дурак, и потом три дня прятал руку от заведующего; вот этот — от собачьего укуса, когда соседский ротвейлер решил, что я покушаюсь на его кость. Эти руки были другие. Молодые. Гладкие. Без единой царапины.

И на левом запястье болталась тонкая цепочка с медным жетоном, на котором кто-то аккуратно, как на надгробии, выгравировал одну букву: «К».

Итог пока такой: я жив, хотя и в чужом теле. И судя по обстановке, это тело совсем недавно было трупом.

Моим.

Я спустил ноги с плиты и огляделся.

Комната без окон. Три каменных стола, как тот, на котором я сидел. Вдоль стен — полки с банками, в банках — что-то мутное, плавает. На крюках под потолком — веники сушёных трав, и от них в воздухе висел горьковатый, лекарственный дух. И холодно, как в склепе, потому что это, судя по всему, склеп и есть.

Морг. Только не мой. В моём было чище, и пахло хлоркой, а не травами. И электричество.

Здесь по углам горели масляные лампы, и от их дрожащего света тени на стенах шевелились, как живые.

Я встал. Ноги держали плохо, пришлось опереться о плиту. И только тогда до меня наконец дошло то, что должно было дойти сразу: парень в мундире говорил на незнакомом языке.

А я его понял.

И сам ответил на нём же, не задумавшись. Как на родном. Как будто этот язык жил где-то в мышцах этого тела, в глубине глотки, вместе с привычкой дышать.

Так. Спокойно, Гриша. Ты судмедэксперт. Ты двенадцать лет имел дело с вещами, от которых у нормальных людей седеют волосы. Ты видел тела после пожаров, после рек, после того, что остаётся от человека в закрытой квартире в июле. Чужая комната без окон и чужой язык — это, в конце концов, не самое страшное, что с тобой случалось.

Дыши. Работай.

Работа — это хорошо. Работа — это то, что у меня получается лучше всего. И сейчас, стоя на каменном полу босыми ногами в чужом теле, я ухватился за неё, как утопающий за доску.

Я развернулся к телу, с которого только что встал. Точнее, к тому, что от него осталось, — то есть ко мне нынешнему.

И начал осмотр.

Профессиональная привычка не спрашивает разрешения. Даже когда пациент — ты сам.

Тело молодого мужчины. Лет двадцать с небольшим. Кожа бледная, но без трупных пятен — значит, умер недавно, часа три-четыре назад. Мышцы ещё не окоченели. На шее — странное. Вот это мне не нравится. Две полосы, одна выше другой, кожа в этом месте припухла и потемнела, как бывает, когда что-то тугое долго давит.

Удушение. Скорее всего.

Я наклонился ближе. Запах трав из-под потолка бил в нос, но за ним я уловил другое — горьковатое, химическое, отдающее металлом. Так пахнет яд, когда он успел поработать. Не сразу, не грубо, а так, как работает то, что подмешивали по капле.

Под ногтями — чёрное. Копоть? Нет. Частицы какой-то ткани, тёмной, с маслянистым блеском. Я приподнял руку, повернул к свету. Не грязь. Волокна. И что-то ещё, белое, похожее на воск.

— Ты с кем-то дрался, приятель, — сказал я вслух. — Или тебя держали. А потом придушили. И не руками. Верёвкой. Или шнуром. Судя по ширине полосы…

— Отойди от него.

Голос за спиной заставил меня замолчать. Женский. Резкий. Как хлыст.

Я обернулся, не торопясь. В дверях стояла женщина в таком же синем мундире, только с серебряными пуговицами. Тёмные волосы убраны под шапку, подбородок вздёрнут, спина прямая, как копьё. Одна рука — на рукояти короткого меча, вторая — сжата в кулак. Взгляд такой, что у трупа и того теплее.

За её спиной толпился тот самый парень, который визжал. Теперь он тыкал в меня пальцем и что-то быстро, сбивчиво шептал, поминутно оглядываясь, будто боялся, что я его догоню.

