По поводу одной современной повести

Но, возразятъ намъ, все это нисколько не касается до современнаго героя; онъ знаетъ, что «бракъ для многихъ – святое отношенiе, для другихъ – полюбовное насилiе жить вмѣстѣ, когда хочется жить врозь, и совершеннѣйшая роскошь, когда хочется и можно жить вмѣстѣ», какъ говоритъ докторъ Круповъ. Отчего же онъ боится брака? – а онъ непремѣнно боится его, боясь любви, страшась любовнаго признанiя. Чтоже иное можетъ поставить его въ такое неловкое и пошлое положенiе, удержать выраженiе чувства, которымъ переполнено его сердце и которое противъ его воли рвется наружу? Брака боится онъ по причинамъ нравственнымъ и экономическимъ. Мы скажемъ нѣсколько словъ какъ о тѣхъ, такъ и о другихъ.

Если чувство любви, разъ или нѣсколько разъ посѣщающее душу человѣческую, по самой сущности своей преходяще и измѣнчиво, то сама жизнь, какъ сложилась она и какъ выработываетъ нравственный характеръ человѣка, еще болѣе доказываетъ преходящiя и измѣнчивыя свойства этого чувства. Съ самыхъ древнихъ временъ поэты жалуются на мимолетность и непостоянство любви, а блаженства, доставляемыя ею, таковы, что человѣкъ желалъ бы сохранить ихъ вѣчно. Убитый сомнѣнiемъ, заѣденный рефлексiей, обманутый въ лучшихъ надеждахъ своихъ и упованiяхъ, современный герой съ тѣмъ же духомъ сомнѣнiя относится къ этому чувству, какъ ко всѣмъ остальнымъ. Всю жизнь свою онъ пьетъ изъ чаши, отравленной отрицанiемъ, ядомъ пропитанъ весь его организмъ, мысль, чувство, воля; въ его смѣхѣ слышатся саркастическiе звуки, въ его наслажденiяхъ замѣтны слѣды иронiи. Горячо забилось его сердце отъ встрѣчи съ женщиной, безпощаднымъ анализомъ подтачиваетъ онъ готовое распуститься чувство, и кончаетъ тѣмъ, что не вѣритъ въ него, не вѣритъ въ себя, не вѣритъ въ любимую женщину, какъ Гамлетъ, сомнѣвающiйся въ любви Офелiи. Можетъ ли для человѣка, такимъ образомъ настроеннаго, свѣтло рисоваться будущее, когда онъ неспособенъ по природѣ своей наслаждаться настоящимъ и отравляетъ его отрицанiемъ? А безъ спокойнаго и свѣтлаго взгляда на будущее, безъ крѣпкой вѣры въ него, въ свою силу сдѣлать его отраднымъ и счастливымъ, нельзя рѣшиться даже на такой повидимому невеликiй подвигъ, какъ признанiе въ любви. А обязательства, соединенныя съ словомъ, а свобода, а прочiя стороны и области жизни! Любовь не можетъ наполнить всю ее; она захватитъ и унесетъ съ собою далеко не все, остальное она можетъ только согрѣть, освѣтить. Такъ ли бываетъ, оглянитесь кругомъ. Много ли вы найдете примѣровъ, которые подтверждали бы, что слѣдуемая за любовью семья есть участiе двухъ во всемъ, а не исключенiе двухъ изъ всего; средство примиренiя съ окружающею средою, а не борьба вѣчная, непримиримая – борьба двухъ противъ всѣхъ? Человѣкъ надѣвшiй на себя брачныя узы, считается чуть ли не погибшимъ для общаго дѣла; много будетъ хлопотъ у него у себя дома, чтобы удѣлить часть своей дѣятельности и своего времени на что – либо выходящее изъ интересовъ его семьи.

