По поводу одной современной повести

Примириться, говорите вы, принять отъ жизни то, что она даетъ; «не всѣмъ быть героями, знаменитостями отечества; пусть какой – нибудь генiй напишетъ поэму, нарисуетъ картину, издастъ законъ, – а мы, люди толпы, придемъ и посмотримъ на все это; неужели запрещено устроить простое, мѣщанское счастье?..»

Несогласенъ я съ вами, нѣтъ, тысячу разъ нѣтъ: можно заставить жизнь дать то чтò я хочу, можно быть героемъ и безъ театральныхъ подмостковъ, не принимать простого, мѣщанскаго счастiя, – я постараюсь убѣдить васъ въ этомъ.

Современный герой оказывается всюду несостоятельнымъ предъ дѣломъ, предъ подвигомъ. Вникните въ причины этого явленiя: вы увидите слабость воли, апатiю, хуже того – безнадежное отчаянiе… и вы принимаете на себя защиту его!

Ныньче часто раздаются слова: примиренiе, оправданiе, безропотное принятiе факта, изученiе его. Всѣ науки сдѣлали громадные успѣхи, жизнь отстала отъ нихъ на полвѣка и ея явленiя несостоятельны предъ выработанными теорiями; видѣнъ полный разладъ между внутреннимъ человѣкомъ и дѣйствительностью… Это правда, но никакимъ примиренiемъ не забросать пропасти, ни изъ какого оправданiя не построить моста на тотъ берегъ. Нужно дѣло, нуженъ подвигъ, должно быть героемъ и не должно находить успокоенiя въ простомъ, мѣщанскомъ счастьи; нужна борьба, а не примиренiе, нуженъ протестъ, а не оправданiе.

Поговоримъ о «современномъ героѣ» хоть по поводу той прекрасной повѣсти, которая вызвала нашъ споръ и посмотримъ, чтó такое это простое мѣщанское счастье, которымъ онъ удовлетворяется. Съ легкой руки Гёте, смѣло раздѣлившаго рефлектирующаго человѣка отъ человѣка живущаго дѣйствительной жизнью, и замѣтимъ – только громаднымъ, творческимъ талантомъ заставляющаго забывать такую несообразность, о которой и въ голову не пришло Шекспиру, когда онъ создавалъ тотъ же типъ въ Гамлетѣ; такъ съ легкой руки Гёте чуть ли не всѣ поэты и романисты воспользовались его вполнѣ удавшейся попыткой и выставляемые ими герои всегда сопровождаются своими мефистофелями. Герой дѣйствуетъ, живетъ, творитъ дѣла, любитъ, наслаждается, страдаетъ; Мефистофель его судитъ, критикуетъ, отравляетъ жизнь его анализомъ, хохочетъ надъ его дѣлами, подсмѣивается надъ его любовью, преслѣдуетъ его сомнѣнiемъ и отрицанiемъ. Я ничего не могу сказать противъ такого прiема, и поэтъ – художникъ имъ вполнѣ достигаетъ цѣли. Но удержать эту раздвоенность и провести ее чрезъ всю повѣсть, поэму, драму – не легко. И посмотрите, какъ нарушенiе въ этомъ отношенiи художественной и дѣйствительной правды тупо отдается на выведенныхъ лицахъ. Симпатiя къ герою слабѣетъ по мѣрѣ того какъ онъ заражается рефлектирующимъ началомъ своего Мефистофеля, симпатiя къ Мефистофелю растетъ по мѣрѣ того какъ его демоническое, отрицающее начало раскрываетъ высокiя, благородныя чувства, таящiяся за нимъ. Мысль мою легко доказать безчисленными примѣрами, взятыми изъ повѣстей и романовъ нашего времени. Но я этого дѣлать не стану, напротивъ того я постараюсь объяснить это явленiе. Тогда мы убѣдимся, что причины его лежатъ гораздо менѣе въ слабости нашихъ литературныхъ талантовъ, чѣмъ въ несостоятельности самой жизни, вызывающей подобныя явленiя, потомучто современный герой съ бóльшими или меньшими оттѣнками видѣнъ всюду, стало – быть есть явленiе нормальное, не исключительное; романы и повѣсти представляютъ только фотографическiя копiи съ него.

