Вехи жизни

Вехи жизни

Родители: отец – Жушман Иван Гордеевич (село Зелёное, Украина); мать – Жушман (Осташевская) Евгения Евгеньевна (деревня Крутые Горбы, Украина). Родина отца – казацкое поселение времён Екатерины I, Новороссия 1726 г. О его родителях сведений у меня нет. Детей было трое. Старшая Полина 1901г, и два брата Иван и Василий. Василий после войны жил и работал в Сталинграде. О нём тоже ничего неизвестно. А вот с Полиной Свиридовной Смилык мы со старшим моим братом общались чаще. Но на все мои вопросы о судьбе её родителей и её брата Ивана отвечала скупо и неохотно. Во время поголовной коллективизации Иван был репрессирован и сослан на Соловки, но вдвоём с другом сумели сбежать и подделать паспорта. Так он стал Гордеевичем (т.е. Гордым, сумевшим обвести вокруг пальца тогдашнюю репрессивную машину). Работал на шахтах Кривбасса, где и встретил весёлую певунью Женьку – такой в то время была моя мама. В моей памяти она и осталась такой. Одна из её любимых песен о партизане, который убит на опушке леса, постоянно звучит в моём сознании…

…он лежит не дышит

Он как будто спит.

Золотые кудри ветер шевелит…

Она даже как – то прозвучала недавно по радио уже в XXI веке. Об их совместной жизни я ничего не знаю. У них было трое детей: Анатолий, родился 27. 01. 1938г, место рождения г. Кривой Рог, рудник им. Артёма; Александр (автор этих строк), тоже Кривой Рог – 21.07. 1939 г. и Николай, 13.08.1942, рождённый в селе Недайвода, недалеко от города Кривой Рог. Если исходить из наших с братом дней рождения, то до войны отец работал в шахте. С ноября 1941 по февраль 1944 года город был оккупирован. Как они жили, Вернее, выживали можно только гадать. На руках трое детей…!? Но выжили. Зачем? Только для того, чтобы сберечь рабсилу для построения светлого будущего. Для них же жизненный путь подходил к финишу. Для отца это туберкулёзный барак Карлага. Письмо в 1947 году пришло от брата Ивана сестре Полине. Обычный треугольник со штампом цензуры и следами чёрной туши на некоторых строчках. Судьба матери была такой же трагичной. Оставшись одна с тремя детьми, вынуждена была менять место жительства. У нас был двухколёсный транспорт. Ящик на колёсах. Внутри вещи и среди них сидит младший брат Коля, а я сзади подталкиваю, верней держусь, чтоб не потеряться. Основная тягловая сила – мама и старший брат Толик и… вперёд. Но куда? Семья врага народа. А с таким клеймом в то время выжить…? Вот и двигались мы от рудника к руднику в поисках крыши над головой. У родителей мамы – Осташевских Евгения и Анны было семь детей. Три дочери: Фаина, Мария, Женя, и четыре сына – Михаил, Тимофей, Николай и Григорий. Отец их пропал без вести ещё в 1931 – 1933 годы. Предполагают, что он, и ещё много других людей, стал жертвой каннибализма, распространённого тогда на Украине из-за повального голода. При расследовании исчезновений людей по оврагам было обнаружено много человеческих останков. А он часто ходил на заработки и пропал. Братья и сёстры разбрелись кто куда. Было время первых пятилеток, и рабсила требовалась в неограниченных количествах. Большая часть их оказалась в Кривбассе. Сёстры – Фаина и Мария обосновались в селе Рахмановка, а брат Николай с мамой, в селе Красная Поляна. Вот там мы и оказались. Никаких подробностей в моей памяти не сохранилось. Первые проблески сознания, вернее, осознанности себя, появились с появлением демобилизованного приемного сына дяди Коли Андрея. Сам по себе он был необычным. По утру, раздетый по пояс, делал зарядку, обливался холодной водой, в любую погоду. Нас тоже пытался приобщать. Были попытки подражать ему. Но слабые и неуверенные. Главное было то, что он привёз автомобильную камеру да ещё красного цвета. Мы с братом тайком брали её на пруд, и конечно это добром не кончилось. Кто-то её пробил. Как узнала об этом мама, не помню. Но