Съ глубокимъ сочувствiемъ объясняемъ мы причины, подъ влiянiемъ которыхъ сложился нашъ герой; мы страдаемъ за него, но и стыдимся за его малодушiе и безхарактерность. Оправдать его, примириться съ нимъ мы все – таки не можемъ во имя того идеала, во имя того высокаго нравственнаго достоинства, для достиженiя котораго мы вызываемъ его на борьбу съ окружающею его средою. «Слово и дѣло!» повторяемъ мы ему: «слово и дѣло!» а слова его были таковы, что рождали въ насъ увѣренность въ его способности на дѣло. Онъ обманулъ насъ, онъ обманулъ автора.

Другiя причины, сказали мы, по которымъ боится онъ брака, экономическiя соображенiя, – вопросъ запутанный и сложный. Потребность любви есть естественное, неизмѣнное свойство человѣческаго организма; право на нее принадлежитъ къ числу естественныхъ правъ человѣка. Законъ дозволяетъ пользоваться этимъ правомъ только посредствомъ брака, гражданскаго учрежденiя, освящаемаго церковью. Бракъ отнимаетъ значительную долю личной свободы и вмѣняетъ обязательства, которыя всѣми добросовѣстно выполнены быть не могутъ и становится привилегiей для избранныхъ; и между тѣмъ какъ любовь осталась естественнымъ правомъ всякаго человѣка, – любовь «законная», право имѣть семью становится роскошью. Рядомъ съ законнымъ учрежденiемъ стоятъ обычаи, невошедшiе въ законъ, породившiе особаго рода отношенiя и тысячи несчастныхъ жертвъ, отверженныхъ обществомъ, породившимъ ихъ и относящимся къ нимъ съ самымъ безчеловѣчнымъ и несправедливымъ презрѣнiемъ. Къ обязательствамъ, налагаемымъ бракомъ, честный человѣкъ не можетъ не относиться серьозно; они остались бы для него обязательствами и помимо этого учрежденiя, какъ бы они ни сковывали его свободу. Но жить одному и жить семьей – это двѣ вещи розныя. Если человѣкъ живетъ своей работой и работа въ состоянiи дать средства существованiя ему одному, то женившись, онъ долженъ обезпечить все семейство или работать по крайней мѣрѣ въ два раза больше. Возможно ли это, и если возможно, то легко ли? О содѣйствiи со стороны женщины здѣсь не можетъ быть и рѣчи. Если она гдѣ и раздѣляетъ бремя семейное вмѣстѣ съ мужчиной, то вовсе не въ той средѣ общества, въ которой вращается современный герой. Стало – быть и соображенiя экономическiя заставляютъ задуматься при произнесенiи любовнаго признанiя. Художники рѣдко останавливаются на этой прозѣ жизни; они любятъ обходить ее, предчувствуя, что и безъ нея выводимый ими герой погрязнетъ довольно глубоко въ житейской пошлости. Вотъ новый источникъ для его рефлексiи и сомнѣнiя, который обойденъ быть не можетъ. Помимо этого вопроса онъ имѣетъ право на любовь, но освободиться отъ обязательствъ, налагаемыхъ ею, онъ тоже не можетъ: а это право и эти обязанности несовмѣстимы, не укладываются; отсюда опять борьба, требующая силы и энергiи, какъ бы поступить онъ ни рѣшился. Но существованiе всѣхъ этихъ причинъ не приводитъ къ оправданiю героя. Все это должно было быть ему извѣстно и до встрѣчи съ дѣвушкой. Безхарактерность и трусость его остаются тою же безхарактерностью и трусостью, и ломать и мять святое и чистое чувство все – таки не приходится; уничтожать свое собственное достоинство – тоже. Я нарочно не отдѣляю того рокового, трагическаго случая, когда любовь является между мужчиной и женщиной уже несвободными; по зрѣломъ обсужденiи и тутъ потребуется таже рѣшительность и твердость воли для прекращенiя того тяжкаго положенiя, въ какомъ очутились лица столь часто повторяющейся на нашихъ глазахъ драмы.