Итакъ о героѣ. Современный герой прежде всего принадлежитъ къ числу такъ называемыхъ «лучшихъ людей». Сердце его открыто всѣмъ высокимъ чувствамъ, никто не можетъ заподозрить его честности, мысль его приняла въ себя все чтó выработано эпохой; на немъ основаны лучшiя наши надежды, сосредоточены наши упованiя, онъ впереди другихъ и ведетъ ихъ за собою, въ немъ находятъ откликъ всѣ наши благородныя стремленiя. Такимъ рисуется современный герой; въ головѣ читателя слагается его образъ на этихъ основанiяхъ; онъ проникается къ нему симпатiей, привязывается къ нему душою и когда полное впечатлѣнiе готово, воображенiе достаточно настроено, когда является непреложная необходимость доказать дѣломъ, что герой дѣйствительно одаренъ приданными ему свойствами – является и дѣло, обыкновенно любовныя отношенiя его къ женщинѣ. Остановимся на минуту, чтобы объяснить себѣ, отчего именно этотъ сюжетъ представляется художникомъ, какъ пробный камень для его героя. Мы не ошибемся, если скажемъ, что этотъ мотивъ составляетъ существенное содержанiе романа столько же у насъ, сколько въ иностранныхъ литературахъ. Разумѣется, что есть и другiя, тоже весьма захватывающiя стороны жизни, которыя заслуживаютъ симпатiи неменѣе любви; но попытки ввести ихъ въ романъ и составить изъ нихъ его содержанiе рѣдко бывали успѣшны. Причина понятна. Жизнь недостаточно еще выработалась, чтобы возбудить такое же всеобщее и сильное къ нимъ сочувствiе, какимъ пользуется попреимуществу любовь. Тѣмъ легче объяснить это у насъ, гдѣ жизнь общественная и гражданская тянется вяло, почти незамѣтно, гдѣ она вовсе не предсттавляетъ никакихъ положительныхъ интересовъ, а поражаетъ только отрицательною своею стороною. Вотъ почему любовь является нетолько могущественнѣйшимъ, но и исключительнымъ двигателемъ жизни въ нашихъ романахъ и повѣстяхъ; вотъ почему она всегда является пробнымъ камнемъ для выводимаго на сцену героя. Мы не станемъ упрекать художественное произведенiе за эту вѣчно – юную, вѣчно – свежую тему творческой фантазiи, на которую человѣкъ будетъ до тѣхъ поръ трепетно отзываться, пока въ груди его не перестанетъ биться сердце; мы видимъ въ ней вѣчное слово жизни всей природы, махровый цвѣтокъ ея, но не принесемъ ей въ жертву всего остального, неменѣе высокаго и благороднаго. Мы готовы и ее «притащить на судъ неподкупнаго разума», но только затѣмъ, чтобы отдать ей должное. Апотеозой любви, любовью юноши и дѣвы, въ страстномъ восторгѣ природа замыкаетъ самое себя и раздвигаетъ предѣлы индивидуальнаго. Болѣе высокаго сознательнаго индивидуальнаго блаженства нѣтъ: далѣе начинаются иныя области, въ которыхъ любовь служитъ уже могущественнымъ рычагомъ, средствомъ. Она не въ силахъ составить содержанiе всей человѣческой жизни, но одухотворяетъ собою все чтó лежитъ за исключительною личностью, чтó наполняетъ сферу всеобщаго. Она не можетъ подчинить себѣ стремленiя, живущiя внѣ ея тѣсныхъ и эгоистическихъ границъ; напротивъ, только иныя великiя области жизни могутъ дать ей пищу, тотъ святой огонь, который поддержитъ ея жизнь и могучую страсть обратитъ въ высокое чувство. Любовь входитъ въ жизнь великою силою, но не можетъ исчерпать ее; напротивъ, жизнь даетъ элементы любви, расширяетъ горизонтъ ея, тянетъ ее въ сферу всеобщаго. Влюбленные ищутъ удалиться отъ окружающей ихъ жизни, это правда; но оставьте ихъ наединѣ, оторвите отъ жизни, – вы увидите, устоитъ ли любовь и откуда она добываетъ матерьялъ, чтобы свѣтильникъ любви продолжалъ горѣть пламенно и ясно. Любовь есть участiе во всемъ, а не отчужденiе отъ всего. Горе этому чувству, если оно будетъ силиться подчинить себѣ общiя явленiя или вздумаетъ отказаться отъ нихъ! Несостоятельность этого чувства не замедлитъ проявиться, какъ мы это увидимъ изъ критической оцѣнки современнаго героя, къ которому и возвращаемся послѣ нашего отступленiя.