— Госпожа дознавательница, — начал я. — Я понимаю, как это выглядит.

— Правда? — Она шагнула вперёд, и каблуки её сапог отщёлкали по камню, как метроном. Меч из ножен не вытащила, но дала понять, что может. — А по-моему, ты не понимаешь ничего. Мертвец, который встал и разгуливает по мертвецкой, — это, знаешь ли, не лучший способ начать разговор.

— Согласен. — Я кивнул. — Начать стоило бы с другого. Например, с того, что этот молодой человек, — я кивнул на плиту, — не умер своей смертью. Его задушили. Тонким шнуром, обмотанным дважды. Убийца стоял сзади, жертва сопротивлялась, поэтому полосы неровные. А перед этим его, скорее всего, отравили. Горечь в воздухе и чёрное под ногтями — это не случайность.

Женщина остановилась.

Парень за её спиной перестал шептать.

— Откуда ты это знаешь? — спросила она медленно.

Вот он, мой любимый момент. Тот, ради которого я и пошёл когда-то в профессию. Момент, когда человек, который уверен, что перед ним бред, вдруг слышит точность и не знает, что с ней делать.

— Это написано на теле, — сказал я. — Труп не молчит. Просто вы не умеете его слушать.

Она смотрела на меня долго. Не так, как смотрят на сумасшедшего. И не так, как смотрят на колдуна. А так, как смотрит человек, который привык доверять фактам и впервые столкнулся с фактом, который не влезает ни в одну графу протокола.

Потом перевела взгляд на плиту, потом снова на меня.

— Имя, — отрывисто бросила она.

— Григорий. Григорий Ветров.

— Ты назвал чужое имя, Ветров. — Она чуть склонила голову, и в этом движении было что-то кошачье, цепкое. — На жетоне у тебя на руке выбита буква «К». И тело это принадлежит Касперу Ванну, подмастерью лекаря. Его нашли утром в сточной канаве, без сознания, и к вечеру он умер. А ты сидишь на его столе и рассказываешь, что его убили.

Она сделала ещё шаг. Теперь между нами было метра два, не больше. Я чувствовал исходящий от неё холод — не тот, что от стен, а другой, живой, настороженный.

— Так что, Григорий Ветров, — она впервые улыбнулась, и улыбка эта мне не понравилась, — объясни мне, как тебя зовут и почему покойник говорит твоим голосом. И лучше начни с правды. Потому что если ты опять соврёшь, я упеку тебя туда, откуда ещё никто не выходил.

Я открыл рот.

И в этот момент впервые за всё время понял, что не знаю, как сюда попал.

Совсем не знаю. Ни единого воспоминания после вчерашнего вечера, когда я, кажется, закрывал последнее дело и собирался домой. Там было что-то ещё — холодный кофе, гудящая лампа над столом, звонок телефона, — но дальше, как обрыв, пустота. Ни перехода, ни туннеля, ни вспышки. Просто: был в морге — и оказался в другом морге. Только уже не по свою сторону стола.

— Это долгая история, — сказал я.

— А я не спешу.

За окном, которого в этой комнате не было, где-то далеко, прокричала ночная птица — резко, хрипло, и крик этот сорвался и утонул в тишине, как камень в колодце.

И холод пополз вверх по позвоночнику. Тот самый, изнутри.

Я ещё не знал, что эта женщина, этот морг и этот мёртвый парень по имени Каспер станут началом самого странного дела в моей жизни. Что впереди будут невесты без сердец, утопленники в сухих колодцах и человек, который сто лет воровал чужие годы.

Я знал только одно.

Что бы это ни было — вскрытие покажет.

Оно всегда показывает.

Глава 2. Проклятие — это удобно

На улицу меня вывели под конвоем. Точнее, под одним конвоем: та самая женщина с серебряными пуговицами шагала рядом, а парень, который визжал в морге, плёлся сзади и старался не встречаться со мной взглядом, как будто боялся, что я его узнаю и запомню.