Не знаю съ достаточной ли ясностью объяснилъ я причины, ставящiя нашего героя въ такое непрiятное и тяжолое положенiе. Правда, онѣ выработаны самою жизнью и нашимъ воспитанiемъ. Объясненiе это еще весьма недавно вполнѣ удовлетворяло насъ. Мы страдали вмѣстѣ съ героемъ и всю вину слагали съ него на жизнь и среду, его окружающiя. Пришло иное время, прежнее объясненiе не успокоиваетъ насъ. Чтоже это въ самомъ дѣлѣ? Все среда да среда заѣла! Да развѣ среда творится безусловно, сама собою, безъ всякаго влiянiя на нее человѣческой воли? Чтó бы ни говорила намъ естественная метафизика о вѣчныхъ и неизмѣнныхъ законахъ причинности, объясняющихъ все на свѣтѣ, геройское самоотверженiе и грубѣйшiй эгоизмъ, – также естественно и законно то явленiе, что мы недовольны этимъ объясненiемъ, не удовлетворяемся его примиряющимъ характеромъ и требуемъ подвига, дѣла. Слова эти тоже слышатся всюду, носятся въ нашей атмосферѣ…

Это недовольство всѣми прежними, примиряющаго свойства объясненiями должно было проявиться прежде всего въ художественныхъ литературныхъ произведенiяхъ, но къ сожалѣнiю, попытки эти были безуспѣшны. Да и не могло быть иначе. Поэтическое произведенiе изображаетъ жизнь, воспроизводитъ ее. Стремленiе художника создать чтó—либо несуществующее еще въ жизни будетъ безуспѣшно. Образъ, готовый пожалуй сложиться, но несложившiйся еще, окажется блѣднымъ и безжизненнымъ. Литература въ этомъ отношенiи совершенно имѣетъ всѣ свойства зеркала; она отражаетъ въ себѣ все происходящее въ жизни, но отражаетъ наилучше тѣ явленiя, которыя составляютъ дѣйствительную сущность жизни, какъ зеркало, которое яснѣе всего отражаетъ прямо находящiйся противъ него предметъ и менѣе ясно отражаетъ предметъ, находящiйся въ отдаленiи, на окраинѣ комнаты.

Въ жизни только чувствуется потребность иныхъ людей, иныхъ дѣлъ, только слышится голосъ: «довольно словъ! мы потеряли уже довѣрiе къ нимъ; дайте намъ подвиговъ!» но въ дѣйствительности нѣтъ еще героевъ, настоящихъ людей, и потому въ попыткѣ сложить будущiй, страстно желаемый и трепетно ожидаемый образъ героя всегда будутъ слышаться фальшивыя ноты. Прошу васъ вспомнить хоть одинъ только примеръ, представляемый героемъ въ повѣсти г. Тургенева «Наканунѣ»: осталось ли довольно имъ общественное сознанiе, помимо иныхъ, совершенно постороннихъ красотъ, представляемыхъ повѣстью? Противъ героя, изображоннаго въ ней, ничего сказать нельзя; но чувствуете ли вы, какимъ диссонансомъ отдается онъ въ окружающей насъ жизни? Это герой не нашего романа. Гораздо болѣе сочувствiя возбуждаютъ въ насъ герои другихъ повѣстей того же писателя. Въ нихъ нѣтъ такой рѣзко бросающейся въ глаза неправды. Мы недовольны въ нихъ только тѣмъ, что они обманываютъ насъ, что сложившееся въ душѣ нашей убѣжденiе въ свойствахъ и характерѣ ихъ оказывается несостоятельнымъ при первомъ соприкосновенiи ихъ съ дѣйствительной жизнью, когда она потребуетъ отъ нихъ заявить дѣломъ то, о чемъ такъ умно, такъ краснорѣчиво говорятъ они; что авторъ не умѣлъ подмѣтить въ нихъ тѣхъ необходимо замѣтныхъ чертъ, которыя бы не оставляли въ душѣ нашей сомнѣнiя, что они поступятъ дѣйствительно тàкъ и ни въ какомъ случаѣ иначе; что онъ самъ обманывается ихъ геройствомъ, увлекаемый симпатiей къ нимъ и духомъ всеобъемлющаго объясненiя и оправданiя. Но отсутствiе въ нихъ этихъ необходимыхъ чертъ не уничтожаетъ еще всей правды; герой живетъ дѣйствительно въ той знакомой намъ средѣ, которую съ такимъ искуствомъ, съ такою поэтическою прелестью воспроизводитъ г. Тургеневъ.