Итакъ мы ожидаемъ отъ нашего героя подвига, дѣла. Дѣло это, въ нашихъ повѣстяхъ и романахъ, обыкновенно, какъ мы сказали, – любовь и отношенiя героя къ любимой женщинѣ. Мы высказали нашу симпатiю къ нему, наше сочувствiе къ великому человѣческому чувству. Какъ же относится обыкновенно къ нему герой нашъ? Онъ поступаетъ отвратительно, пошло. Онъ чувствуетъ самую сильную, самую чистую симпатiю къ дѣвушкѣ, дѣвушка эта любитъ его. Онъ долженъ только сказать: «я люблю тебя, любишь ли ты меня?» Онъ неможетъ и сомнѣваться, что если онъ только скажетъ эти слова, то они встрѣчены будутъ сочувствiемъ; онъ непремѣнно услышитъ признанiе. Вотъ все дѣло, вотъ весь подвигъ. Но напрасно станете вы ожидать этого вопроса отъ современнаго героя: онъ не произнесетъ его. Онъ лучше согласенъ лѣниво тянуть неопредѣленныя, тяжолыя для обоихъ отношенiя изо дня въ день, пока громъ не грянетъ и не разразится какою – либо грязью нависшая надъ ними обоими туча; а если не то, такъ будетъ, повидимому противъ своей воли, вызывать трепетно желаемое признанiе отъ самой женщины. Разумѣется, со стороны женщины такой подвигъ великъ; не такъ воспитана и ведена она, чтобы по сердечному влеченiю первой броситься на шею любимаго человѣка; но предположимъ, что трепетное признанiе въ любви сходитъ съ устъ ея, и объятая стыдливымъ румянцемъ, прячетъ она лицо свое на груди героя. Теперь уже отъ его слова зависитъ рѣшенiе судьбы ея, теперь она отдала уже ему всю душу, всю жизнь. Что – то произнесетъ онъ? Слова любви и симпатiи? Нѣтъ, вовсе нѣтъ. Современный герой стоитъ какъ громъ поражонный. Онъ озадаченъ неожиданностью, онъ сконфуженъ своимъ положенiемъ, какъ – будто бѣдная дѣвушка скомпрометировала его – онъ не находитъ словъ, чтó сказать, онъ не знаетъ чтó дѣлать. Фактъ тѣмъ болѣе замѣчательный, что онъ общiй. Нетолько въ повѣстяхъ и романахъ Тургенева, герои котораго попреимуществу оказываются такими, какими стараемся мы обрисовать ихъ, но во всѣхъ другихъ замѣчательныхъ литературныхъ произведенiяхъ герой на rendez – vous оказывается несостоятельнымъ. Одни защищаютъ его, стараются оправдать различными обстоятельствами, воспитанiемъ, средою, условiями самой жизни – его слабую волю, его неспособность на какой бы то нибыло подвигъ; другiе караютъ и клеймятъ его за тѣже свойства. Мы постараемся разобрать мнѣнiе тѣхъ и другихъ: авось поближе подойдемъ къ истинѣ.

