- -
- 100%
- +
Глава 1. Падишах, который не хотел слышать о любви
Когда тебя везут в императорский дворец в паланкине, который трясется так, будто его тащат не шелковые носилки, а телега с картошкой по полю после бомбежки, волей-неволей начинаешь переосмысливать свою жизнь. Меня зовут Светлана, для друзей — Света. И да, в данный момент я была максимально далека от света. Я болталась в душном ящике, пахнущем сандалом и чьим-то застарелым потом, и мечтала только о двух вещах: глотке воды и возможности незаметно почесать то место, которое натер грубый шелк подушки.
«Света, — сказала я себе мысленно, — ты историк-искусствовед. Ты реставратор. Ты специалист по могольской архитектуре. Ты знаешь, как укладывали изразцы в технике „парчин-кари“ и какой процент извести добавляли в раствор для фонтанов. Ты готова ко всему. Кроме одного».
Кроме того, что прямо сейчас, в 1628 году, за мной едет самый красивый мужчина, которого я видела в обеих своих жизнях, и он меня ненавидит.
Амар Сингх. Даже имя у него было как хлесткий удар плети. Он сидел в седле так, словно конь был продолжением его бёдер — и да, я только что подумала о его бёдрах. Простите. Это всё жара. Когда столбик термометра, если бы он существовал, перевалил бы за сорок, а ты заперта в деревянной коробке, мысли приобретают несколько… физиологический уклон. Я выглянула сквозь резную решётку и тут же пожалела. Он обернулся, поймал мой взгляд, и его чёрные глаза сузились с таким выражением, будто я не пассажирка, а контрабанда, которую он мечтает досмотреть лично и со всем пристрастием.
— Тебе что-то нужно? — спросил он. Голос низкий, обволакивающий и абсолютно лишённый какой-либо приязни.
— Мне нужно в дамскую комнату, — ляпнула я и тут же осознала, что дамских комнат в XVII веке не предусмотрено.
Он приподнял бровь. Всего одну. Но сколько в этом движении было скепсиса!
— В гареме есть купальни, — процедил он. — Если падишах сохранит тебе жизнь, возможно, тебе позволят там убирать.
Я закатила глаза и плюхнулась обратно на подушки. Сарказм — это, конечно, универсальный язык, но мне бы сейчас пригодился универсальный дезодорант. От меня пахло пылью, страхом и тем самым углом археологического раскопа, где я имела глупость открыть проклятый ларец. Кстати, о ларце — он каким-то образом уменьшился до размеров спичечного коробка и теперь болтался у меня на шее, спрятанный под рваной рубашкой. Вместе с ним болтался и мой айфон, который, увы, не ловил сеть. Хотя вай-фай от Великих Моголов я бы не отказалась протестировать.
Дворец в Агре вырос перед нами внезапно — красный, огромный, кричащий о богатстве и власти. Меня вытряхнули из паланкина прямо во внутренний двор, вымощенный мраморными плитами, которые уже нагрелись так, что через тонкие подошвы моих — о боги — балеток я чувствовала себя яичницей на сковородке. Я огляделась. Фонтаны, цветы, аромат жасмина, смешанный с мускусом. И стражники. Много-много стражников, вооружённых до зубов и глядящих на меня как на экспонат кунсткамеры.
— Жди здесь, — бросил Амар Сингх и исчез за ажурной аркой. Я осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу. Мимо проплыли две служанки в ярких шальварах. Они прикрыли лица краем дупатты и захихикали, разглядывая мои джинсы.
— Девочки, — прошептала я им вслед, — вы даже не представляете, что такое скинни-джинсы в такую жару. Мой первый совет падишаху: ввести в моду шорты.
— Ты что-то сказала, чужеземка? — раздался сзади вкрадчивый голос.
Я подпрыгнула на месте. Передо мной стоял евнух. По крайней мере, я надеялась, что это евнух, потому что его гладкое лицо и пронзительный взгляд не оставляли сомнений: этот человек знает всё и обо всех. Его звали, как я позже узнала, Хошдар, и он был хранителем протокола. А ещё он смотрел на меня так, будто прикидывал, сколько динаров можно выручить за мои волосы.
— Я сказала, что восхищена красотой этого места, — выкрутилась я, изображая восторг.
— Восхищена настолько, что упоминала какие-то «шорты»?
— Это такое… архитектурное понятие. Короткие контрфорсы. Очень укрепляют стены.