Город встретил меня запахом. Дым, мокрый камень, прелая солома и где-то далеко — жареное мясо, от которого у меня свело живот. И холодный ветер с реки, пахнущий тиной и солью.

Я жадно огляделся, как турист, который приехал не по своей воле и без паспорта.

Узкая улица, мостовая из серого булыжника, отполированного подошвами до блеска. Дома в два-три этажа, с деревянными балками и окнами в свинцовых переплётах, за мутным стеклом которых угадывался тёплый свет. Над крышами — шпиль, окутанный туманом, как палец, указывающий в низкое, серое небо. Вдоль стен висели крюки с масляными фонарями, и огонь в них дрожал на ветру, выхватывая из темноты то вывеску с кривым изображением сапога, то спящего у стены нищего, то кошку, что скользнула через дорогу, как тень.

Не мой мир. Это я понял ещё в морге. Но теперь дошло по-настоящему, всей кожей: я не в другом городе. Я в другом времени.

И, что хуже всего, тело моё это место знало. Ноги сами выбирали дорогу, сами обходили выбоины, сами угадывали, где скользко. Память Каспера вела меня, как старая привычка, которую не вытравишь. Жуткое чувство — идти по улицам, которые ты видишь впервые, и знать, что за следующим поворотом — лавка булочника.

— Куда вы меня ведёте? — спросил я, чтобы хоть как-то разбить это ощущение.

— В участок, — коротко бросила она. — Вопросы задаю я.

— Хорошо. Тогда уточню иначе. Мне полагается хотя бы узнать имя человека, который меня задержал?

Она покосилась на меня. Долго, оценивающе, как смотрят на вещь сомнительной ценности.

— Дознавательница Рената Ларс. — Пауза. — И ты не задержан. Пока.

— Приятно. А это местный этикет — ходить за покойниками с мечом?

— Это чтобы покойник не сделал глупость.

— Разумно, — согласился я. — Я вообще-то за разумный подход.

Она не ответила. Только хмыкнула — сухо, едва слышно.

Мы свернули на площадь, где пахло уже не жареным мясом, а свечным воском и чернилами. Посреди площади, на невысоком постаменте, стояла статуя — человек в длинном плаще, с весами в одной руке и мечом в другой. Лицо статуи стёрлось от дождей, и теперь она смотрела на город пустыми глазницами, как слепой судья.

— Кто это? — спросил я.

— Первый судья Карда, — ответила Рената, не глядя. — Поставил закон выше меча. Так написано на постаменте.

— А на деле?

— А на деле, — она усмехнулась, — закон тут стоит ниже меча. И чем выше человек, тем ниже закон.

Я запомнил и это.

Участок оказался приземистым каменным зданием с решётками на окнах. Внутри пахло сыростью, чернилами и застарелым страхом — тем самым запахом, что пропитывает стены, в которых люди годами ждут и боятся. Дежурный за конторкой поднял на меня глаза, потом на Ренату, потом снова на меня — и медленно, нарочито медленно, перекрестился.

— Не каждый день, — сказал я ему. — Понимаю.

Он что-то буркнул и уткнулся в бумаги.

Меня усадили на лавку в маленькой комнате без окон. Стол, два табурета, на стене — ржавое кольцо, к которому, судя по потёртостям на полу, кого-то когда-то приковывали. Рената села напротив, положила на стол короткий меч и сцепила пальцы.

— Итак, Григорий Ветров. Или Каспер Ванн. — Она смотрела без улыбки, и в этом взгляде было семь лет выслушанной лжи. — Кто ты?

Я вздохнул.

— Хотите честный ответ?

— Хочу. Но сомневаюсь, что услышу.

— Я судмедэксперт. — Слово повисло в воздухе, как чужое, не из этого мира. — Врач, который работает с мёртвыми. Устанавливаю, отчего человек умер. Двенадцать лет стажа, две тысячи вскрытий. Я, честно говоря, сам не знаю, как оказался в теле вашего Каспера. Но одно знаю точно.

— И что же?

— Ваш Каспер умер не от проклятия. Его убили.

Рената откинулась на спинку. Стул скрипнул.

