Пока идут старинные часы

Глава 1

Мама с грохотом ставит вазочку с вишневым вареньем на кухонный стол – фарфоровые чашечки на блюдцах отзываются жалобным бряканьем. Внутри все замирает от предчувствия, быть неистовой грозе с шаровыми молниями:

– Люсенька! Ну как можно быть такой… такой безответственной! Такой легкомысленной! Такой…. Мы же договорились. Два месяца назад договорились! Сосновый бор, лесное озеро, приличная публика и номер люкс… А тут ты такое выдаешь! Вот далась тебе эта усадьба!

– М-м-мам, я п-п-подумала… – привычная судорога сковывает губы, в легких каменеет воздух.

– Люсенька, что ты там подумала?! Принимать такие решения в одиночку! Не посоветовавшись со мной!

– К-к-какие решения?

– Такие! Важные! У меня все-таки опыт, житейская мудрость! – нарочито громкий всхлип и драматическая пауза, маме в свое время нужно было податься в театральный. – А вдруг это какая-нибудь афера, ты не представляешь, Люсечка, сколько вокруг аферистов. Вон, у Анфисы Спиридоны, с первого этажа, пять тысяч украли! Представились газовщиками и за обслуживание – как с куста! А у Ивановой, из второго подъезда, знакомая устроилась работать в модельное агентство, а оказалась – эффектная пауза – в турецком борделе!

Я вообще-то человек неконфликтный. Прячусь в свою раковину и отсиживаюсь, пока домашний Армагеддон не закончится. С мамой спорить бесполезно, к тому же победителем из этой схватки не выйти – это я с детства усвоила. Обязательный голубой бантик в косичку, а так хочется красный, будто мак в поле! Кукольный домик на день рождения вместо железной дороги с жужжащими, как майские жуки, поездами – «девочкам полагается играть в куклы». Нудные бальные танцы три раза в неделю строго по расписанию, а во снах я – ловкая всадница на белогривой лошади, несусь во весь опор по круговым дорожкам ипподрома, вызывая неистовые овации зрителей.

Причина маминого недовольства хранилась в моем почтовом ящике в папке «Входящие»:

«Уважаемая Людмила Андреевна! Музей-усадьба графа Николая Уварова и компания ABBY приглашают Вас принять участие в интереснейшем проекте по оцифровке 28-томного собрания сочинений классика художественной литературы. Цели нашего проекта: создать выверенную электронную версию авторского текста, познакомить читателя с малоизвестными работами Н. А. Уварова, привлечь внимание к творчеству писателя. Оцифрованные произведения будут представлены во всех популярных Интернет-библиотеках…»

По всем радиостанциям хрипловато-чувственный баритон проникновенно звал за собой в проект «Сетевой Уваров». Любой желающий мог внести посильный вклад в сохранение писательского наследия в цифре. Достаточно ноута, выхода в интернет и свободного времени. Если верить новостям, проект пользовался бешеной популярностью у пользователей всех возрастов и регионов.

Почему на второй, самый ответственный этап проекта, пригласили меня, незаметного библиотекаря с парочкой статей по творчеству Уварова? Не начало ли это сказки про сыр, мышеловку и доверчивого Мышонка? Письмо читано-перечитано, сыр, конечно, лежит на поверхности и благоухает. А студеный родничок под кленами в усадьбе приветливо журчит, вековые писательские ели дружелюбно помахивают хвойными лапами, полутемные залы музея нашептывают секреты прежних владельцев… Просто Мышонок слишком мнительный. Такие предложения не отправляют в Спам, на них моментально отвечают согласием, пока отправитель не передумал.

– М-м-мамуль, проект курирует М-м-министерство культуры, – мамина рука нервно подрагивает под моей, – я п-п-проверила.

– Проверила она! Люсенька, девочка моя, я же беспокоюсь о тебе. Оберегаю! Вот не будет меня, тогда поймешь! Небо с овчинку покажется! Капельки подай. Воды не надо, я в чай. Раз, два… пять… восемь, – в ход идет запрещенный прием для исключительных случаев, после которого над башнями моей крепости сопротивления незамедлительно появляется белый флаг.

– Люсь, ну что нам с тобой денег не хватает? – мама промакивает салфеткой невидимые слезы. – Может, купить хочешь что? Давай шубу тебе купим, хочешь шубу?..

Мама – главный бухгалтер на крупном предприятии, и ее зарплата позволяет жить безбедно и даже временами шиковать. А мою скромную библиотекарскую и не такую скромную внештатного переводчика – и тратить не на что.

