Муралогия.

Пролог.

Я сижу на полу маленькой квартиры. Спина прижата к кровати, ноги вытянуты, руки лежат на коленях. Пол холодный, чувствую его даже через джинсы. Холод поднимается по позвоночнику, добирается до шеи, но я не двигаюсь. Нет сил.

За окном – слякоть. Подтаявший снег превратился в грязь, и каждый прохожий оставляет в ней свой след. Я слышу каждый шаг. Хлюп. Хлюп. Хлюп. Шаги приближаются, замирают, удаляются. Закрываю глаза и всё равно слышу. Они въелись в голову. Этот звук – грязь, вода, чья-то спешка – стал фоном моей жизни. Или того, что от неё осталось. В комнате два стула. Один стол. Телевизор выключен. Я смотрю на этот чёрный экран, и он смотрит на меня. В нём отражается моё лицо. Бледное, уставшее, с глазами, которые видели слишком много. Я не узнаю себя. Или узнаю. Ту версию, которую прятал годами. Тишина давит так, что закладывает уши. Громкая, плотная, как вода, когда ныряешь глубоко и не знаешь, вынырнешь ли. Я сижу в этой тишине, и она заполняет меня. Каждую клетку. Каждую мысль.

Я только что вернулся с работы. Точнее – с того места, где меня уволили. Человек, который звал меня, который обещал, который смотрел в глаза, – он сказал: «Извини, не срослось». Я кивнул. Собрал вещи. Вышел. Не помню, как шёл. Не помню, как поднимался по лестнице. Не помню, как открыл дверь. Помню только, как сел на пол.

Я не плакал. Не кричал. Я просто сидел. Смотрел в одну точку. Ждал, когда что-то изменится. Ничего не менялось.

И вот я здесь.

Я не знаю, сколько времени прошло. Может, час. Может, ночь. За окном темнеет. Фонари зажигаются, но свет сюда почти не попадает. Я сижу в полумраке, слушаю шаги, смотрю на два стула, которые стоят у стола. Два стула. Для кого? Я никого не ждал. Может, я ждал себя. Того, кто верил, что всё получится. Того, кто обещал маме, что больше не подведёт. Того, кто смотрел в зеркало и говорил: «Я сделаю это». Тот человек не пришёл. Он остался там. В другой жизни. Которая закончилась сегодня. Или раньше. Я уже не помню. В голове – обрывки. Фразы людей. Свои собственные слова, которые я говорил себе годами: «Ты сможешь», «Не сдавайся», «Ещё немного». Они звучат сейчас как издевательство. Прокручиваю их снова и снова, как заезженную пластинку. И каждый раз они бьют больнее.

Голос мамы: «Я верю в тебя».

Голос сестры: «Ты справишься».

Голос друга: «209 – это судьба».

Голос того, кто уволил: «Извини, не срослось».

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль – хоть что-то живое. Я смотрю на свои руки. Они ещё помнят, как держали мяч. Как держали микрофон. Как писали строчки на салфетках. Сейчас они просто лежат на коленях. Бесполезные. Как и я. Я сделал всё: прошёл через тюрьму, записал альбом. Я верил, что на этот раз получится. Что мир наконец-то перевернётся. Что мама перестанет волноваться. Что я смогу посмотреть в зеркало и сказать: «Я сделал это».

Мир не перевернулся. Мама всё так же волнуется. А в зеркало я смотрю и вижу того же человека. Только старше. С сединой, которой не должно быть в мои годы. С глазами, которые видели то, что не должен видеть никто. С пустотой, которую ничем не заполнить.

Альбом вышел, его слушают. Не миллионы, но слушают. Я должен радоваться! Должен чувствовать, что всё не зря. Но я чувствую только усталость. Глубокую, как море. Тёмную, как эта комната.

Я закрываю глаза. Шаги продолжаются. Хлюп. Хлюп. Хлюп. Они становятся громче, или мне кажется. Я слышу их даже сквозь закрытые глаза. Грязь, вода, чужая спешка. Кто-то идёт домой. Кто-то ужинает. Кто-то живёт. А я здесь, на полу. В чужом городе. В чужой квартире. С двумя стульями, за которыми никто не придёт.

И вдруг – одна мысль. Тихая. Слабая. Почти неслышная среди этого хлюпанья.