— В протоколе написано иначе. Подмастерье лекаря Каспер Ванн найден без сознания в сточной канаве, доставлен в дом лекарей, к вечеру скончался. Причина смерти установлена гильдией лекарей. — Она выдержала паузу. — Проклятие.

— Проклятие, — повторил я. — Удобное слово.

— Что?

— Когда не хочется разбираться, всегда можно сказать «проклятие». — Я подался вперёд. — Спишешь любую смерть, закроешь любое дело, и все довольны. Кроме покойника, конечно. Но покойник ведь не жалуется.

Она чуть прищурилась, но не перебила.

— А теперь смотрите, — продолжал я. — У меня на шее две полосы от шнура. У Каспера. У этого тела. Проклятия так не выглядят. Проклятие не душит верёвкой, не подсыпает яд и не оставляет частицы ткани под ногтями. Всё это делает человек. Живой. С руками. И, судя по всему, со знакомым лицом.

Она молчала.

— Смерть — это диагноз, госпожа Ларс. А не проклятие. — Я развёл руками, насколько позволяла тесная комната. — Дайте мне нож и час времени. Я покажу вам, как умер ваш Каспер. И кто.

Она долго смотрела на меня. Так смотрят, когда в голове крутятся два взаимоисключающих факта, и оба требуют места.

— Знаешь, что самое странное, Ветров? — Она наклонилась ближе. — Ты не врёшь. Я семь лет выслушиваю ложь, и я слышу, когда человек врёт. По глазам, по рукам, по паузам между словами. Ты — нет.

Она распрямилась.

— Поэтому я дам тебе не нож. Я дам тебе ночь в камере. А утром решу, что с тобой делать.

— И это всё?

— Это больше, чем я давала любому мертвецу за последний год.

И, пожалуй, впервые за вечер, это прозвучало почти по-человечески. Устало, но по-человечески.

Камера оказалась каменной коробкой с охапкой соломы и ведром в углу. Пахло, мягко говоря, специфически — смесью сырости, старой соломы и отчаяния. Единственное окно — узкая щель под потолком, затянутая решёткой, сквозь которую сочился холодный лунный свет и редкие звуки ночного города: далёкий лай, скрип телеги, чей-то пьяный смех.

Я сел на солому, привалился к стене и закрыл глаза.

Итак, Гриша. Соберись. У тебя чужое тело, чужие руки, чужой мир и обвинение в том, что ты ходячий труп. Приятного мало. Зато работа интересная.

А с работой ты умеешь. Двенадцать лет. Две тысячи вскрытий. Если это тело умерло от убийства, ты это докажешь. Нужен только нож и немного тишины.

Я мысленно перебрал, что у меня есть. Тело Каспера — с уликами на нём. Язык, который понимаю. Память, которая знает город. И дознавательница, которая, кажется, не совсем верит в «проклятия», но боится в это признаться даже себе.

Мало. Но работать можно.

В моей прежней жизни у меня тоже не всегда было больше. Бывало, что из всего — только труп, лампа и догадка. И я справлялся. Потому что тела не врут. Они рассказывают всё, если уметь читать. А я умел.

За стеной зашевелилось. Кто-то тихо, но внятно произнёс:

— Скажи, что это неправда.

Я открыл глаза. В дверной решётке, в щели, поблёскивал глаз.

— Что именно?

— Что Каспера убили.

Голос был молодой. И дрожал.

Я поднялся, подошёл к решётке. За ней, в полумраке, стоял тот самый парень-стражник. Теперь он не визжал. Он смотрел на меня, как смотрят на человека, у которого спрашивают о покойнике: со страхом, с надеждой и с виной, которую он сам ещё не понимал.

— Откуда ты его знал? — спросил я тихо.

Парень сглотнул.

— Я его знал. Мы вместе росли. На Нижней улице. Он был… он был хороший, понимаете? Не такой, чтобы умирать в канаве. — Он оглянулся, будто боялся, что нас услышат. — Но все твердят — проклятие. И магистр Рольт лично подписал заключение. А магистру не возражают.