Хошдар моргнул. Я мысленно поставила галочку: «Ври увереннее, Света, у тебя неплохо получается».
В этот момент заиграла невидимая музыка, и в зал начали входить придворные. Я нервно одёрнула свою рубашку, которая теперь больше напоминала тряпку для мытья полов. Что я скажу падишаху? «Здравствуйте, я ваша тётя из будущего, не могли бы вы не влюбляться в Мумтаз, а то у меня диссертация под угрозой»? Нет, так не пойдёт. Нужна легенда. Легенда, достойная «Тысячи и одной ночи». И я её уже придумала. Почти. Осталось только вспомнить, что именно я плела тому бугаю на стройке про богов. Ах да, Вишну. Классика.
Распахнулись высокие двери, и в зал стремительно вошёл Он. Шах-Джахан. Живой. Настоящий. Не портрет на миниатюре, не строчка в учебнике. Человек, который построит Тадж-Махал.
И он был… уставшим. Вот что меня поразило. Под великолепным тюрбаном, усыпанным алмазами, скрывались тени под глазами. Взгляд — острый, цепкий, но какой-то загнанный. Он двигался так, словно за ним гналась свора невидимых псов. Он был невероятно хорош собой — даже в моём времени с его фитнес-блогерами и актёрами Болливуда я не видела такой мужественной красоты. Но при этом от него веяло одиночеством. Тем самым, какое бывает у людей, которые управляют империями, но не могут управлять собственным сердцем. Или у менеджеров высшего звена в конце квартала. Одно и то же, если честно.
Следом за ним, как приклеенный, вошёл Амар Сингх. Я сразу почувствовала его присутствие, хотя он встал чуть поодаль, у колонны. Он не сводил с меня глаз. И в этих глазах я читала не только подозрение — там было что-то ещё. Что-то похожее на… любопытство? Или мне просто хотелось так думать, потому что его скулы сводили с ума?
— Подойди, — произнёс падишах.
Ноги у меня внезапно стали ватными. Я сделала шаг. Потом ещё один. И тут случилось то, чего я боялась больше всего. Моя нога, привыкшая к ровному асфальту мегаполиса, запнулась о мраморный порожек, который я, разумеется, не заметила. Я начала заваливаться вперёд, прямо на священную особу падишаха.
Время замедлилось. Я успела подумать: «Вот так, Света, ты и войдёшь в историю, как та дура, что растянулась у ног властелина мира, задрав при этом задницу». Я уже приготовилась к позору, но чья-то железная рука перехватила меня за талию в самый последний момент и рывком поставила вертикально. Это был Амар Сингх. Он двигался быстрее, чем мой мозг обрабатывал информацию. Его пальцы на мгновение сжались на моей талии — крепко, до лёгкой боли, — и я почувствовала жар его ладони даже сквозь слой пыли и страха. Он отпустил меня так же резко, как схватил, и отступил, но в его глазах мелькнуло что-то опасное. Не злость. Скорее, раздражённое осознание того, что он только что коснулся меня.
— Следи за своими ногами, чужеземка, — тихо прорычал он.
— Спасибо, — пискнула я, но мысль побежала совсем в другом направлении: «Боже, какой мужчина. Руки как тиски. Интересно, он везде такой… жёсткий?» Я мысленно отвесила себе оплеуху. Соберись, Света, перед тобой падишах, а ты думаешь о бицепсах его охранника!
Шах-Джахан наблюдал за этой сценой с лёгким удивлением, смешанным с весельем. Уголок его рта дрогнул. Он опустился на низкий диван, заваленный подушками, и жестом приказал мне сесть напротив. Я плюхнулась на ковёр, скрестив ноги по-турецки, и тут же осознала, что мои джинсы предательски треснули на колене. В наступившей тишине этот треск прозвучал как пушечный выстрел.
— В твоей стране, я смотрю, суровые нравы, — заметил падишах, кивая на мои голые коленки, выглядывающие из дыры. — Женщины носят штаны и показывают кожу. Это новый обычай?
— О великий падишах, — я решила, что лучшая защита — это нападение, и начала врать с вдохновением, — это не просто штаны. Это одеяние, даруемое богами тем, кто призван говорить правду. Видите эту прореху? Это символ открытости! Чем больше дыр, тем правдивее пророк.