«Я уже был здесь. Я уже падал. И я поднимался».

Я открываю глаза. Смотрю на чёрный экран телевизора. В нём – моё лицо. Бледное, уставшее. Но глаза – они смотрят. Не отворачиваются. Не закрываются. Я не знаю тогда, что эта ночь станет не концом, а началом. Что из этого краха родится что-то новое. Что цифры 209 не умрут. Что я снова встану. Что я научусь отличать цели, которые мои, от тех, которые навязаны. Что я пойму: успех – это не когда ты накормил маму. Успех – это когда твоя правда нашла отклик. Я не знаю этого тогда. Знаю только, что я уже падал. И я поднимался. Но это будет потом. А сейчас я сижу на полу, слушаю громкую тишину, смотрю на два стула и позволяю себе быть сломленным. Позволяю себе упасть.

Предисловие.

Я не писатель. Не учился на литератора, не заканчивал курсов, не читал учебников о том, как строить сюжет. Просто человек, который прошёл через огонь, воду и медные трубы. Который падал и вставал. Который верил, когда верить было не во что. И который однажды сел и начал писать. Эта книга – не мемуары в привычном смысле. Это не хронология событий, не отчёт о достижениях, не список того, что я сделал и чего не сделал. Это – моя правда. Такая, какая есть. Без прикрас. Без оправданий. Без попытки казаться лучше, чем я есть. Я пишу её для тех, кто когда-то падал. Для тех, кто терял мечту, веру, себя. Для тех, кто сидел в пустой комнате, слушал тишину и не знал, как встать. Пишу, чтобы вы знали: вы не одни. Я был там и знаю, каково это – смотреть в потолок и не видеть выхода. Но я также пишу для того, чтобы стало известно: выход есть. Не всегда тот, который мы планируем. Не всегда тот, который приносит славу и деньги. Но он есть. И он начинается с одного шага. С того, чтобы встать, с того чтобы сказать себе: «Хватит лежать».

Цифры 209 идут через всю мою жизнь. Они были якорем, когда я тонул. Они стали названием команды, альбома, этой книги. Для кого-то это просто число, для меня – путь. Я не знаю, что будет дальше. Не строю планов, я просто иду. Спокойно. Зная, что каждый шаг – это уже путь.

1. Синие косички.

Мне было, наверное, шесть. Может, семь. Я не помню точно – эти годы как старая фотография, где всё смазано по краям. Мы жили с отцом в селе, в старом доме, который пах рассохшимся деревом и махоркой. Телевизор ловил два канала. Первый и второй. Иногда, если погода была хорошая, можно было поймать третий, но он шипел и рябил так, что глаза уставали. Это был чёрно-белый телевизор с выпуклым экраном, который долго нагревался, и от него пахло пылью и горячими лампами. Я любил этот запах. Он был запахом другого мира – мира который приходил ко мне через экран.

Отец работал, мама была где-то рядом – их развод случился позже, а тогда мир ещё был целым. Я сидел на полу, поджав под себя ноги, локти упирались в колени, подбородок – в ладони. Телевизор гудел, в комнате пахло пылью от батарей и чем-то сладким из кухни – мама пекла пироги. И вдруг – он. Вагнер Лав. Синие косички вплетены в чёрные волосы, лицо сосредоточенное, а ноги делают с мячом то, что казалось невозможным. Он не просто бегал по полю – он летал. Я не мог оторвать глаз. В груди что-то зажглось. Не знал тогда слова «одержимость». Я знал только, что теперь всё будет иначе.

После того дня я стал собирать всё, что связано с футболом. Журналы, вырезки из газет, плакаты. Их было немного – в нашем селе это был дефицит. Я бережно складывал их в папку, которую сделал сам из старого картона. Своей комнаты у меня не было, но я мечтал, что когда-нибудь она появится, и я развешу всё это по стенам. До того дня не дошло. Плакаты истлели, папка потерялась при переезде. Но тогда, в детстве, каждый новый лист с футболистом был сокровищем.