– Не хочешь шубу, давай… давай пальто с лисьим воротником? Хочешь? Ольга Алексеевна, между прочим, дочке своей такое купила. А мы что? Хуже?

Я втягиваю голову в плечи.

– Не хочешь? Люсь, вот и я думаю, это вчерашний день. Уж не стала ей об этом говорить, чего расстраивать. Дубленка с отделкой помодней будет, да? – ее бесцеремонно перебивает телефонный звонок. Она разматывает чалму из полотенца, и безупречные темно-каштановые волосы без намека на седину разлетаются по ее плечам.

– Да, моя хорошая, здравствуй! Легка на помине! Только про тебя с Люсенькой говорили… Да, рядышком она, тебе привет от Ольги Алексеевны.

Послушно киваю в ответ, как будто меня могут видеть.

– Да что ты говоришь? – сетка морщинок на мамином лбу становится заметной. – Жалко-то как! Точно не получится? Ну ладно, в другой раз встретимся! Пока-пока!

Мама задумчиво барабанит изящными пальцами с маникюром по столешнице, ухоженные руки – предмет ее особой гордости, с моими, с вечно обгрызенными заусенцами, не сравнить:

– Ух! Ольги Алексеевны с Толиком в пансионате не будет. Его с работы не отпускают! Начальник отдела все-таки…

Тут на меня нисходит озарение. Не ради чистейшего воздуха соснового бора и даже не ради прозрачной воды лесного озера мама тащит меня в пансионат. Намечались завуалированные смотрины, плавно перетекающие (при благоприятном исходе) в мое замужество. По мнению мамы, мне нужно срочно устраивать личную жизнь: процесс обращения в старую деву с парочкой противных шипящих котов необратимо начался. Утвердившись в мысли, что я полный профан и помощи от меня в этом деликатном деле не дождаться, она взяла инициативу в свои руки. Мы планомерно двигались к цели – моему семейному счастью, по пути отбрасывая неподходящие варианты.

– В п-п-прошлый раз…

– Да-да! Признаю, с Эдиком промашка вышла! Кто ж знал, что его так развезет после первой рюмки! И это, несмотря на отличные рекомендации Валентины! Люся, ну поедем, у тебя же все равно отпуск. И на перевод пока ничего не прислали, не прислали же? Может, подвернется то, что нам надо!

Мамина решительность после звонка заметно убавляется, и этим нужно немедленно пользоваться – другой возможности у меня не будет.

Мотаю головой, хочу поехать в Уваровку во что бы то ни стало:

– Возьми… свою двоюродную сестру. Она не откажется.

– Тоньку-то? Эта точно не откажется! А с тобой-то что делать будем? – мама печально вздыхает. – Двадцать семь часики уже натикали.

– Не так и много, – ввертываю я в свою защиту.

– Конечно, немного, но думать-то надо, присматриваться. И с твоими внешними данными – не модельными, мягко говоря, – не очень-то и разбежишься. Пирожок бери, остынет.

Моя рука покорно тянется к тарелке с ароматной выпечкой, вкус капусты почти заглушает горечь.

– Вот Толик. Положительный, хозяйственный, на даче все мастерит и мастерит, начальник отдела к тому же…

Бормочу под нос продолжение заезженной песни:

– Не пьет, не курит…

Мама резко откладывает недоеденный третий пирог, хорошо мне по наследству перепала ее худощавость, сладкое и мучное могу есть сколько угодно:

– Да, хороший мальчик. Да, без вредных привычек. И ерничать не нужно, Люся! Для семейной жизни это очень нужные и очень полезные качества, уж поверь мне!

– А для счастья?

– Для счастья? – ее пальцы сжимают ложечку, усердно размешивают несуществующий сахар в чашке. – Люся-Люся, девочка моя, какая же ты у меня наивная! «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь» – это сказочка. В жизни все проще, обыденнее. И не нужно хорошими ребятами разбрасываться. Ты и так одного уже упустила! Ах, Юлька, вот зараза, подружка еще называется! Из-под носа такого парня увела!

– Слава не конь, чтоб его под уздцы м-м-можно… – бряк! Моя табуретка с противным скрежетом отъезжает по плитке и врезается в батарею. Мама морщится (и керамогранит, и батарея новенькие, только после ремонта), но помалкивает по поводу моей неуклюжести.