Я с ужасом слушала собственный бред. Амар Сингх за моей спиной издал звук, подозрительно похожий на сдавленное рычание. Шах-Джахан же, напротив, откинулся на подушки и рассмеялся. Его смех был неожиданно мелодичным и молодым.
— Забавно, — сказал он. — Мой начальник стражи доложил, что ты объявила себя посланницей Вишну и раскритиковала моих строителей. Это так?
— Это так, — я гордо вскинула голову. — Ваш фундамент под Лахорскими воротами просядет через пятнадцать лет. Я знаю это, потому что боги открыли мне будущее.
— И что ещё открыли тебе боги? — он подался вперёд. Теперь его взгляд стал колючим, испытующим. Я поняла, что шутки кончились.
— Многое, мой повелитель. Но не всё можно говорить вслух.
— Тогда скажи что-нибудь, что можно. Что-нибудь, что докажет твои слова.
В зале повисла тишина. Я чувствовала, как затылком упираюсь в невидимый луч взгляда Амара Сингха — он ждал, когда я ошибусь. Мне нужно было что-то такое, что уже известно, но не афишируется. Что-то личное. И тут меня осенило. Я подалась вперёд и прошептала, надеясь, что мой фарси звучит достаточно таинственно:
— У вашей супруги Мумтаз-Махал, да продлятся её дни, есть родинка в форме полумесяца. На левом плече. Она никому её не показывает. Но боги видят всё.
Это был блеф чистой воды. Я понятия не имела, есть ли у неё родинка. Но в исторических хрониках упоминалось, что Мумтаз была очень стыдлива и никогда не раздевалась даже перед служанками. Так что проверить это мог только сам Шах-Джахан. И, судя по тому, как изменилось его лицо — как побледнел его лоб, как расширились зрачки, — я попала в точку. Или, наоборот, влипла ещё сильнее.
— Оставьте нас, — приказал он вдруг резко. Все придворные, кланяясь, попятились к выходу. Хошдар замешкался, но падишах повторил: — Все. Кроме Амара Сингха.
Когда мы остались втроём, он поднялся и медленно подошёл ко мне. Я сидела на ковре и чувствовала себя муравьём перед лупой. Он наклонился, и я увидела в его глазах не гнев, а страшную, всепоглощающую тоску.
— Ты знаешь, — произнёс он одними губами. — Ты правда знаешь то, что скрыто. Тогда скажи мне… Скажи, моя любовь к ней — она вечна? Мы будем вместе даже после того, как этот мир обратится в прах?
Я открыла рот. Слова застряли в горле. Я пришла сюда спасать историю, напоминать ему о великой любви, а он сам спрашивает меня об этом! Это же идеальный момент! Сейчас я скажу: «Да, ваша любовь затмит века, и весь мир будет помнить о ней», — и он побежит к Мумтаз с букетом роз, а я тихо исчезну. Но мой проклятый язык снова сработал быстрее мозга. Я вспомнила усталость в его глазах, вспомнила, что у него гарем, что он только что взошёл на престол и на него давит вся империя, и вдруг ляпнула:
— Любовь — это не то, что можно предсказать, мой повелитель. Даже богам. Она — как сад: её нужно поливать. Иначе засохнет. Даже самая великая.
Повисла пауза. Амар Сингх за моей спиной, кажется, перестал дышать. Я и сама испугалась собственной дерзости. Но Шах-Джахан вдруг горько усмехнулся.
— Поливать, — повторил он задумчиво. — Странная ты женщина. Говоришь как поэт, одета как нищий, знаешь инженерные расчёты и родинки моей жены. Кто же ты на самом деле?
— Я просто наблюдатель, — честно ответила я.
— Нет, — он покачал головой. — Ты слишком опасна, чтобы просто наблюдать. И слишком полезна, чтобы тебя казнить. Я назначаю тебя… советницей по садам. Будешь помогать моему главному зодчему. Посмотрим, насколько твои «видения» соответствуют реальности.
— А если я не справлюсь?
— Тогда Амар Сингх скормит тебя шакалам. Он давно об этом мечтает.
Я обернулась. Амар стоял, скрестив руки на груди, и на его губах играла та самая усмешка, которую я уже ненавидела и обожала одновременно. Идеальные губы. Чувственные. Сейчас они изогнулись в подобии улыбки, и он произнёс:
— Я выделю тебе покои рядом с моими. Чтобы ты, упаси боги, не споткнулась ещё раз и не убилась о собственную тень.