Где видел мяч – играл. Во дворе, в школе, на пустыре за гаражами. Мяч был старый, местами облезлый, но когда я бил по нему, время останавливалось. Не было ни тесной комнаты, ни тревоги, ни развода родителей, который потом разрежет жизнь на «до» и «после». Был только я, мяч и ворота, которые я рисовал на стене мелом. В школе на уроках я рисовал в тетрадях составы команд. Знал имена почти всех футболистов – от вратаря до нападающего. Учителя ругались, но я не мог иначе. Футбол был не игрой. Он был жизнью.

Однажды мама договорилась о просмотре в профессиональной команде. Она повезла меня, я помню дорогу, помню запах бензина в маршрутке, помню, как сердце колотилось так, что казалось – его слышат все. Тренер посмотрел на меня, потом на мои документы, потом снова на меня.

– Маловат, – сказал он.

– Физически не готов. Приезжайте через год.

Я не понял тогда, что «через год» в этом мире значит «никогда». Я вышел с базы и был почти счастлив. Мне дали шанс! Дома я застал маму на кухне. Она чистила картошку, руки были в мокрой кожуре. Я влетел, сбивая дыхание.

– Мам, меня взяли! Ну, почти. Сказали приезжать через год!

Она не подняла головы. Нож продолжал стучать по доске.

– Через год, – повторила она.

– Да! Я приеду, покажу, что могу. Я же могу, правда?

Она положила нож. Вытерла руки о фартук. Посмотрела на меня. В её глазах было что-то, что я не умел назвать. Жалость? Твёрдость? Страх?

– Второго шанса не будет, – сказала она.

Я замер.

– Почему? – спросил я.

Голос прозвучал тоньше, чем я хотел.

– Потому что их не дают, – сказала она. – Если бы давали, все были бы футболистами.

Я не понял. Или не хотел понимать. Я просто стоял и смотрел, как она снова взяла нож, как картошка падала в кастрюлю с водой.

– Я докажу, – сказал я.

Она не ответила. Нож стучал. Вода капала из крана. Я развернулся и ушёл в свою комнату.

2. Детство в селе.

Детство в селе проходило как у всех. Мы играли в казаки-разбойники, бегали по улицам, строили шалаши из веток, лазили по деревьям.

Летом – дотемна, пока мама не позовёт домой.

Зимой – снежки, горки, ледяные крепости.

Время шло, и игры менялись, но одно оставалось неизменным: с определённого возраста я пропадал в парке и играл в футбол. Всегда. Каждый день. Мяч был моим лучшим другом, поле – вторым домом. Я помню наш двор. Старый, с потрескавшимся асфальтом, с качелями, которые скрипели, когда раскачивались слишком сильно. Мы собирались там после школы. Кто с мячом, кто со скакалкой, кто просто так. Делились на команды, воротами служили куртки или рюкзаки. Играли до темноты, пока не начинали слышать мамины голоса. Я бежал, когда звали меня. Но иногда, если счёт был ничейным, я делал вид, что не слышу. Мама ждала. Потом увидев, смотрела, вздыхала. Я знал, что вечером будет разговор, но это было потом. А сейчас – игра.

Я ходил на секцию. Тренер был строгим, но справедливым. Он служил в армии, говорил отрывисто, командным голосом. Мы его боялись и уважали.

– Ноги кормят волка, – говорил он. – А у тебя, парень, ноги быстрые. Но головой думать надо.

Старался, бегал, отжимался, отрабатывал удары. Сотни ударов по мячу. Пока ноги не начинали гудеть, пока не темнело в глазах. Иногда получалось, иногда нет. Тренер подходил, поправлял, показывал.

– Смотри. Не ногой бей – думай. Куда мяч полетит? Что сделает вратарь? Всё в голове.

Я смотрел, запоминал, пробовал снова. Медленно, но я учился. Не только бить, но и думать. Не только бежать, но и выбирать направление.

В селе все знали друг друга. Соседи, одноклассники, продавщица в магазине. Я был известен – и не только благодаря футболу. Меня называли вредителем. Не со зла. Просто я любил придумывать что-то, экспериментировать. Мог запустить змея из полиэтилена, который застревал в проводах. Я бежал, кричал, тянул за верёвку, а он – вверх, к проводам. Соседи выходили, смотрели, качали головами. Мог построить плот из досок, найденных на стройке. Мы спустили его на пруд, он держался минут пять, потом развалился, и мы выплывали кто как. Мог поджечь сухую траву, чтобы посмотреть, как горит, – и потом тушить её вместе со всеми. Однажды мы с пацанами забрались на крышу старого сарая. Смотрели на закат, болтали ногами. Кто-то сказал: «А слабо спрыгнуть?» Я посмотрел вниз. Высоко. Но я спрыгнул. Приземлился, упал, разбил коленку. Дома врал, что упал с велосипеда. Я не был хулиганом. Я был искателем. Просто не всегда понимал, куда приведут мои поиски.