– Конечно, не конь. Это животное мужского пола по-другому называется, перед которым задницей повиляли, а он и… Все-все, молчу… Хочешь пустырничка? Нет? Другого найдем, получше! – она запивает пирог травным настоем, и только недовольное сопение выдает, ей есть что сказать по этому поводу.

Я любуюсь из окна на сочную зелень нашего уютного дворика. Тихий летний вечер. Носятся и пронзительно кричат стрижи, вечерняя прохлада успокаивает разгоряченное июньским теплом тело, благоухание сирени дурманит, и хочется верить, что это лето непременно окажется особенным. Не таким, как все предыдущие.

Набираю побольше бодрящего воздуха и заканчиваю на одном дыхании:

– Билет я уже купила, – мама поджимает губы, но молчит – неплохой признак, обнадеживающий. – Может, и встречу кого… подходящего.

– Люсенька, девочка моя, вот кого ты в этом своем музее встретишь? – ее взгляд полон насмешки и, кажется, жалости. – Интеллигентных старичков-филологов? И самая радужная перспектива из всех возможных – варить кашку в совместном будущем для одного из них. Люсенька, смотри, свою жизнь не растрать на изучение чужой. Своя всегда интереснее, потому что своя. Ладно, на природе хоть отдохнешь, не все же время уваровские каракули разбирать…

– Мам…

– Там и речка недалеко. Сколько, ты говоришь, они заплатят?..

В этот раз мне удается настоять на своем. Таких маленьких побед в моей копилочке немного, и все они имеют незабываемый сладкий вкус. Вкус свободы.

Глава 2

Я у подъезда, жду такси до вокзала, затерявшееся в пробках.

– Привет, Люсь! Как дела? – рядом мужчина с огромным пакетом из супермаркета и коляской с розовощеким малышом. В коляске намечается грандиозный концерт, и, судя по нестройным звукам, оркестр разыгрывается перед выступлением.

– Слава? – голос у него прежний, ни с кем не спутаешь. Слава, только помятый, осунувшийся. Мама раньше называла его начищенным пятаком, ну а потом еще много как.

– Не узнала? – и улыбка у него усталая.

Пожимаю плечами и перекладываю в другую руку внезапно потяжелевшую дорожную сумку.

– Уезжаешь? – кивок в сторону моего багажа. – По делам или как?

– По делам, – совсем недавно я выложила бы ему все как на духу, а теперь пустое, ни к чему не обязывающее «по делам». И губы не сводит судорогой от напряжения. И от горькой обиды тоже не сводит. Потому как нет обиды, незаметно растаяла с прошлогодним снегом.

– Ты, это, на меня не сердись, что я тогда с Юлькой…

– Да я и не сержусь, правда! – было бы странно сердиться на незнакомца.

– А теперь вот! – он мотает вихрастой головой в сторону коляски. – Как-то быстро все с ней закрутилось! В последнее время часто нас с тобой вспоминаю, думаю, а что, если бы тогда… Ну по-другому все пошло, понимаешь?

Разговор принимает неприятный оборот, а такси все нет. Что тут ответить? Мне с ним было интересно и легко. Иногда покалывало где-то под ребрами от смеха (Славка все время фонтанировал шутками), но никогда не отзывалось в области сердца. Нашего совместного будущего страстно желали его родители и моя мама. Он страховал меня на сложных участках скалодрома, поэтому я привыкла доверять ему безоговорочно.

И он был первым, кто по-настоящему заступился за меня. В пятом классе Люсечку Никольскую вызвали отвечать наизусть стихотворение «На севере диком стоит одиноко…» Звуки крошились, не желая собираться в целые слова, мне не удавалось сдвинуться дальше первых строк, хотя дома перед зеркалом получалась превосходная декламация без запинок. Сам Михаил Юрьевич остался бы доволен, как я передавала чувство одиночества и мечту о встрече с родственной душой – эти настроения были так хорошо понятны. Мне бы вернуться на свое место или выбежать в коридор, но я, как старая грампластинка, снова и снова начинала с «дикого севера» и каждый раз увязала в «сыпучем снеге». Новая попытка хуже предыдущей, слезы катились градом, губы и язык онемели, как после заморозки. Класс гудел и, уже не таясь, подсмеивался. «Заика! Никольская – заика! На с-с-севере д-д-диком! – заорал что есть дури с последней парты второгодник Афанасьев, тыча в меня пальцем. – Дебилка!» Слава резко сорвался с места, подлетел к Афанасьеву и со всего маха съездил ему в нос. Одноклассники смолкли и с того момента смущенно отводили глаза, если я начинала заикаться. В кабинете директора произошло знакомство наших семей, а для Славы первый день в новой школе чуть было не стал последним. Когда он исчез из моей жизни, образовалась пустота, которую постепенно заполнили случайные люди и работа. Исчез он тихо, по-английски, и это было обиднее всего…

Повисает неловкая пауза, и я склоняюсь над коляской:

– Привет, малыш! А глазки-то у тебя папины! – мальчик с интересом таращится на меня, даже хныкать перестает. Концерт мастера-виртуоза откладывается.