Сравнимъ современнаго героя съ героемъ минувшаго поколѣнiя. Пушкинскаго или лермонтовскаго героя, Онѣгина или Печорина, ужь разумѣется никто не упрекнетъ въ недостаткѣ воли, въ слабости характера въ ихъ отношенiяхъ къ любимымъ женщинамъ. Они отдавались любви вполнѣ, незадумываясь, они не размышляли чтó дѣлаютъ, когда произносили клятву любви. Для нихъ любовь представлялась либо случайно, какъ цвѣтокъ въ полѣ, который они не задумывались сорвать, либо развлеченiемъ среди гнетущей ихъ тоски, прiятнымъ препровожденiемъ времени; они нетолько не боялись любви, напротивъ, они искали ее, они играли или потѣшались ею. Вспомните хоть приведенныхъ мною героевъ. Задумывались ли они надъ тѣмъ, что любовь есть вещь серьозная и весьма серьозная? Что значило ихъ слово? Какую цѣну имѣло оно, если не для любимыхъ женщинъ, то для нихъ самихъ? Съ такимъ легкимъ, вѣтренымъ взглядомъ на серьознѣйшiя отношенiя между мужчиной и женщиной легко было жить на свѣтѣ, несмотря на преслѣдовавшiй ихъ всю жизнь духъ сомнѣнiя, страданiя, несмотря на весь байронизмъ ихъ. Отношенiя эти ни къ чему не обязывали, герой обыкновенно думалъ и говорилъ:

Насколько выше они современнаго героя искренностью чувства и готовностью отдаться ему, настолько падаетъ ихъ кредитъ, когда узнаешь, что чувство это ничего имъ не стоило; страдали они любовью, это правда, но они страдали всѣмъ на свѣтѣ, – ужь такой печальный взглядъ у нихъ былъ на все. Мы могли бы привести несмѣтное число доказательствъ въ нашу пользу и просимъ только не забывать, что мы вовсе не говоримъ о художественномъ выполненiи образовъ, нарисованныхъ Пушкинымъ или Лермонтовымъ. Печоринъ напримѣръ любитъ Белу, любитъ Вѣру, ухаживаетъ за Мери и всѣхъ ведетъ къ ужасной катастрофѣ. Онъ наругался вдоволь надъ великимъ чувствомъ. Что и говорить! но онъ и не задумывался каждой изъ нихъ признаться въ любви или вызвать это признанiе силой своего характера. Должно замѣтить, что время такихъ героевъ вовсе не прошло и для нашей жизни. Подобныхъ героевъ, волочащихся за дѣвушками, мило играющихъ въ любовь, занимающихся ею по врожденному призванiю – тьма, но мы говоримъ не о нихъ. Они не принадлежатъ уже къ числу «лучшихъ людей», какимъ бы отчаяннымъ байронизмомъ ни были они проникнуты. Время ихъ миновало, хотя весьма вѣроятно, что ихъ всегда будетъ вволю. Дальнѣйшаго движенiя, болѣе широкаго развитiя, ждать приходится не отъ нихъ. Наше поколѣнiе, какъ ни мало замѣтно, но все – таки шагнуло впередъ; признакъ этого – большее уваженiе къ чувству, большее уваженiе къ женщинѣ, большее уваженiе къ самому себѣ. Нашъ герой останавливается произнести признанiе, боится сказать слово: это потому, что онъ серьознѣе смотритъ на чувство, онъ цѣнитъ болѣе свое слово, отъ котораго зависитъ теперь все дѣло. Это уже большой шагъ впередъ. Ein Mann – ein Wort, уважать свое слово становится обязательнымъ для каждаго честнаго, развитого человѣка. И съ этой точки зрѣнiя мы неиначе какъ съ чувствомъ глубокой симпатiи относимся къ слабости и безхарактерности современнаго героя. Онъ не играетъ такъ легкомысленно чувствомъ, какъ играли имъ Онѣгины и Печорины. Онъ знаетъ, что любовь обязываетъ, что онъ повиненъ ей отвѣтомъ, что любитъ для препровожденiя времени безчестно, что вообще нельзя легко относиться къ жизни, которая для него «не пустая и глупая шутка».