В школе я учился хорошо. Не отличник, но твёрдый хорошист. Любил два предмета: русский язык и историю.

Русский – за то, что в нём можно было выражать мысли, играть словами, чувствовать их вес. Я любил писать сочинения. Мог сидеть над листом часами, подбирая слова, переставляя их, добиваясь, чтобы звучало. Учительница говорила: «У тебя чутьё». Я не знал, что это значит. Просто чувствовал, где запятая, где тире, где слово не то.

История – за то, что в ней были герои, битвы, судьбы. Я представлял себя на месте то князя, то воина, то летописца. История была похожа на игру. Только правила в ней писали не мы.

Учителя говорили, что у меня есть способности. Но почерк был некрасивым. Вечно кривые буквы, кляксы, строчки, убегающие вверх или вниз. Учительница по русскому вздыхала, глядя в мою тетрадь.

– Пишешь как курица лапой, – говорила она. – А мысли правильные.

Я пытался исправиться, но буквы не слушались. Они были как мяч – норовили улететь туда, куда не надо. Только мяч я ловил, а буквы – нет. Она иногда оставляла меня после уроков. Садилась рядом, показывала, как выводить буквы.

– Смотри. Не спеши. Ведёшь линию – думай. Каждая буква – как удар. Точный, уверенный.

Я смотрел на её руки, как они двигались по бумаге, и пытался повторить. Получалось, но медленно. Очень медленно.

Однажды, в четвёртом классе, меня выбрали на Олимпиаду по русскому языку. Я помню этот день. Учительница объявила список, и моя фамилия прозвучала первой. Я сидел за партой и не верил. Меня? С моим-то почерком?

– У тебя чутьё на слово, – сказала она. – Почерк – дело наживное.

Мы поехали в районный центр. Я волновался. В автобусе сидел у окна, смотрел на поля, леса, деревни. Думал о заданиях, о том, что будет, если не справлюсь. В зале было много ребят из других школ. Все серьёзные, сосредоточенные. Я сел за парту, сжал ручку, ждал. В голове крутились правила, исключения, запятые, тире. Я любил это. Чувствовать, как слова ложатся в строку, как паузы обретают форму. Олимпиада длилась несколько часов. Я писал, перечитывал, исправлял. Ручка скользила по бумаге, пальцы устали. В конце сдал работу и выдохнул. Ждали результатов. Я сидел в коридоре, смотрел в окно, думал о доме, о футболе, о том, как побегу на поле, когда вернусь. Солнце уже клонилось к закату, тени удлинялись. Объявили результаты. Я не выиграл. Не занял ни первого, ни второго, ни третьего места. Но среди победителей были мои одноклассницы. Две девочки, с которыми мы сидели за соседними партами. Они подошли ко мне после.

– Спасибо, – сказала одна. – Если бы не ты, я бы не справилась.

– Ты объяснял мне тему перед олимпиадой, – сказала другая. – Я запомнила.

Улыбнувшись, я не помнил, чтобы объяснял. Может, просто рассказал что-то на перемене, может, они спросили, а я ответил. Я не думал об этом. Но им помогло. Я вернулся в школу. Учительница посмотрела на меня, покачала головой.

– Мог бы и сам выиграть, – сказала она.

Я пожал плечами. Мне было не жалко. Мои одноклассницы победили – значит, и я победил, чуть-чуть, своей частью.

Сейчас я понимаю, что это было важно. Не победа. Не грамота. А то, что я умел помогать. Что не жалел того, что знал. Что делился, не думая о выгоде. Может, это и есть главное – не сколько ты взял сам, а сколько отдал другим. В детстве я это чувствовал. Потом, в погоне за целями, забыл. А теперь снова вспоминаю.