Между тѣмъ оставаться и въ прежнемъ двусмысленномъ относительно новыхъ требованiй положенiи невозможно. Необходимо выйти изъ смѣшной и пошлой безхарактерности, изъ этой удушливой болѣзни воли, изъ неспособности на какое бы то нибыло дѣло. Герой повѣсти, послужившей причиной моего спора съ вами, рѣшилъ трудный вопросъ, нашолъ страстно желаемый выходъ, но куда?.. въ простое, мѣщанское счастьице, на томъ основанiи, что онъ самъ сходитъ съ подмостковъ и идетъ въ толпу; мильоны – де живутъ съ единственнымъ призванiемъ – честно наслаждаться жизнью. Да чтожъ изъ этого, что наслаждаются? И животныя честно наслаждаются жизнью. И что значитъ для героя честно наслаждаться жизнью? Ходитъ исправно въ департаментъ, не пьянствовать, не играть въ карты, не воровать и не брать взятокъ, не развратничать? Даже и эти добродѣтели уже выше мѣщанскихъ требованiй; чѣмъ же удовлетворяется герой нашъ? Такъ можетъ – быть онъ не объявляетъ и претензiй на болѣе широкiя, на болѣе высокiя человѣческiя свойства: вѣдь онъ разжаловалъ себя изъ героевъ въ простые смертные; можетъ – быть онъ и не думалъ никогда выходить изъ толпы и не мечталъ быть героемъ; можетъ – быть никакiе интересы, выходящiе изъ сферы мѣщанскихъ стремленiй, не были ему знакомы, сердце его никогда не отзывалось на нихъ, горизонтъ его мысли никогда не расширялся далѣе этихъ стремленiй? Нѣтъ, на свиданiи съ невѣстой своей онъ только лазаря корчитъ, неподозрѣвая, что этимъ обнаруживаетъ онъ все свое безсилiе и прочiя дрянныя свойства. Не подступали бы мы къ нему съ такими вопросами и требованiями, еслибы онъ былъ гоголевскiй сапожникъ Готлибъ изъ Гороховой или милѣйшiй Акакiй Акакiевичъ. Нѣтъ, онъ обманулъ насъ и не скроетъ отъ насъ своей пошлости. Подойдемъ къ нему поближе. Нравственныя свойства его обнаруживаются имъ при столкновенiи съ его прiятелемъ или другомъ художникомъ, который вамъ такъ понравился, и при противоположенiи этихъ двухъ характеровъ. Сомнѣваться въ благородныхъ чувствахъ нашего героя мы не имѣемъ права, судя по тѣмъ даннымъ, которыя представилъ намъ авторъ. Мы можемъ только найти нѣсколько вялымъ и неповоротливымъ его умъ, которому не подъ силу разоблачить остроумнѣйшiе парадоксы его прiятеля – Мефистофеля; но, судя по влiянiю героя на своего прiятеля, влiянiю, основанному на высокихъ и честныхъ его убѣжденiяхъ, слѣдуетъ заключить, что герой одаренъ дѣйствительно сильнымъ и благороднымъ характеромъ. Пройденная имъ жизнь еще болѣе убѣждаетъ насъ въ этомъ. Его негодованiе противъ вѣчнаго гореванья, противъ никому ненужной тоски, противъ безпредметнаго отчаянiя, противъ мрачнаго взгляда на жизнь и доморощенной байроновщины показываютъ намъ, что онъ освободился отъ романтической золотухи, занесенной на нашу почву и такъ жестоко мучившей недавнѣе поколѣнiе; герой – человѣкъ дѣйствительной, реальной жизни, онъ стоитъ съ требованiями отъ нея простыми и здравыми. Онъ хорошо понимаетъ столь употребительное выраженiе, которымъ нынѣ снимается съ личности всякая отвѣтственность: «среда заѣла»; онъ прямо обвиняетъ прiятеля въ софизмахъ и дiалектикѣ и требуетъ съ него слово перемѣнить жизнь, взглянуть въ будущее, сдѣлать запасъ на старость, которая иначе станетъ смотрѣть на «веселенькiе пейзажики», наконецъ будитъ его совѣсть. Всеотрицающiй духъ Мефистофеля задумывается надъ этимъ словомъ и язвительная, саркастическая улыбка застываетъ на устахъ его при этомъ «реальномъ» для него словѣ. Напрасно! Эфектъ потерянъ безполезно, потомучто никакая совѣсть не выдержитъ мефистофелевской дiалектики; вдругъ явилось ни