Я вздрагиваю от резкого рингтона «А кто это звонит? Любииимая жена звонит. Немедленно возьми трубку!»

– Надо ответить, – новоиспеченный папаша опускает пакет на землю и тут же отодвигает телефон на безопасное для уха расстояние: Юлькин голос вылетает из динамиков визжащей бензопилой, кромсая в клочья пространство в радиусе пяти метров.

– Славик, ты ваще нормальный? Где тебя давит? Давай быстрее! Ты масло купил? Че молчишь, забыл, да? Сто раз напоминала ведь!

Слава открывает рот, как выброшенный на берег сомик. У него нет ни малейшего шанса пробиться сквозь пулеметные очереди слов и сказать что-нибудь в свое оправдание. Голос в трубке звучит глуше:

– Мам, он опять забыл купить масло, представляешь! Почему-почему? Да потому что придурок!

– Что ты там говоришь, купил? – бензопила слегка сбавляет обороты. – Короче, дуй домой! Тут мама пришла, с Ванечкой посидит, меня в торговый центр свозишь! Там скидки! Помнишь, я тебе курточку в бутике показывала? И давай быстрей, а то все расхватают! Понял? Бегом! Вечером потаксуешь…

В трубке раздаются гудки отбоя.

– И Юлька другая стала, – Слава задумчиво смотрит на потрескавшийся телефонный дисплей. Из коляски раздаются первые звуки оркестра. – Ну я потопал. Ты, это, поаккуратней там в своей командировке. Пока, Люсь.

Во двор въезжает желтая машина с надписью на двери «В добрый час». «В добрый час» всегда говорила бабушка перед дорогой, наверное, это хороший знак…

И вот моя электричка мчит мимо цветущих полей и лесистых холмов, деревенских домиков, утопающих во фруктовых садах, и дач, опоясанных огородами. Размеренный стук колес погружает в легкую полудрему, вытягивает из памяти обрывки утренней встречи.

– Конфету будешь? – меня настойчиво тянут за рукав. – Конфета вкусная!

От неожиданности вздрагиваю: место рядом оставалось незанятым всю поездку, а теперь тут девочка с двумя хвостиками, перехваченными красными резинками, с большой челкой в пол-лица. Одной рукой она придерживает куклу, то и дело норовящую упасть на пол, другой – протягивает мне клубничные леденцы. Беру один.

– Лёля любит конфеты. Конфеты вкусные! – девочке я больше не интересна, она отворачивается и начинает плести кукле косичку. Нейлоновые ниточки не слушаются неловких детских пальчиков, косичка не выходит.

– Лёля любит конфеты. Конфеты вкусные! – в исступлении без остановки повторяет моя знакомая, пытаясь совладать с кукольными волосами. Теперь она сама напоминает большую механическую куклу.

– Эй, привет! – глажу ее по руке в надежде отвлечь.

Она вздрагивает, кивает, часто-часто мотает головой так, что хвостики бьют по плечам. Игрушка со стуком падает, но девочке все равно. Ее пустые голубые глаза моргают. Она съеживается, закрывает лицо руками. Похоже на приступ. Озираюсь по сторонам, не одна же она путешествует. На лицах редких пассажиров безразличие. Что мне с ней делать?

– Не бойся, тебя ведь Лёля зовут? Да? Хочешь, с прической помогу? – стараюсь говорить спокойно, не показывая своей растерянности.

У меня получается – она убирает руки от лица. Рядом со мной ребенок с лицом взрослого человека! Хвостики, кукла, детский писклявый голосок – и я ошибочно решила, что передо мной девочка. Она долго смотрит на меня, не отводя ничего не выражающего, стеклянного взгляда. Стук колес почти заглушает ее шепот:

– Ловушка, огненная ловушка. В доме, где живут тени… Уезжай. Ты хорошая, добрая. Лёля видит хороших, чувствует. Вот здесь чувствует, – она тыкает пальцем с проволочным колечком в свою грудь. В голосе девочки-женщины слышится что-то зловещее, и это пугает больше ее слов.