Те годы в селе были простыми. Мы не знали, что будет дальше. Не знали, что развод, переезд, новая жизнь. Мы просто жили. Играли, учились, дрались, мирились. Я помню, как бегал по улицам босиком, когда асфальт нагревался за день. Помню запах свежего хлеба из пекарни, который разносился по всей улице. Помню, как мы сидели на лавочке у подъезда, слушали разговоры взрослых и ждали, когда стемнеет, чтобы начать свою игру. Помню, как первый раз ударил по мячу так, что он полетел, куда я хотел. Помню, как учительница похвалила моё сочинение. Помню, как помог одноклассницам и не пожалел. Я был вредителем и помощником. Тем, кто пропадал на футбольном поле, и тем, кто подсказывал на олимпиаде. Тем, кто спрыгивал с крыши, и тем, кто сидел над тетрадкой дотемна. Я был собой. Ещё не надломленным. Ещё не потерявшим. Просто мальчишкой, который искал себя. В каждом ударе, в каждом слове, в каждом поступке. Я часто вспоминаю то время. Запах травы на поле. Скрип парты в классе. Слова учительницы о том, что почерк – дело наживное. Она была права. Почерк исправился, а любовь к слову осталась. И то, что я умею делиться – тоже.

В школе я не был самым умным. Но школьная программа давалась легко. Я схватывал на лету, мне не нужно было сидеть часами над учебниками. Достаточно было послушать на уроке — и всё запоминалось само. Но меня оценивали не по знаниям. По поведению.Учителя хотели, чтобы я сидел тихо. Не высовывался. Не спорил. Не задавал лишних вопросов. И тогда они ставили мне хорошие оценки. Даже если я ничего не сделал. Подачка. Я не был из таких людей. Я не хотел подачек. Мне хотелось добиваться всего самому. Своей головой. Своими руками. Своим упрямством. Я преуспевал в двух вещах одновременно: учился и хулиганил. Мог получить пятёрку за контрольную, а через час стоять у доски с замечанием. Так и вырос. Ни тем, ни другим до конца. Но и тем, и другим по отдельности.С восьмого класса я перестал воспринимать школу как место получения знаний. Мне стало тесно. Скучно. Я ушёл на улицу — познавать жизнь. Не из учебников, а из того, что происходит вокруг. Из разговоров, из драк, из дружбы, из ошибок.Учителя хвалили мою способность учиться. Говорили: «Мог бы, если бы захотел». Но моё поведение было против. Они не понимали, что я не хочу быть удобным. Я не хочу сидеть тихо, когда вокруг происходит что-то настоящее. Маму часто звали в школу. Ругали меня. Она приходила домой уставшая, садилась на кухне, молчала. Я чувствовал её стыд. И свою вину. Но ничего не мог с собой поделать. Сейчас я понимаю: школа научила меня не тому, что написано в учебниках. Она научила меня стоять на своём. Не брать подачек. Не бояться споров. Искать знания там, где они есть, а не там, где их пытаются вложить силой.

Я благодарен школе.

За учителей, которые верили в меня, даже когда я был неудобным.

За маму, которая ходила на эти бесконечные вызовы и не сломалась.

За себя — за то, что не стал тихим и удобным.

3. Дороги.

Я часто путешествовал по разным городам. Не по своей воле – так складывалось. То здоровье подводило, то родственники звали. Но я любил эти поездки. Они делали мир шире. В больнице я провёл много времени. Белые стены, запах лекарств, капельницы, которые тянулись часами. Я лежал на койке, смотрел в потолок и ждал, когда всё закончится. Мама сидела рядом, держала за руку. Её рука была тёплой. Это помогало.

Потом были санатории. Я много раз ездил к морю. В разные места, в разное время. Санатории были похожи друг на друга: белые корпуса, дорожки между деревьями, запах хвои и соли. Но море было разным. Где-то спокойным, где-то штормовым. Где-то вода была прозрачной, где-то – мутной после дождя. Я любил сидеть на берегу, смотреть, как волны набегают и отступают. Это успокаивало. Давало чувство, что есть что-то большее, чем мои болезни, мои неудачи, мои страхи. В санаториях я знакомился с новыми людьми. Кто-то запоминался, кто-то – нет. Мы играли в настольные игры, гуляли по парку, ходили на дискотеки. Я был там другим. Не тем мальчиком, который пропадает на футбольном поле. А тем, кто наблюдает, слушает, запоминает. Я впитывал эти места, эти лица, эти разговоры. Они потом всплывали в памяти, когда я писал тексты.