Но какъ бы глубоко и искренно ни лежали причины, по которымъ нашъ герой оказывается слабымъ и жалкимъ на любовномъ свиданiи, какъ – бы ни былъ серьозенъ взглядъ его на самое чувство; какъ – бы крѣпко ни было убѣжденiе его въ великомъ значенiи каждаго произносимаго имъ слова, – все это не можетъ снять съ него всей отвѣтственности; чувство тѣмъ неменѣе остается поруганнымъ, любимая женщина оскорблена до мозга костей, чувство уваженiя къ самому себѣ нарушено. Всѣ дальнѣйшiя объясненiя, ведущiя къ оправданiю его и примиренiю съ нимъ, безсильны. Онъ приходитъ къ тому убѣжденiю, что надобно «покориться». А чтó было бы съ нимъ, еслибы любимая имъ дѣвушка назвала его трусомъ? какiе горячiе потоки словъ полились бы изъ устъ его о честности и благородствѣ, какъ ловко составилось бы оправданiе въ нерѣшительности! Что остается послѣ всего этого женщинѣ, какъ не отвернуться съ негодованiемъ и презрѣнiемъ отъ такого человѣка? А какъ краснорѣчивъ, какъ увлекателенъ казался ей герой, пока небыло рѣчи о дѣлѣ! Онъ умѣлъ же увлечь дѣвушку, онъ не нашолъ силы отойти отъ нея вовремя, онъ не высказался вначалѣ, чего онъ дѣйствительно стоитъ! Хорошо еще, что онъ не прикрывается романтической отговоркой, бывшей въ большомъ ходу еще въ недавнее время, что любовь закралась въ душу его незамѣтно, упала какъ снѣгъ на голову, охватила неспросясь его сердце. Слава – богу, что въ немъ достаетъ хотя настолько благородства, чтобы предъ самимъ собой не кривить душой. Вѣдь это выходитъ таже игра въ любовь, надъ которой мы смѣялись на предшествующей страницѣ. Правда, герой не охотится за любовью, но на ловца и звѣрь бѣжитъ. Но почемуже не вести дѣло до конца? Васъ встрѣчаютъ сочувствiемъ, васъ готовы поддержать, положенiе опредѣлилось, обстоятельства выяснились – чтоже вы молчите, падаете въ обморокъ, высказываете грубые упреки за неловкое положенiе, въ которомъ вы очутились по своему малодушiю? отчего вы потеряли голову и сообразить ничего не можете, для чегоже драпировались вы въ мантiю «честныхъ людей?» не слѣдовало ли подумать обо всемъ этомъ пораньше? Нѣтъ, вы ни на что не годны, потомучто всякое дѣло сопряжено съ бòльшими или мèньшими затрудненiями, одолѣть которыя вамъ не подъ силу; гдѣ вамъ до борьбы съ жизнью, до битвы съ препятствiями! Вы уважаете ваше слово и мы уже сказали, какъ смотримъ мы на эту сторону вашего развитiя; но уваженiя къ слову тутъ мало: надо еще дѣло, непремѣнно дѣло.

Жаль бѣдную женщину, столкнувшуюся съ подобнымъ героемъ, и жаль не потому, что мечты ея разлетѣлись въ прахъ, что надежды осмѣяны, чувства помяты: нѣтъ, жаль потому, что ей дѣйствительно никого лучшаго нельзя встрѣтить, потомучто наши герои дѣйствительно «лучшiе люди». А вы говорите – примириться, принять то чтó даетъ жизнь и подрѣзать крылья своихъ желанiй, или успокоиться на мѣщанскомъ счастiи, потомучто никакое иное невозможно! Обождите, мы поговоримъ еще и объ этомъ миломъ, спокойномъ счастiи!