– Лёлечка, вот ты где! А я с ног сбилась, тебя ищу по всем вагонам! – на сиденье напротив плюхается пышная румяная женщина средних лет с плетеной корзиной. – А ты вот здесь людей пугаешь!

Девочка-женщина понуро опускает головку и словно обмякает. Несмотря на пережитые неприятные минуты, мне ее жалко.

– Да вы ее не бойтесь, – продолжает незнакомка с такими же, как у Лёли, голубыми глазами. – Лёля безобидная. Она такая… особенная. С детства.

– Я… не б-боюсь. Мы п-познакомились. Почти. Меня Людмилой зовут, – Лёля вздрагивает и еле заметно кивает.

– В усадьбу, стало быть, – широко улыбается женщина, а ее настороженный взгляд ощупывает меня.

– А чего тут гадать-то, – продолжает она. – К конечной подъезжаем. Деревенских из Уваровки всех знаю. Для туристов входа сегодня нету, а ученых ждут… Ваши-то со вчерашнего вечера съезжаются. Значится, к нам, в усадьбу.

– К вам?

– К нам, милая. Я в усадьбе поварихой работаю, звать Анной Никитичной, можно просто Никитичной. Почитай уж сорок лет из своих шестидесяти там работаю. Где родился, там и пригодился. Лёля – сестра моя младшая. Местные мы, из Уваровки. Потому все стежки-дорожки, все полянки, все овражки знаем. А прабабка вообще графьев помнила. Сколько мне в детстве про них баек порассказывала, да теперича все почти забылося. А места у нас хорошие, спокойные, – без перехода продолжает. – Летом грибов и ягод пропасть. Лисички пошли уже! Я вот давеча набрала с корзиночку. Но это места знать надо, где гриб хоронится!

Электричка с натужным шипеньем останавливается, в окне – небольшое кирпичное строение с надписью «Уваровка» и пустынный перрон.

– Ну, слава богу, приехали. Лёля, вставай, – Анна Никитична бережно берет за руку притихшую сестру, мертвой хваткой вцепившуюся в куклу, подхватывает с легкостью корзину и направляется к выходу. Глядя в ее широкую спину, ловлю себя на мысли – вот бы все обитатели усадьбы оказались такими приветливыми.

От станции до усадьбы недалеко, по асфальтированной дорожке, обрамленной живописными клумбами и фигурно подстриженными кустарниками, минут пятнадцать. У распахнутой чугунной калитки поджидает щуплый, невзрачный мужичок в соломенной шляпе. Лёля, не проронившая за всю дорогу ни слова, в отличие от разговорчивой сестры, сразу юркает за ближайший куст сирени.

– Макарыч, принимай! – Никитична сует ему в руки плетенку. – Ух, запыхалась! Хорошо хоть жары пока нет! А это вот гостья наша, Людмила. Из ученых. Проводить ее нужно к Александру Лаврентичу. И столбом не стой, вещи-то у ней забери да в гостевую подними.

Макарыч сдержанно улыбается мне в знак приветствия, как я заметила позже, он из породы молчунов. Совсем не хочется его утруждать: из вещей только сумка спортивная. Кстати, фирменная, купленная мамой в ту пору моей юности, когда ее переполняли надежды сделать из меня теннисистку, разумеется, известную. Неуклюжая подача мяча и перелом руки на первой тренировке поставили жирный крест на моей так и не начавшейся блистательной спортивной карьере…

– Не, сперва корзину на кухню, а потом уж ейную сумку. Мне готовить надо, а то не поспею. Ты аккуратней там, яички перепелиные не побей! В Пантелеевку пришлось за ними мотаться, Вовка ж сегодня в город усвистал, – бойко руководит безропотным садовником Анна Никитична. – Начальство там, вооон в том флигеле, прямо по дорожке пойдешь – не заблудишься.

Никитична машет рукой в глубь березовой аллеи. Мне не нужен провожатый, с детства я частый гость музея. Главная аллея начинается от монументальных въездных ворот, раздваиваясь, огибает дом, связывает его со всеми строениями – флигелем, конюшней, голубятней, теплицами и ледником – и упирается в дальнюю калитку парка, за ней поле и проселочная дорога в Уваровку.