Летом я часто уезжал к родственникам. К тем, кто жил далеко, в других городах. Дорога была долгой. Поезда, электрички, автобусы. Я смотрел в окно, считал столбы, деревья, дома. Каждый раз это было похоже на маленькое приключение. К родственникам отца – в одну сторону. К родственникам матери – в другую. Разные дома, разные запахи, разные разговоры. У одних – сад, у других – огород. У одних – тишина, у других – шумные застолья. Я впитывал всё. Это было похоже на сбор пазла: из этих поездок складывалось понимание того, что мир большой, что люди разные, что дом – это не только место, где ты живёшь, но и те, кто тебя ждёт. Я возвращался домой. Ощущение всегда было крутое. Не потому, что в поездках было плохо. Просто дом – это дом. Своя комната (которой не было), свои вещи, запах маминой стряпни. Я открывал дверь, снимал обувь, шёл на кухню. Мама улыбалась, ставила чайник.

– Ну как? – спрашивала она.

– Хорошо, – отвечал я.

И это было правдой. Хорошо, а дома – лучше.

Сейчас я понимаю, что эти поездки сделали меня тем, кто я есть. Они научили меня смотреть, слушать, запоминать. Научили ценить то, что у тебя есть, и не бояться того, чего нет. Научили, что дом – это не стены. Дом – это место, куда ты всегда можешь вернуться. Я часто вспоминаю те дороги. Поезда, которые уносили меня в неизвестность. Санатории, где я лечил тело, а заодно – душу. Города, которые я видел из окна автобуса. И каждый раз – возвращение. Запах маминого чая. Её улыбка. Тепло.

Я люблю путешествовать, но больше всего я люблю возвращаться.

4. Отец.

Мой отец есть крутой специалист в сфере ветеринарии. Я не до конца понимал, что это значит, когда был маленьким. Я знал только, что он работает с животными, что его знают люди, что к нему приходят за советом. Он мог сказать, что с коровой, что с собакой, что с кошкой. Его руки были сильными, но мягкими, когда он трогал больное животное. Я смотрел на него и думал: «Вот бы мне так – знать всё, уметь всё».

Я помню, как иногда он брал меня с собой. Мы ехали в машине, и салон пах бензином и кожей. Он рассказывал о животных, о том, как они устроены, как лечить их. Я не всё понимал, но мне нравилось слушать его голос – спокойный, уверенный. Он знал, что делает. Он знал, кто он. Он работал много. Возвращался поздно, иногда пахло лекарствами, иногда – просто усталостью. Но когда он был дома, он был рядом. Проверял уроки, сидел со мной за столом, объяснял математику, которую я не понимал. Я помню, как он склонялся над тетрадкой, водил пальцем по строчкам, говорил: «Смотри, здесь ты ошибся. Подумай ещё раз». Я думал, смотрел, пытался понять. И когда у меня получалось, он улыбался. Улыбался редко, но эта улыбка стоила многого. Я чувствовал себя в безопасности, когда он был рядом. Но со временем что-то начало меняться. Я не сразу заметил. Мне было, наверное, шесть, может, семь. Я ещё не понимал этих взрослых вещей. Но я слышал голоса. Сначала тихие, потом громче. Мама что-то говорила, отец отвечал. Я лежал в своей кровати, смотрел в потолок и ждал, когда они замолчат. Когда наступит тишина.

Они начинали ругаться. Сначала редко, потом чаще. Я не понимал из-за чего. Мне казалось, что если бы они просто поговорили, всё бы уладилось. Но они не разговаривали. Они кричали. Слова долетали до моей комнаты обрывками: «Ты не меняешься», «Я не могу больше», «А что я?», «Ты думаешь только о себе». Я зажимал уши подушкой, но голоса проникали сквозь неё. А потом наступала тишина. Такая, после которой страшно выходить из комнаты. Я лежал, смотрел в потолок и ждал. Ждал, когда она закончится. Ждал, что всё вернётся, как было. Но не возвращалось. И это росло. Напряжение росло. Я чувствовал его кожей. Оно висело в воздухе, как перед грозой. Я ждал, когда грянет гром. И боялся этого.