съ того ни съ сего слово, которымъ играть нельзя. Пейзажикъ этотъ удивилъ меня, но я впрочемъ примирился съ нимъ на слѣдующей страницѣ, когда узналъ, что если Мефистофеля уже слишкомъ безпокоитъ совѣсть и дерзко спрашиваетъ его: «впередъ не будешь?» то онъ въ бѣшенствѣ отвѣчалъ: «буду, непремѣнно буду!» Этимъ была возстановлена правда отрицанiя. Безразличiе, индиферентизмъ, апатiя прiятеля возмущаютъ нашего героя, а эта апатiя и неспособность ни къ какому дѣлу и составляла отличительную черту героевъ прошлаго поколѣнiя, противъ которыхъ возстало общее сознанiе. Чего можно ожидать отъ людей, которые не чувствуютъ злости ко злу, расположенiя къ добру, которые разучились смѣяться даже, которыхъ совѣсть не мучитъ, про которыхъ смѣло можно сказать, что они сгнили? Ничего отрицательнаго, ничего положительнаго, полное безразличiе; трудъ, отечество, любовь, свобода, счастiе, слава – пустые звуки; одинъ эгоизмъ, полный, безапеляцiонный эгоизмъ, да и того нѣтъ, потомучто эгоизмъ этотъ не влечетъ за собою ни довольства, ни наслажденiя, ни чувства собственнаго достоинства. Намъ понятно это болѣзненное сомнѣнiе, это полное отсутствiе надежды и вѣры, это безсилiе, возбуждающее состраданiе, потомучто мы сами прошли чрезъ этотъ фазисъ развитiя, потомучто знаемъ всѣ скрытыя и глубокiя раны этой болѣзни; знаетъ это хорошо и герой нашъ. Надобно думать, что послѣдующiй фазисъ будетъ совершеннѣйшiй, что новая форма мысли и чувства ближе къ истинѣ и идеалу – увидимъ. Несостоятельность же печоринскаго разочарованiя оказывается немедленно по предложенiи ему какого – либо средства для прекращенiя такого жалкаго и безполезнаго существованiя. Такое же средство предложилъ герой нашъ своему прiятелю и излечилъ его по крайней мѣрѣ на нѣкоторое время; совершеннаго излеченiя ожидать здѣсь невозможно: мы знаемъ, какъ кончаютъ такiе люди. Но главное дѣло, что вся эта дурь напущена на себя прiятелемъ нашего героя. Какъ ни безотрадны слова его и парадоксы, за ними слышится что – то живое, человѣческое, еще несовсѣмъ сгнившее. Самъ авторъ хорошо это чувствуетъ и не стерпѣлъ, чтобы не высказать этого въ какихъ – нибудь «веселенькихъ пейзажикахъ» вродѣ бабы съ шарманкой, старика скрипача – нѣмца, оборванаго мальчишки и тому подобнаго. Можно всегда предсказать, что къ подобнымъ личностямъ, выводимымъ въ противоположность герою, сохранится вся симпатiя читателя. Оно понятно. Въ нихъ много остроумнаго, парадоксальнаго, много поэтическаго элемента и поэтической обстановки, а главное – никто не ожидаетъ отъ нихъ подвига, иныхъ дѣлъ, кромѣ описанныхъ въ «веселенькихъ пейзажикахъ», стало – быть никто не будетъ обманутъ. Всякiй увѣренъ, что какъ только пройдетъ первый пылъ и жажда дѣятельности подобнаго разочарованнаго господина, возбужденные встрѣчей съ живымъ и здоровымъ организмомъ, какъ только станетъ ему снова скучно, то онъ ляжетъ на диванъ, задеретъ на стену ноги и будетъ ждать часъ, другой, третiй, не перемѣнится ли расположенiе духа; а перемѣнится, – пойдетъ смотрѣть «веселенькiе пейзажики», и читатель успокоивается, довольный поэтической обстановкой милаго Мефистофеля. Но я увлекся менѣе занимательною для меня личностью и забылъ моего героя. Мы сказали, что основываясь на характеристикѣ его, представленной авторомъ, мы были вправѣ ожидать отъ него если не благороднаго дѣла, то вѣрности себѣ самому; въ противномъ случаѣ онъ обманулъ насъ или характеристика его сдѣлана невѣрно и отъ автора ускользнули весьма замѣтныя черты его характера, которыя объяснили бы поразившее насъ противорѣчiе.