— Это такая забота? — ядовито поинтересовалась я.
— Это такой надзор, — отрезал он.
Шах-Джахан махнул рукой, отпуская нас. Я попятилась к выходу, чувствуя, как Амар идёт за мной по пятам, буквально наступая на пятки. Когда мы оказались в узком коридоре, он схватил меня за локоть и прижал к стене. Не грубо, но так, что бежать было некуда. Его лицо оказалось в паре сантиметров от моего.
— Слушай внимательно, пророчица, — его шёпот был опаснее крика. — Я не знаю, кто ты и откуда. Но если с головы падишаха упадёт хоть один волос из-за твоих игр, я лично утоплю тебя в Ямуне. Медленно. И с удовольствием.
— Вы всегда такой романтичный? — выдохнула я, пытаясь игнорировать, как его пальцы всё ещё сжимают мой локоть и как моё сердце колотится где-то в районе горла.
— Я всегда такой честный, — он резко отпустил меня и отступил. — Иди за мной. И постарайся не упасть в обморок от жары. Ты мне нужна живой. Пока что.
Я поплелась за ним, проклиная всё на свете: жару, своё неуёмное воображение, эту дурацкую монетку и особенно — этого хмурого раджпута, от одного взгляда которого у меня отключались остатки разума. Впереди меня ждал гарем, интриги, строительство величайшего памятника любви и, кажется, самая неподходящая для этого любовная линия в истории.
Визуалы
Визуалы
Амар Сингх
Светик
Глава 2. До того как я стала проблемой императорского масштаба
Глава 2. До того как я стала проблемой императорского масштаба
До того как я стала «божественной посланницей» при дворе Великих , я была просто Светой. Светланой Игоревной Кукушкиной, если совсем официально, но «Игоревной» я разрешала называть себя только налоговой инспекции и паспортному столу. Тридцать лет, не замужем, кандидат искусствоведения, специалист по могольской архитектуре, обладательница запущенной ипотеки-студии в Бутово и двух кошек — Маркса и Энгельса, потому что рыжие и вечно жрут.
Моя жизнь до всего этого безумия была до оскомины предсказуемой. Утро начиналось с того, что Маркс сбрасывал с тумбочки будильник, Энгельс садился мне на лицо, а я, матерясь, выползала из-под одеяла и плелась к кофемашине, которая, как и моя личная жизнь, работала через раз и требовала постоянного вливания средств. Потом — работа в музее, где я вдыхала пыль веков, реставрировала миниатюры и вела бесконечную войну с завхозом Петровичем, который считал, что лучший способ сохранить культурное наследие — это заклеить всё скотчем.
— Света, у тебя там опять какой-то индус пришёл, — говорил Петрович, заглядывая в мастерскую. — Спрашивает про твой доклад на конференции. Я ему сказал, что ты у себя, но он, кажется, испугался твоего стола и ушёл.
Мой стол действительно выглядел так, будто на нём взорвался книжный магазин. Горы справочников, распечатки на трёх языках, остывший чай в кружке с надписью «Лучшему реставратору» (подарок самой себе на 8 Марта) и фотография Тадж-Махала, приклеенная к монитору. Я часто смотрела на неё и думала: «Вот она, великая любовь. Мужчина построил ради женщины мавзолей, который пережил империи. А мой последний парень даже цветы забывал полить, пока я была в командировке».
Кстати, о парнях. Моя личная жизнь была не то чтобы катастрофой — катастрофа хотя бы интересна в масштабах. Моя личная жизнь была болотом: тихим, предсказуемым и с комарами. Последний ухажёр, Паша, работал в офисе напротив и считал, что свидание мечты — это вопрос «ну что, поехали ко мне?» Романтика уровня «коробка сока и два пакетика майонеза» у него дома. Я рассталась с ним после того, как он спросил, не могу ли я «подреставрировать» его резюме, потому что «ты ж художник». Я не художник. Я историк-искусствовед с дипломом, научными публикациями и нервным тиком, который начинался каждый раз, когда кто-то путал эти понятия.
— Светка, тебе надо расслабиться, — говорила моя единственная подруга Маринка, которая работала визажистом и считала, что все проблемы решаются новым оттенком помады. — Поехали в клуб. Найдём тебе мужика. Ну или хотя бы материал для мемуаров.
— У меня диссертация, — отвечала я.