Магистр Рольт. Я запомнил имя. И то, с каким страхом оно было произнесено.

— И ты ему не веришь, — сказал я.

— Я хочу понять. — Парень вцепился в прутья. — Если Каспера убили, я должен знать. Он был мне как брат.

Я смотрел на него — молодого, испуганного, впервые в жизни столкнувшегося с тем, что мир устроен не так справедливо, как ему обещали. И я видел, что он не мог заставить себя повернуться и уйти.

— Тогда помоги мне, — сказал я. — И я покажу тебе правду.

За дверью стало тихо — так, что я слышал, как капает вода где-то в глубине участка.

Потом глаз исчез. И в темноте коридора звякнул ключ.

Глава 3. Труп заговорил

Ключ звякнул, дверь приоткрылась.

Парня звали, как выяснилось, Тео, и был он сыном кузнеца с Нижней улицы — того самого, чей горн, по его словам, дымил на весь квартал с утра до ночи. Провёл он меня не к выходу, а чёрным ходом, мимо спящего дежурного, чьё лицо в свете оплывшей свечи казалось не то мёртвым, не то просто очень уставшим.

— Только тихо, — шептал Тео, и в голосе его звенело то, что бывает у человека, который впервые в жизни нарушает устав. — Если нас поймают, мне конец.

— Если нас поймают, я, по-твоему, кому-нибудь понравлюсь? — отозвался я. — Я и так уже ходячий труп. Хуже не будет.

Он нервно оглянулся, но не спорил. Только перекрестился — быстро, украдкой, как будто стесняясь.

Ночь была холодная, лунная. Туман лежал на мостовой слоями, как простыни, и наши шаги тонули в нём без эха. Я шёл за Тео и думал о том, что тело моё опять само знает дорогу — сворачивает, перешагивает, огибает лужи. Память тела вела меня, как старая привычка, которую не вытравишь. Жуткое чувство — идти по улицам, которые ты видишь впервые, и знать, что за следующим поворотом — лавка булочника.

Мертвецкая встретила нас тем же холодом и запахом трав. Три каменных стола, как тот, на котором я вчера очнулся. Пустые. Тело, что вчера лежало здесь, — было моим. Я встал с него и ушёл. И теперь, вернувшись, впервые понял, как это странно: смотреть на пустой стол и знать, что тот, кто должен был лежать на нём мёртвым, — ходит, дышит и говорит.

— Зачем мы здесь? — спросил Тео, озираясь. — Я думал, вы хотите… посмотреть на него. На Каспера.

— На Каспера я смотрю каждый раз, когда смотрю в зеркало. — Я прошёл к столу, провёл ладонью по холодному камню. — Его тело — вот оно. — Я коснулся своей груди. — А я — тот, кто в нём проснулся. — Я помолчал. — И то, как он умер, написано не в протоколе. Оно написано здесь. На мне.

— Держи свет, — сказал я. — Я покажу тебе, как умер твой друг.

Тео поднял лампу, и рука у него заметно дрожала.

— Смотри. — Я оттянул ворот рубахи. — Две полосы. Одна выше, другая ниже. Кожа в этих местах припухла и потемнела. Его душили шнуром. Тонким. Обмотали дважды и стянули. Видишь, как неровно легла вторая полоса? Убийца дёргал. Значит, не профессионал — или очень злой. Проклятие так не работает. Проклятие не оставляет следа от шнура.

Тео сглотнул.

— Под ногтями — чёрное, — продолжал я, подняв руку к свету. — Это не грязь. Волокна тёмной ткани и что-то маслянистое, с блеском. И воск. Каспер царапался. Боролся. Цеплялся за того, кто его держал. А перед этим его травили — медленно, по капле, день за днём. Я чувствую это до сих пор. — Я сглотнул, и горький привкус поднялся откуда-то изнутри, из памяти тела. — Вкус. Горечь. Она во мне.

— Вы говорите так, будто он вам… друг.