разборки были бурными. Виноватым как всегда, оказался я. Мне повесили через плечо сумку с куском хлеба, и иди куда хочешь, с глаз долой из сердца вон. Ну, я и пошёл, куда глаза глядят. Вот и иду восьмое десятилетие с сумой через плечо неизвестно куда. Это была просто очередная веха на моём жизненном пути. Сума оказалась роковой. А вся жизнь – работа ради куска хлеба. Лето 1946 года. Мама с группой женщин работали в поле на прополке свеклы. Во время отдыха все уселись, а она стояла, облокотившись на тяпку и как всегда пела. День был ясный и солнечный. Слева вдалеке две небольшие чёрные тучки. Я сам его хорошо запомнил. Перед этим она мне сшила штанцы из немецкой плащ – палатки и я умудрился их порвать. Стоял я возле вкопанного в землю рельса, придерживая свисающий сзади лоскут. Мне немного грустно. И вдруг грохот и взрыв. Ударной волной меня отбросило и я, кувыркаясь, приземлился на навозную кучу. Это было моё первое удачное приземление, да ещё на такую экзотическую площадку приземления. Пока я приходил в себя и отряхивался, прошло наверно немало времени. Подойдя к рельсу, на котором когда то висели ворота, воздух был необычный, как во время грозы. Вдруг, какой то шум послышался со стороны прудов, а их было четыре. Деревня стояла по двум сторонам оврага, а для сообщения насыпали дамбы – дороги и скотный двор был возле первого пруда. Шум исходил от всадника машущего руками и что – то кричащего. И только когда он подъехал поближе, стало понятно, что он повторяет одну короткую фразу – Женьку убило! Нет, её не убило. Она ещё три дня пролежала дома. Половина лица её была тёмно синей. Похоронили её, а вскоре мы со старшим братом Анатолием оказались в детдоме. Название – «Весёлые Терны». Это в Кривбассе, в районе сегоднешнего СевГОКа (Северный горно-обогатительный комбинат). От Красной Поляны больше 100 км. Чтобы освободить место для учебного полигона, потом деревню перенесли. Теперь там танкодром. Вот так, чтобы изменить, чью либо судьбу, достаточно одного грозового разряда. Детдом «Весёлые Терны» был переполнен вдвое, втрое печальный урожай войны, с пожарищ собранный страною. Ведь те ростки, что в нас таились, в нас, тех голодных и худых, пройдут года и сами станут опорой всходов молодых. Самый младший из нас Николай, тогда ещё дошкольник, остался жить у маминой сестры Марии. У неё своих было двое, чуть постарше нас, а где два там и третий прокормится. После смерти мамы никто из многочисленных родственников не стал брать на себя такую обузу. Дети врага народа. А Мария, постоянно была под хмельком, вначале могла и не заметить, что у неё появился «лишний рот». Коля прожил с ними почти три года, но никогда не говорил о тех годах ни слова, только однажды, на рыбалке, на Малом Анюе (это на Чукотке), в шутку сказал: «Главное было не попадать ей под пьяную руку». Правда, один раз весной 1949 года ему пришлось долго искать под дождём сбежавшую корову, когда он, мокрый и продрогший присел перед раскалённой дверцей печки, чтобы согреться, внезапно появившаяся Мария, ударила его сзади по голове. Обожжённый и окровавленный он свалился возле печки, а Мария ушла доить корову. Вернувшись, и всё также ругаясь, занялась хозяйством. Её детей дома не было. Вскоре и сама она ушла. Она редко спала дома. А Коля пошёл к самой старшей сестре мамы, Фаине. И его, через милицию, отправили в детский дом. Но уже в другой, где – то под Днепропетровском. Там и вырос. Потом было ремесленное училище №11, в Днепропетровске. Работал на военном заводе Южмаш – фрезеровщиком. Затем 25 лет на Чукотке (Певек, Билибино, Кепервеем, Омолон) в системе Аэрофлота в службах спец автотранспорта и МЧС в качестве водителя. В 1992 году, он на машине Зил – 130 выехал из аэропорта Омолон в сторону Колымской трассы. Через два месяца финишировал в городе Алексине, Тульской обл. Три года эта машина и её напарник провели в трудной и неравной борьбе за выживание. Лихие девяностые они не пережили. 