Герой повидимому вовсе не принадлежитъ къ тѣмъ пустымъ и жиденькимъ либераламъ, которыхъ расплодилось у насъ такъ много въ послѣднее время и отъ которыхъ не приходится ожидать ничего путнаго; онъ оказался негоднымъ для служебной дѣятельности не за современныя идеи, не за либерализмъ: нѣтъ, онъ просто оказался неспособнымъ человѣкомъ; вмѣсто того чтобы служить какъ люди, онъ все вникалъ въ дѣло, волновался и тосковалъ; онъ, какъ выражался его прiятель, не сердился на свѣтъ, а безтолково любилъ его. Къ этимъ чертамъ мы не можемъ не относиться симпатично. Отношенiя его къ слѣдствiю объ убiйствѣ женщиной своего мужа еще болѣе убѣждаютъ насъ въ томъ, что онъ дѣйствительно принадлежитъ къ «лучшимъ людямъ» нашимъ; но какъ всѣ, онъ заѣденъ рефлексiей. Прiятель его утверждаетъ, что ныньче нѣтъ человѣка чѣмъ – нибудь не заѣденнаго, кто средой, кто «кладбищенствомъ»… не встрѣтишь ныньче даже болвана безъ рефлексiи.

Роковое слѣдствiе дало сильный толчекъ его дальнѣйшему развитiю. Онъ все сталъ объяснять внѣшними условiями, всякаго негодяя стало ему жалко, преступленiе явилось ему несчастiемъ, болѣзнью, помѣшательствомъ; всякаго готовъ оправдать онъ, какъ его прiятель опровергнуть. Со дна души его поднялись силы, требовавшiя выхода; къ нимъ присоединились такъ – называемые коренные вопросы о Богѣ, душѣ, грѣхѣ, смерти, и неотвязно требовали рѣшенiя цѣльнаго, самостоятельнаго. Софизмы доктора, такого же сильнаго дiалектика какъ и его прiятель, не могли удовлетворить его. Никакiя доказательства, что вся эта блажь происходитъ оттого, что герой нашъ не уяснилъ себѣ своей дѣятельности; никакiя увѣренiя въ неизлечимости болѣзни; никакiя убѣжденiя, что виноватыхъ собственно нѣтъ, что само общество казнитъ ихъ вовсе не потому, что они виноваты, а потомучто вредны, не могутъ разрѣшить сомнѣнiй и вопросовъ, мучившихъ нашего героя. Но оставаться съ ними цѣлую жизнь, няньчиться съ ними тоже невозможно. Выходъ былъ необходимъ, но куда, какимъ образомъ? Не неуважительными же отзывами объ обществѣ и благодѣтеляхъ и благодѣтельницахъ: они открыли только выходъ въ отставку.