— Он мне никто. — Я выпрямился. — Но мёртвые заслуживают того, чтобы их выслушали. Иначе зачем я здесь?

И тут в комнате стало холоднее.

Нет. Не холоднее. По-другому. Воздух сделался плотным, как вода, и масляный огонь в лампе Тео вытянулся в тонкую нить и замер, как нарисованный. Тени на стенах перестали дрожать. И в этой застывшей тишине я услышал — не ушами, а чем-то другим — чужое дыхание.

— Ветров? — прошептал Тео. — Что это?

Я не ответил. Я смотрел на жетон на своём запястье — на букву «К», что вдруг слабо засветилась, как уголёк, который кто-то раздул. И на то, что поднималось от неё.

Не дым. Не пар. Что-то прозрачное, светлое, очертания человека. Оно клубилось в воздухе над моей рукой, как отражение в подёрнутой воде, и от него шёл тот самый холод — не ледяной, а какой-то глубокий, как из колодца, в который давно не заглядывали.

И оно смотрело на меня.

— Он умирал, — понял я, хотя звука не было. Как понимаешь во сне. — Он не хотел умирать.

Голос. Тихий. Молодой. Тот, которому неоткуда было взяться, потому что владелец его — тело, в котором я стоял, — лежал вчера мёртвым на этом самом столе. И всё же он звучал — не в комнате, а во мне, под рёбрами, там, где у человека, говорят, живёт страх.

— Каспер, — сказал я. — Ты меня слышишь?

Прозрачное лицо дрогнуло. И в моей голове, как чужая память, вспыхнуло — только не то, что я ждал. Не смерть. Жизнь.

Солнце. Двор. Мальчишка в заляпанном фартуке смеётся, утирая нос, и мать кричит ему с крыльца, что обед стынет. Потом он старше — у постели больного, осторожно поправляет повязку, и старик благодарно сжимает его руку. Запах мяты. Тёплый хлеб. Чей-то голос, зовущий по имени.

Каспер был живым. Он любил кого-то, и его любили. Он хотел стать лекарем — настоящим, а не тем, кто «поправляет» тела.

А потом — лестница. Сумерки. Запах трав — тот самый, горьковатый, лекарственный. Чья-то рука в перчатке ложится на затылок. Боль, короткая, как вспышка. Потом темнота.

И последнее, что успел подумать Каспер, прежде чем всё оборвалось: «Он был в мантии гильдии. Я узнал его голос».

Видение погасло. Огонь в лампе качнулся и снова ожил. Воздух стал обычным. Тени снова задрожали.

Тео стоял, прижавшись спиной к стене. Лицо у него было серое, и он держал лампу перед собой, как щит.

— Что это было? — выдохнул он.

Я смотрел на своё дрожащее запястье. На цепочку с жетоном. На букву «К», что снова стала просто медью. И на холод, что всё ещё полз по позвоночнику, хотя видение давно растаяло.

Где-то под рёбрами, там, где только что звучал чужой голос, вдруг стало тесно. Касперу было чуть за двадцать. Он узнал голос убийцы — и это значило, что его предал кто-то свой. А я стоял в его собственной коже и собирался шутить, потому что шутка — единственное, что у меня было. Смешно не было.

— Кажется, — сказал я медленно, — я только что услышал, как мёртвый свидетель даёт показания.

Тео перекрестился.

— Ты… ты некромант.

— Я судмедэксперт, — поправил я. — Но сейчас, Тео, по-моему, это одно и то же.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видел, как борются два чувства: ужас перед тем, что он только что видел, и надежда — та самая, ради которой он и пришёл ночью в камеру. Наконец он выдохнул:

— Он назвал имя?

— Нет. — Я покачал головой. — Но он оставил зацепку. Убийца был в мантии гильдии лекарей. И Каспер узнал его голос.

— Значит, это кто-то из своих, — прошептал Тео. — Из дома лекарей.

— Похоже на то. — Я помолчал. — И это значит, что убийца до сих пор там. Ходит, лечит людей и улыбается им в лицо.