Въ защиту современнаго героя приводятъ обыкновенно то оправданiе, что обстоятельства, среда, самая жизнь наша дѣлаютъ его такимъ, что лучшаго продукта отъ современнаго общества и ожидать нельзя, что настоящiе герои могутъ существовать въ другихъ странахъ, въ другихъ обществахъ, только не у насъ; стало – быть и наше негодованiе противъ героя неумѣстно и показываетъ только незнанiе, непониманiе тѣхъ общественныхъ условiй, подъ влiянiемъ которыхъ слагается подобный характеръ. Съ нимъ надобно примириться, какъ приходится примириться со всѣмъ, чтó ни происходитъ вокругъ насъ; слѣдуетъ ни на что не сердиться, ничѣмъ не огорчаться, развѣ только за исключенiемъ лично касающихся насъ обстоятельствъ.

Но каковы послѣдствiя подобнаго взгляда на жизнь? согласны ли они съ высокими, благородными, человѣческими свойствами? Дадутъ ли они дѣйствительно то успокоительное примиренiе, основанное на любви, какъ признакъ свѣжести и здоровости организма, или подъ ними кроется что – то иное, отъ чего содрогается наше сердце и охватываетъ душу тоска? Это – болѣзненная апатiя, безнадежное отчаянiе, отравляющiя нетолько современныхъ намъ людей, но какъ хроническая болѣзнь, переходящiя на то поколѣнiе, которое смѣнитъ насъ и отъ котораго уже вправѣ будутъ ожидать не одного нещаднаго анализа, не одной разлагающей рефлексiи, не одного разрушающаго отрицанiя, но горячаго дѣла, геройскаго подвига. Если поплатились мы униженiемъ нашего собственнаго достоинства за ошибки, не нами сдѣланныя, то эти ошибки и подавно не будутъ въ состоянiи снять отвѣтственности съ будущихъ людей за недостатокъ воли, за слабость характера, за неспособность на дѣло. Что за оправданiе, что всѣ люди скроены по одному образцу, созданы по одному типу, что различiе между ними болѣе кажущееся, а въ сущности они вовсе не различаются другъ отъ друга? Разумѣется, что за подобнымъ оправданiемъ слѣдуетъ душевная, невозмутимая тишина и конецъ всякому негодованiю. Зачто же въ самомъ дѣлѣ сердиться на человѣка за его грубость, пошлость, безнравственность, когда вы убѣждены, что каждый на его мѣстѣ поступилъ бы также какъ онъ? Всмотритесь въ дѣйствiя и поступки какого – либо негодяя, вникните хорошенько въ обстоятельства, среди которыхъ родился и выросъ онъ, – вы объясните себѣ его поведенiе и поступки; но объяснить фактъ не значитъ еще примириться съ нимъ. И это нетолько въ сферѣ нравственной, духовной человѣческой жизни, въ которой никогда не снимется отвѣтственности съ человѣка, какъ организма, болѣе или менѣе способнаго на развитiе своей воли и характера, но и въ сферѣ явленiй грубой матерьяльной или животной жизни. Допустить противное значитъ допустить грубый, восточный фатализмъ и успокоиться на безстрастномъ индѣйскомъ самосозерцанiи. Ударила молнiя въ домъ и произвела въ немъ пожаръ, опустошенiе, смерть. Явленiе совершилось по законамъ природы; они никогда и никѣмъ не могутъ быть нарушены; вамъ извѣстны эти законы и послѣдствiя ихъ. Чтожъ? явленiе объяснено, ничто въ немъ не сокрыто отъ вашей пытливой мысли – слѣдуетъ ли затѣмъ примиренiе? Мы не говоримъ, что плакать и бѣсноваться, рвать на себѣ волосы и страдать поможетъ настоящему дѣлу. Мы говоримъ, что слѣдуетъ вступить въ борьбу съ грубою стихiей, побѣдить ее вочто бы то нистало, – но не примириться съ фактомъ уже потому, что примиренiемъ не спасешься отъ другого и третьяго удара безсмысленной силы. Но если подчинить ее невозможно, если борьба не подъ силу, если побѣда не является даже мечтой? Все же прочь примиренiе, не хочу я его! Тогда я лучше согласенъ плакать и бѣсноваться, страдать и рвать на себѣ волосы. Вспомните миѳъ о Прометеѣ, этотъ великолѣпнѣйшiй миѳъ юной греческой фантазiи. Посмотрите какъ свѣжъ и великъ онъ, несмотря на три тысячи лѣтъ, которые раздѣляютъ насъ отъ времени его созданiя.