Послѣдуемъ за нашимъ героемъ на любовное свиданiе; оно многое необходимо должно уяснить и показать намъ. Выходъ въ фатализмъ, въ это восточное самоуспокоенiе и въ покорность судьбѣ, въ которомъ онъ заподозрилъ любимую дѣвушку, возмущаетъ его; неизбѣжность, неисходность положенiя современной женщины вызываютъ всю жизнь, которою обильно одаренъ организмъ его. Онъ выходитъ изъ себя при одномъ подозрѣнiи, что самъ онъ рѣшилъ всѣ сомнѣнiя и страданiя примиренiемъ съ дѣйствительностью. «Примиренiе? говоритъ онъ: – о примиренiи заговорили?.. Лучшаго и выдумать нельзя? Нѣтъ, можно жить нашей такъ – называемой дѣйствительностью и не знать ея, ото всѣхъ замкнуться и никого не допустить до души своей. Можно имѣть понятiя, которыхъ никто не имѣетъ, и не заботиться, что пошлая, давящая дѣйствительность не признаетъ ихъ. Можно весь вѣкъ ни одному человѣку на свѣтѣ не сказать чѣмъ вы живете, и кончить жизнь такъ. На голову и сердце контроля нѣтъ.» На возраженiе, что все это въ головѣ да сердцѣ и останется, онъ говоритъ, что можно ломать дѣйствительность; на то, что и ломать ничего не приходится, а слѣдуетъ сдѣлать выборъ изъ четырехъ, – совѣтуетъ ждать пятаго, утверждаетъ, что стыдно той женщинѣ, которая никогда не любила; что слѣдуетъ заставить жизнь дать отвѣты на всѣ мучащiя насъ вопросы, что можно жить такъ какъ хочется, неспрашивая ни у кого позволенiя, никому недавая отчета.

Не ясно ли, что герой нашъ, если только искренни его убѣжденiя (а мы не смѣемъ заподозрить его искренности), дѣйствительно принадлежитъ къ числу «лучшихъ людей», что вы имѣете право требовать, чтобы все сказанное имъ онъ доказалъ на самомъ дѣлѣ? Посмотрите же, какъ поступаетъ онъ до той минуты, въ которую становится наконецъ, на зло всѣмъ обстоятельствамъ, женихомъ любимой дѣвушки? Она страдаетъ, она несетъ на себѣ все бремя жестокой и пошлой дѣйствительности, она испытываетъ тиранiю, оскорбленiя, подозрѣнiя. Чтó дѣлаетъ герой нашъ? Онъ ждетъ всего отъ несущихся «помимо его воли» обстоятельствъ. Нѣтъ! сама жизнь рѣшаетъ одинъ изъ тяжолыхъ, самыхъ близкихъ ему, мучившихъ его вопросовъ, а не онъ заставляетъ ее рѣшать ихъ. Не ясно ли также, что все, чтò имъ сказано любимой дѣвушкѣ, когда она вызвала наконецъ его на объясненiе, были слова, слова и слова?