9 декабря 1995 года поздним вечером, вернувшись из поездки в Москву, сказал устало: «Всё, двигатель на машине похоже умер». Жена его, Валентина Александровна, посмотрела на его усталый бледный вид, тихо сказала: «Да тебе самому скорая помощь бы не помешала». А что, пожалуй, вызови – прошептал он. Вызвали. Через сутки, в понедельник 11 декабря в шесть часов утра в кардиологии города Алексина был обнаружен очередной труп. (Нам бы понедельники взять и отменить, вроде не бездельник был, мог бы ещё жить). Если бы предыдущий день не был выходным. Если б да кабы… Мы же со старшим братом в детдоме пробыли недолго. Осенью 1948 года, переполненный детворой детдом решили сократить, из – за большой смертности. Я на себе всё испытал. (Читайте стихотворение «Страницы памяти».) Часть детей, на двух открытых машинах, отправили по колхозам. Нас привезли в райцентр села Широкое. Возле райкома, в сквере нас уже ждали представители колхозов. Я, со своим товарищем Тарасом, уже садились в пролётку колхоза «Надия», и вдруг увидел, что мой брат тоже здесь и едет в другой колхоз. Подняли шум. Охи, ахи! Дяденьки сбились в кучку и вот уже Толика ведут ко мне, а Тараса на его место. Поехали. И так очередная веха, резко изменившая нашу жизнь. Село Надия – три ряда домов и до полутора км длиной. Правда, домов было два – три десятка, а остальные, халупы да развалины. Мужиков очень мало. Да и те одни инвалиды. Нас привели в домик без крыши, где жила вдова майора СА, погибшего в Берлине 9 мая 1945 года, так и не увидев дочь, которая родилась незадолго до этого. Он в 1944 году был после ранения дома и привёл в порядок то, что осталось от крыши. Хозяйка этого жилища – Мария Фисько. После гибели мужа долго болела. На руках двое детей. Сын Володя – 6 лет и дочь Люба – 3 года. Она согласилась принять в свою семью и нас. У нас сложились хорошие отношения со всеми. С Володей мы нашли общий язык сразу. Так сложилось, что мне пришлось стать сказочником поневоле. Любовь к чтению стала определяющей. Вечерние чтения вслух сроднили всех. После того как малыши засыпали, их мама разрешала читать просто для себя. Иногда мы просто беседовали. Судьбы у нас были схожими. Она потеряла мужа, а мы мать. А вот отношения со старшим братом были сложными. Он старше меня на полтора года и по идее должен стать опорой и защитой. На деле всё было наоборот. Откровенная грубость, хамство, и не только по отношению ко мне. То же самое в школе на уроках. Я не помню такого, чтобы он держал в руках книгу. Короче так – по крови братья, антиподы по характеру и по отношению к окружающему миру. Вот под таким прессом мне пришлось жить все пять лет на вольных хлебах. В детдоме мы с ним общались очень редко. И то если я сам приходил к ним в корпус. Здания были далеко друг от друга. У них воспитательница, по вечерам, читала желающим послушать на украинском и русском языках рассказы, стихи и сказки. Дверь в комнату всегда была открыта, можно тихо войти и выйти, никому не мешая. Однажды подойдя к двери как раз в то мгновение, когда прозвучали слова: «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои. Ни зашелохнет; ни прогремит. Глядишь, и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина, и чудится, будто весь вылит он из стекла и будто голубая зеркальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет и вьется по зеленому миру». Я был буквально потрясён. Все мои предыдущие злоключения, державшие меня в напряжённом состоянии, вдруг исчезли. Огромное облегчение и раскрепощение. Появилась внутренняя светлая радость. На глазах появились прозрачные слёзы счастья. В душе поселилась поэзия. Она вела меня с тех пор по трудному жизненному пути. Выручала и вдохновляла, направляла и удерживала от отчаяния.