Тѣмъ безотраднѣе и нелѣпѣе является примиренiе въ явленiяхъ нравственной, духовной человѣческой жизни. Объяснить можно какое угодно преступленiе. Въ природѣ все связано неизмѣннымъ, вѣчнымъ закономъ причинности: преступникъ вышелъ преступникомъ потому, что ничѣмъ другимъ не могъ выдти, ужь такъ сложилась жизнь его; быть – можетъ, и это даже весьма вѣроятно, что ему нелегко было сдѣлаться преступникомъ, что онъ пережилъ страшныя, мучительныя минуты, пока не дошолъ до того состоянiя, въ какомъ вы его застаете. Но это, повторяю, тоже объясненiе, а не оправданiе. Я понимаю, что само преступленiе можетъ возбудить къ себѣ наше сочувствiе, но во всякомъ случаѣ это сочувствiе измѣряется борьбой, происходившей въ душѣ преступника. Сочувствiе это можетъ быть дотого сильно, борьба дотого возвышенна, что попранный законъ отходитъ на второй планъ, и преступникъ оправданъ если не общественными учрежденiями, то общественною совѣстью. Вспомните случай, бывшiй въ парижскихъ ассизахъ, куда привели мать, пойманную въ воровствѣ булки изъ одной пекарни, для спасенiя отъ голода своего ребенка; да и многое можно припомнить изъ случившаго на глазахъ нашихъ. Съ человѣка потому нельзя снять отвѣтственности за дѣла его и поступки, что онъ человѣкъ, что въ немъ лежитъ возможность дѣйствовать и иначе, хотя мы и можемъ объяснить себѣ, почему онъ поступилъ именно такъ, и почему вовсе не могъ поступить иначе.

Обращаясь теперь къ нашему герою, мы скажемъ ему: не оправдывайся ни средою, ни воспитанiемъ, ни обстоятельствами, потомучто ты достаточно уменъ и хорошо понимаешь, какiя будутъ послѣдствiя всѣхъ твоихъ поступковъ, да и незнанiемъ оправдаться не сможешь. Не примиримся мы и съ страданiемъ героя, какъ естественнымъ и ближайшимъ слѣдствiемъ его безхарактерности и пошлости; не утѣшимся и тѣмъ, что на его мѣстѣ поступилъ бы точно такимъ образомъ всякiй другой изъ нашихъ «лучшихъ людей». Нѣтъ, мы не снимемъ съ него отвѣтственности, и въ чувствѣ, возбуждаемомъ имъ въ насъ, нельзя не найти оттѣнка презрѣнiя. Онъ измѣняетъ идеалу, сложившемуся о немъ въ головѣ нашей до этого грустнаго свиданiя, онъ не то, что говорилъ, онъ обманулъ насъ, какъ обманулъ создавшаго его художника. Мы не извиняемъ его еще болѣе потому, что по этому поступку, по отношенiямъ его къ любимой женщинѣ, мы имѣемъ полное право составить невыгодное понятiе о его честности и благородствѣ на всякомъ иномъ поприщѣ дѣятельности; мы не станемъ ожидать отъ него дѣлъ, подвиговъ, на которые необходима прежде всего извѣстная доля самопожертвованiя, увлеченiя, въ которыхъ рефлексiя неумѣстна и только вредитъ.

Вмѣсто симпатiи къ герою растетъ въ душѣ нашей отвращенiе къ нему, зато что онъ обманулъ насъ. Отношенiя мужчины къ женщинѣ служатъ вѣрнымъ мѣриломъ для нравственной оцѣнки его, если они двоедушны, нечестны, – грустно становится при мысли, чѣмъ окажется такой человѣкъ на всякомъ другомъ поприщѣ. Эротическiе вопросы, какъ бы ни глумились надъ ними, останутся вѣчно животрепещущими, вопросами, на которые прежде всего откликнется человѣкъ.