Правда, что на одномъ его поведенiи до того времени, когда дѣвушка становится его невѣстой, нельзя еще составить себѣ окончательнаго мнѣнiя о несостоятельности этого господина предъ вопросами жизни, отсутствiи въ немъ энергiи и характера, когда приходится не краснорѣчиво разглагольствовать, а дѣлать дѣло; многiя черты и свойства его требуютъ еще опредѣленiя и уясненiя; на чемъ основано его собственное примиренiе – намъ еще неизвѣстно. Послѣдняя сцена даетъ на все это отвѣты, и своей неожиданностью, противорѣчiемъ съ идеаломъ, сложившимся въ головѣ нашей о героѣ, возмущаетъ насъ. Либо герой, говоримъ мы, вовсе не таковъ, какимъ онъ представленъ намъ, либо не могъ онъ такимъ пошлымъ образомъ примириться съ дѣйствительностью. Онъ обманулъ насъ. Мы не вѣримъ даже словамъ его, что онъ не нашолъ цѣли своего существованiя, что онъ человѣкъ безъ призванiя, что онъ выдѣлился изъ толпы, чтобы потеряться. Я удивлюсь только, почему съ такимъ отвращенiемъ говоритъ онъ, что не пошолъ бы служить по откупамъ. Тутъ – то и есть все рѣшенiе. Разумѣется, что какъ развитый, какъ «лучшiй человѣкъ», онъ сталъ чернорабочимъ не ради процеса самаго труда, – нѣтъ, а изъ высокаго чувства самоуслажденiя своей собственностью и слѣдующею за нею независимостью. Руководитъ имъ даже не любовь къ труду, а любовь къ деньгамъ. Отношенiя его къ службѣ тѣже что школьника къ уроку. Мы прибавимъ отъ себя, что тѣже отношенiя его и ко всему прочему въ жизни. Урокъ лежитъ въ головѣ: вотъ падежи, плюсы, хронологическая цифра, французскiй глаголъ… а школьнику что за дѣло до всего этого? Урокъ самъ по себѣ, а школьникъ самъ по себѣ. Да это – то и возмутительно, что школьникъ самъ по себѣ, а его урокъ самъ по себѣ: это – то и показываетъ наше малодушiе, нашу неспособность, что мы не умѣемъ поставить предъ нимъ граматики и ариѳметики такъ, какъ салазки напримѣръ, къ которымъ онъ привязанъ душевно и которыя для него не сами по себѣ, а они для него и онъ для нихъ. Я не идеалистъ, я не люблю сантиментальности, не съ высоты романтическихъ облаковъ смотрю на хлѣбъ насущный, на тепло, на жилище, на поденьщину, – но ничего изъ этого не признаю за конечную цѣль всего сущаго. Безъ хлѣба насущнаго, безъ тепла и жилья нельзя развиться; но хлѣбъ насущный, тепло и жилье еще не развитiе. Вопросъ этотъ ясенъ для всякаго поденьщика; какимъ же это непостижимымъ образомъ «лучшiй человѣкъ» нашего общества такъ превратно относится къ нему? Пролетарiй, это грустное порожденiе нашего времени, человѣкъ, добывающiй хлѣбъ насущный всевозможнымъ трудомъ, долго сбирающiй собственность и въ одинъ незаработный годъ проживающiй ее, возбуждаетъ все наше сочувствiе, но не рѣшаетъ вопросовъ, мучащихъ насъ. Матерьялисты станутъ смѣяться, назовутъ насъ мечтателями, утопистами, – они спросятъ насъ: какiе же это вопросы, которые непремѣнно, во имя человѣческаго достоинства, не смѣютъ покидать человѣка, если онъ не хочетъ потерять право на наше уваженiе? Ну хоть напримѣръ тотъ, чтобы герой нашъ, убѣжденный въ невозможности никакого нравственнаго развитiя безъ удовлетворенiя матерьяльныхъ потребностей, не примѣнялъ бы эту аксiому къ одному себѣ, а во имя любви и справедливости приложилъ ее ко всѣмъ неимущимъ и страдающимъ. О, тогда не примирился бы онъ такъ легко съ своими сомнѣнiями, не рѣшалъ бы ихъ съ такою увѣренностью сомнѣвающейся дѣвушкѣ. Намъ напоминаетъ это рѣшенiе жизненныхъ вопросовъ другого героя, который объяснялъ ихъ каплями яда отравленной жизни, упавшими на любимую имъ женщину, которая посему приготовленный имъ рай не находила достаточно блаженнымъ. «Чтó въ томъ толку, что ты неглупъ и силенъ, что любишь работать? сказалъ бы онъ себѣ: но куда пошли твои силы?» Не удовлетворила бы его тогда благонравная чичиковщина, благочестивое прiобрѣтенiе, домостроительство, стяжанiе и хозяйственные скопы! Не тянулъ бы онъ въ это пошлое, мѣщанское болото любимой женщины, не противорѣчилъ бы самому себѣ, когда звалъ ее вмѣстѣ на борьбу, на осмысленiе жизни всесогрѣвающею силою любви и преданности!