— У тебя диссертация уже пять лет. Она замуж не выйдет. А ты ещё можешь.
И вот, в один прекрасный день, который я сейчас вспоминаю с особой нежностью (потому что он был последним днём, когда я не носила на себе вековую пыль и не вынуждена была врать императору про видения), меня вызвал к себе заведующий кафедрой.
— Светлана Игоревна, — сказал он, протирая очки и глядя на меня с тем особенным выражением, которое обычно предшествует фразе «у нас нет бюджета». — Вы помните тот грант на исследование могольской архитектуры в Агре?
— Конечно помню. Который мне не дали.
— Который вам дали.
Я подавилась воздухом.
— Что?
— Вы едете в Индию. На две недели. Будете работать в хранилище артефактов недалеко от Агры. Там нашли какой-то старый павильон, предположительно времён Шаха-Джахана. Нужен специалист. Оплата скромная, но билеты за наш счёт.
— Индия? — мой голос дал петуха. — Настоящая? Та, где Тадж-Махал? Где всё это?
— Нет, Светлана Игоревна, та Индия, где поддельный Тадж-Махал и пластиковые слоны. Конечно настоящая.
Я вылетела из кабинета с такой скоростью, что Маркс и Энгельс, оставленные на попечение Маринки, наверняка обиделись бы, если бы умели испытывать что-то кроме голода. Я собрала чемодан за два часа, побросав туда всё подряд: джинсы, шорты, футболки, пару сарафанов (вдруг удастся хотя бы раз сходить на пляж?), аптечку (полную таблеток от всего, включая те, названия которых я не выговаривала), и, конечно, свои драгоценные инструменты: кисточки, пинцеты, перчатки, лупу.
— Свет, ты на раскопки едешь или свидание с призраком? — спросила Маринка, глядя на мой чемодан.
— А вдруг он там? — отшутилась я. — Вдруг Шах-Джахан как раз и ждал меня, чтобы я помогла ему с дизайном интерьера?
— Дура, — резюмировала Маринка. — Но весёлая. Привези мне сари.
Индия встретила меня жарой, от которой мозг плавился и вытекал через уши. Агра была прекрасна и ужасна одновременно: священные коровы на улицах, мотоциклы, сигналящие друг другу с невероятной изобретательностью, запахи специй, цветов, выхлопных газов и чего-то ещё, чему я так и не нашла названия. Тадж-Махал я увидела на второй день, и у меня, взрослой тётки с научной степенью, навернулись слёзы. Он был ещё прекраснее, чем на фотографиях. Он светился в утреннем тумане, как мираж, как мечта, застывшая в мраморе.
— Вот бы познакомиться с таким мужчиной, — прошептала я себе под нос. — Который ради любви готов горы свернуть. Или хотя бы мавзолей построить.
— Мадам, такси надо? — тут же раздался голос сзади. — Очень дёшево, мадам.
— Нет, спасибо, я своим ходом.
— Своим ходом плохо, мадам. Очень жарко, мадам. У вас лицо красное, мадам. Как помидор.
— Спасибо за комплимент, — буркнула я и пошла в сторону раскопа.
Павильон находился в часе езды от Агры, в месте, которое на карте обозначалось как «перспективный археологический объект № 47», а на деле представляло собой груду камней, заросшую буйной тропической зеленью. Местные рабочие, нанятые нашей экспедицией, уже расчистили часть фундамента и несколько внутренних помещений. Меня встретил доктор Рави, руководитель раскопок, невысокий энергичный мужчина с усами, как у моржа, и энтузиазмом, который бил через край.
— Мисс Кукушкина! — закричал он, бросаясь мне навстречу и чуть не падая в яму. — Какая честь! Ваши статьи о парчин-кари — это просто откровение!
— Спасибо, доктор Рави. Покажите, что у вас тут.
Он повёл меня в подвал расчищенного павильона. Там было темно, прохладно и пахло сыростью. Стены, когда-то, вероятно, покрытые фресками, облупились, открывая грубую каменную кладку. В углу, за огромной потолочной балкой, которая каким-то чудом держалась и не падала нам на головы, виднелась ниша.
— Мы расчистили её вчера, — возбуждённо говорил Рави, светя фонариком. — Там какой-то предмет. Но он зажат камнями, и мы боимся его повредить. Нужны тонкие руки. Ваши руки, мисс Кукушкина!