Но почему же любовное свиданiе, любовное признанiе ставятъ втупикъ современнаго героя? Почему не готовъ онъ бѣжать за своимъ счастiемъ такъ же добродушно, такъ же откровенно и безбоязненно, какъ дѣлали это герои проходящаго поколѣнiя, какъ дѣлаютъ и теперь многiе, всегда готовые на любовную интригу? Почему губы героя заклеиваются, когда нужно произнести признанiе въ любви, которою переполнено его сердце, между тѣмъ какъ прошлые герои не задумывались никогда надъ подобнымъ дѣломъ, между тѣмъ какъ многiе и теперь изъ принадлежащихъ къ числу «лучшихъ людей» готовы произносить признанiе хоть по разу въ мѣсяцъ, если еще не чаще? Мы уже сказали, что «лучшiе люди» болѣе уважаютъ чувство, болѣе цѣнятъ свое слово. Они знаютъ, что признанiе ведетъ за собою цѣлый рядъ послѣдствiй, къ которымъ невозможно не относиться серьозно безъ потери права на имя честнаго человѣка и на чувство собственнаго уваженiя къ себѣ. Теперь мы и обратимся къ этому вопросу, къ послѣдствiямъ, которыя ведетъ за собою честно высказанное признанiе въ любви къ любимой женщинѣ.

Мы не возьмемъ на себя роли защитника романтической вѣчной любви; мы знаемъ несостоятельность человѣческаго чувства нетолько предъ вѣчностью, но и предъ размѣромъ человѣческой жизни, но далеки и отъ того, чтобы все значенiе одного изъ самыхъ великихъ человѣческихъ чувствованiй приравнять мимолетному поцѣлую двухъ случайно встрѣтившихся мотыльковъ. На чувствѣ любви построена семья, на семьѣ построено все общественное зданiе. Чтó бы ниговорили новѣйшiе реформаторы, чувство, необходимость семьелюбiя нельзя вычеркнуть изъ сердца человѣческаго, какъ нельзя исключить изъ него чувства любви. Несостоятельность новѣйшей семьи предъ политико – экономической и нравственной критикой доказываютъ только, что и это краеугольное учрежденiе также подвержено измѣненiямъ и реформамъ, какъ всякое иное учрежденiе, но несовмѣстность его съ человѣческимъ развитiемъ можетъ быть признана тогда только, когда будетъ доказано, что для благоденствiя и преуспѣянiя человѣческаго рода людямъ слѣдуетъ разойтись, жить врозь, а не вмѣстѣ. За любовью же послѣдуетъ непреложно жизнь вмѣстѣ и семья съ ея выгодными и стѣснительными сторонами, съ ея радостями и горестями. Но семья есть нетолько учрежденiе гражданское: она освящается еще и церковью, бракомъ. Бракъ становится дѣломъ гражданскимъ и религiознымъ; онъ вмѣняетъ законы, которые во имя общечеловѣческихъ интересовъ сковываютъ личную свободу. Общество построено на принесенiи ему въ жертву личной свободы или по крайней мѣрѣ значительной ея доли; для личности ничего нѣтъ возмутительнѣе, какъ стѣсненiе этой свободы. Отсюда борьба, ухищренiя обойти законъ, миновать брачныя узы, съ желанiемъ сохранить хотя часть блаженства, доставляемаго любовью. Женщина, скованная бракомъ еще болѣе чѣмъ мужчина, ненарушая его не можетъ удовлетворить тѣмъ сторонамъ и потребностямъ жизни, которыя получили законное право существованiя вслѣдствiе неравенства положенiя ея сравнительно съ правами, удержанными за собою мужчиной. Явилась куртизана во всѣхъ многоразличныхъ видахъ, – явленiе естественное и нормальное, рядомъ съ гранитнымъ учрежденiемъ, на которомъ стоитъ общественная жизнь впродолженiи нѣсколькихъ тысячъ лѣтъ.