Скандал в семействе Уинтерли

Elizabeth Beacon

The Winterley Scandal

© 2016 by Elizabeth Beacon

© «Центрполиграф», 2019

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2019

Глава 1

«Ночь такая жаркая, что сейчас, когда я пишу эти строки, на мне нет ничего, кроме моих новых изумрудов. Камни великолепны, но оправа старомодная… Теперь осталось только выудить у лорда Криса бриллианты и посмотреть, как герцог Линейр лопнет от злости, когда увидит их на мне! Герцог хочет отдать драгоценности жены своей жирной любовнице, хотя говорит, что они принадлежат его племяннику. Но он нисколько не любит этого мальчика… и еще смеет угрожать мне наказанием за то, что его младший брат влюблен в меня до безумия? А ведь жена Криса умерла, к тому же драгоценности, на которые был так щедр ее простолюдин-отец, все равно никогда не смотрелись на ней даже вполовину так хорошо, как на мне. Правда в том, что герцог ненавидит Криса за его молодость, красоту и за то, что у него есть я. И это после того, как Крис по настоянию старого герцога женился на невзрачной дочери набоба, в то время как лорд Хорэс предпочел сбежать в колонии с той странной женщиной-художницей, лишь бы не связывать себя с ней».

Кольм Хэнкорт осторожно отложил дневник в дорогом переплете, чтобы не швырнуть его об стену, и выдохнул. Он даже не заметил, как задержал дыхание. Будучи тем самым племянником, он мог поспорить, что нашел бы сотни возможностей использовать стоившие целого состояния золото и бриллианты с гораздо большей пользой, чем украшать ими пустую, легкомысленную женщину сомнительного поведения. Состояние, которое она так старалась потратить, принадлежало и ему тоже. Вернее, принадлежало бы, если бы отец не украл его прежде, чем Кольм успел достаточно повзрослеть, чтобы ему помешать. Как бы ни хотелось лорду Кристоферу Хэнкорту распорядиться состоянием своего сына, унаследованным Кольмом от сказочно богатого деда по материнской линии сэра Джозефа Лэмбери, драгоценности его матери должны были храниться в банке до тех пор, пока Кольм не женится. И вот теперь перед ним лежало доказательство – если он в нем нуждался, – что они давно исчезли.

Кольм пробурчал проклятие, в очередной раз ощутив боль от предательства отца. Но никакие просьбы и проклятия не могли вернуть ему утраченного состояния, Кольм это знал. Он испробовал и то и другое, когда молодым, кипя от гнева, узнал, что отец обобрал его. Обида и злость охватили его даже теперь, после восьми лет военной службы, которым предшествовал приют, куда его отправил старший брат отца и где его приучили владеть собой. Но как он мог не проклинать своего отца за то, что тот ставил бессердечную женщину выше своих детей? Вот вопрос, на который ему предстояло ответить, если он собирался когда-нибудь довольствоваться тем малым, что у него осталось.

Одно Кольм знал точно: ему не следовало соглашаться приезжать в Дернли-Хаус и снова возвращаться в прошлое. Здесь под так называемым «присмотром» своей сестры и ее мужа росла Памела, и напоминания об этой проклятой женщине преследовали его на каждом шагу. Едва ли не со всех стен на него смотрели портреты злополучной Памелы, и временами Кольму казалось, что стоит ему быстро обернуться, как он застанет ее и своего околдованного ею отца за чем-то непристойным, хотя оба погибли больше пятнадцати лет назад.

Однако он был в долгу перед единственным братом своего отца, пожелавшим принять участие в его судьбе. Нынешний герцог Линейр так смущенно попросил его сюда приехать, что Кольм не мог даже обмолвиться о том, как это его пугает. Напротив, скрыв свое отвращение к самой мысли об этом, Кольм приехал сюда как бы по собственной воле и теперь должен был терпеть странное ощущение, что женщина, испортившая ему жизнь, смеется над ним, сидя в первом ряду партера преисподней.