Мои руки, да. Те самые, которыми я забивала гвозди в стену, чтобы повесить полку для кошачьего корма, и которые Петрович называл «руки-крюки, но в перчатках». Я надела реставрационные перчатки, взяла пинцет и полезла в нишу. Луч фонарика плясал по стенам, рабочие за спиной затаили дыхание. Мои пальцы нащупали что-то гладкое, прохладное.
— Есть, — выдохнула я и аккуратно потянула предмет наружу.
Это был ларец. Небольшой, размером с книгу, из сандалового дерева, потемневшего от времени. Крышка была инкрустирована костью, образующей сложный узор — цветок лотоса. Но в центре цветка зияла пустота, словно там чего-то не хватало. Замка в привычном понимании не было. Была только эта выемка идеально круглой формы, примерно с пятирублёвую монету.
— Потрясающе! — прошептал Рави. — Это может быть XVI век. А может, и раньше! Но как его открыть?
— Понятия не имею, — честно ответила я, разглядывая находку. — Но я узнаю. Дайте мне пару дней.
Я забрала ларец в Агру. В лаборатории, которую нам выделили при местном музее, я перепробовала всё: аккуратно давила на лепестки лотоса, пыталась поддеть крышку тонким лезвием, даже сканировала ларец портативным рентгеном (ничего не показал, кстати, словно дерево экранировало излучение — ещё одна странность). Ничего не работало. Ларец оставался закрыт так же надёжно, как моё сердце для предложений «может, просто без штампов поживём?».
Разгадка пришла оттуда, откуда не ждали. Вечером второго дня я, расстроенная и потная, брела по базару в поисках холодной воды. Ноги сами принесли меня к лавке древностей — крошечному заведению, заваленному всяким хламом: статуэтками Ганеши, медной посудой, кипами выцветших тканей. За прилавком сидел древний-древний старик с бородой, похожей на клубок ваты, и глазами, в которых, казалось, застыло время.
— Добрый вечер, мадам, — проскрипел он на хорошем английском. — Что ищете? Амулет от сглаза? Браслет из Джайпура? Или, может быть, что-то особенное?
— Я ищу информацию, — сказала я. — О старинных замках в форме лотоса.
Глаза старика блеснули.
— Лотос — священный цветок, мадам. Но замок в форме лотоса — это не просто замок. Это хранитель. Он открывается только тем, что принадлежит владельцу.
— В смысле?
— Вам нужен ключ, мадам. Но не простой. Это должен быть предмет, который связан с тем, кто запер ларец. Что-то личное. Что-то, что несёт его энергию.
— И где мне это взять?
Старик покопался в ящике под прилавком и извлёк маленькую чёрную монетку. Она была сделана не из золота и не из серебра, а из какого-то странного металла — матово-чёрного, почти невесомого, и на ощупь невероятно холодного, несмотря на сорокаградусную жару.
— Это «слеза падишаха», — проскрипел он. — Говорят, она принадлежала самому Шаху-Джахану. Он носил её как талисман. Но потом потерял. Она была найдена здесь, в Агре, много лет назад.
— Сколько? — спросила я, уже понимая, что не уйду без неё.
— Для вас, мадам, — он улыбнулся беззубым ртом, — всего пять тысяч рупий. И совет: не открывайте то, что закрыто. Иногда прошлое хочет остаться прошлым.
— Я учёный, — отрезала я, выкладывая деньги. — Прошлое — это моя работа.
Вернувшись в отель, я дрожащими руками вставила монетку в углубление в центре лотоса. Она подошла идеально. Раздался тихий, певучий звон, и крышка ларца откинулась сама собой. Внутри, на выцветшем шёлке, лежали три вещи: миниатюрный портрет женщины неземной красоты с глазами, полными вселенской печали, прядь чёрных волос, перевязанная золотой нитью, и свиток пожелтевшей бумаги.
— Ни фига себе, — прошептала я и потянулась к свитку.
Это была последняя разумная мысль в моей голове. Как только мои пальцы коснулись бумаги, буквы на свитке — арабская вязь, которую я могла читать, но едва ли понимала в таком объёме, — вспыхнули ослепительным золотым светом. Комната закружилась. Меня затянуло в воронку из света, звуков и запахов — сандал, пыль, жасмин, конский пот. Я пыталась кричать, но голос пропал. В последний момент, падая в бездну, я успела подумать: «Блин, я даже селфи с ларцом не сделала».