Усадьба с причудливыми резными наличниками, фигурными балясинами веранды, побеленными стенами и сочной изумрудной крышей – своеобразная визитная карточка нашего городка. Где только не встретишь этот двухэтажный дом с зеленой кровлей: на акриловых магнитах для холодильника, коллекционных открытках, фантиках от шоколадных конфет с ликером и, само собой, на бесчисленных картинах и репродукциях.

Меня ждут во флигеле, но полуоткрытая массивная дубовая дверь с кованой ручкой – кончики пальцев стынут от ее столетнего холода – как приглашение в чудесный мир. Внутренний голос пищит прежним пугливым мышонком, пробуждая суеверный страх: порог старого дома – точка невозврата, переступишь, и обратного пути уже нет. Ну и пусть, я уже вошла в этот мир, когда нажала кнопку «Отправить» в письме-согласии на участие в проекте.

Сумрачно, единственное окно холла закрывает плотная портьера. В воздухе запахи рассохшегося дерева, вощеного паркета, старой масляной краски и застывшего времени. «Глупая», – скрежещет где-то рядом, или это всего лишь скрипят несмазанные дверные петли. Им вторит старая половица под моими кроссовками. Глаза постепенно свыкаются с полумраком. Вот лестница на верхний этаж, массивные напольные часы под ней, дверь справа (кажется, за ней комнатушка для слуг), двустворчатая с позолотой слева – ведет в гостиную. Из глубины залы выползает едва различимый шорох, спугивает дрему усадьбы. Сердце замирает от испуга, а потом прыгает теннисным мячиком в грудной клетке. И снова тишина. Звенящая, угнетающая тишина, скрывающая столетние секреты от чужака. Я и есть чужак, незваный гость «в доме, где живут тени». Жутковатое ощущение от слов Лёли усиливается. На свет, к живым людям – и я что есть сил толкаю тяжелую дверь и сбегаю.

Глава 3

– Вот в общих чертах ваш фронт работы, Людмила Андреевна. Вы на пороге великих открытий и свершений, я вам даже завидую, самую малость, так сказать, по-стариковски. Ничего не бойтесь, дерзайте! По всем вопросам – милости прошу, не стесняйтесь, – заканчивает Александр Лаврентьевич свою напутственную речь.

Именно таким я себе и представляла хранителя музея-усадьбы – интеллигентным, седовласым мужчиной со сросшимися широкими баками и густыми бровями, с тягучим глубоким голосом. Стариком его не назвать: худощав и энергичен, с легкой, пружинистой походкой. Сеточка морщинок появляется вокруг его глаз при улыбке. Выражается подчеркнуто вежливо и несколько витиевато.

– Работа ожидается грандиозная, нужная и своевременная. Сейчас же все в интернете! А теперь каждый желающий – ну как каждый? Кому интересно, естественно, сможет почитать малоизвестные тексты великого… – хранитель сдавленно кашляет, – извините, Людмила Андреевна, вчера в подвал с рабочими пришлось спускаться, вот сегодня результат. О чем это я? Да, почитать, не выходя из дома. Без поддержки министерства мы бы, конечно, не осилили. Без финансирования куда? Никуда. И без помощи исследователей, безусловно, тоже, поэтому я крайне рад, что вы согласились приехать. Позвольте, теперь я с огромным удовольствием представлю вам ваших коллег.

Не разделяю его воодушевления, удовольствие из ряда сомнительных: общение для меня не роскошь, а наказание. С буквами всегда проще, чем с людьми. Мизантропка и дикарка, – в шутку называет меня мама.

– Да, спешу поделиться прекрасной новостью: отыскался еще один дневник Уварова. Столичный архив любезно передал сей документ в наш фонд, как только узнал о проекте, – его узловатые пальцы бережно поглаживают обшарпанную обложку толстой тетради, повсюду на столе разбросаны остатки упаковочной бумаги с логотипом почты. – Так что, Людмила Андреевна, голубушка, принимайте. Как раз ваш период уваровского творчества.

Внезапно нападают мои воображаемые страшилки, вьются надоедливой мошкарой перед глазами. Чайные капельки на столетних рукописях Уварова. Фарфоровые осколки китайской вазы династии Цин. Стеклянный хвостик-крючок от статуэтки охотничьего пса. Малахитовая шкатулка жены писателя с оторванной крышечкой. Чудовищные ошибки в именах известных людей в моих аннотациях. Я непременно что-нибудь испорчу. Я не справлюсь. Беспокойство перетекает в вязкую панику, пресекающую на корню многие мои начинания, так и оставшиеся планами.