Ему предстояло вновь смириться с прежним отвращением к этому месту и прожить здесь столько, сколько потребуется. Герцог Линейр уволил своего библиотекаря за то, что тот продал один из лучших томов его библиотеки конкуренту коллекционеру, полагая, что новый хозяин ничего не заметит. И поскольку дядя Хорэс не сумел быстро найти человека, которому мог бы доверить это задание, появился он – его давно забытый племянник. Нужно было поработать в библиотеке Дернли-Хаус.

Вернувшись в Лондон после всех прожитых лет, Кольм не мог даже быть самим собой. Сына лорда Криса ни за что не приняли бы под этой крышей, пока здесь жила леди Дернли. Она до сих пор приходила в ярость, рассказывая всем, кто соглашался ее слушать, о том, что она называла «убийством своей младшей сестры». Лорд Крис Хэнкорт действительно так отчаянно гнал лошадей в сумерках по альпийской дороге, что карета не вписалась в поворот и они с Памелой разбились насмерть. Поэтому Кольм, как в годы службы в армии, снова стал Колином Картером. Он старался забыть, что, если бы не сестра и новый герцог, он мог погибнуть при Ватерлоо под этим именем, но почему-то эта мысль не давала ему покоя.

Каким-то образом уговорив или напугав дядю Хорэса, Нелл настояла, чтобы ее отправили в Брюссель, откуда бежали все, кто мог, когда бои приблизились к городу на расстояние всего нескольких миль. Кольм каждый раз с содроганием думал о том, что пришлось пережить его сестре, когда на следующий день после Ватерлоо она увидела кровавые разлагающиеся следы этой адской бойни. Она обыскала все поле битвы, пока не нашла его, ослабевшего и уже почти потерявшего сознание от потери крови. Каким-то чудом ей удалось перевезти Кольма в Брюссель, где его начали лечить на средства нового герцога Линейра. Когда врачи сказали, что он, похоже, выживет, Нелл бросилась назад в Англию, чтобы не потерять место гувернантки четырех знатных девочек-сирот. Кольм сжал кулаки при мысли, что сестре пришлось спасать его, а не наоборот. Ему так хотелось защитить ее, вернуть ей ту жизнь, для которой она рождена!

О чем это он? Ах да. Дядя Хорэс был вторым по старшинству братом его отца и единственным, кто ему нравился. Возможно, со временем Кольм мог бы даже полюбить его. Дядя Морис – следующий после Хорэса – ненавидел Кольма за то, что он сын своего отца, а лорда Криса он ненавидел еще сильней, поскольку тот преуспел в ухаживаниях за Памелой, в то время как сам Морис получил отказ. По мнению Кольма, Морису следовало быть благодарным, что он избежал ее когтей. Однако Морис никак не мог простить, что это нанесло урон его репутации неотразимого мужчины.

Черт! Он снова вернулся к этой проклятой женщине и к тому, как она, соблазнив лорда Криса, выманила у него наследство его сына. О чем он думал, пока снова не сбился на Памелу? Ах да, дядя Хорэс – самый приятный из всех членов семьи. Как только выяснилось, что Кольм, скорее всего, выживет, врачи стали настаивать, что прежде, чем начать новую жизнь, он должен полностью восстановиться. Ни герцог, ни герцогиня Линейр и слышать не хотели, что он в состоянии работать. Они даже отправили его поправляться на море. Так разве он мог в чем-нибудь отказать единственным членам семьи, пожелавшим о нем позаботиться?

Дядя Хорэс вернулся в Англию только в прошлом году, когда унаследовал герцогство. Возможно, он не представлял, какой грандиозный скандал разразился после того, как его младший брат сбежал с Памелой Вердойн, а потом погиб вместе с ней по дороге на прием, куда ей непременно хотелось попасть, невзирая на плохую погоду. Дядя Хорэс считался в семье изгоем, после того как отказался жениться на богатой наследнице, на которой вместо него женился отец Кольма. Умный дядюшка Хорэс, криво усмехнувшись, подумал Кольм. Уж лучше бы его отец сбежал с женщиной, которую любил, чем безвольно соглашаться жениться на той несчастной девушке.

Он снова вспомнил о женщине, которую его отец полюбил так глубоко и безумно после смерти матери Кольма. София Лэмбери, определенно, была ему куда лучшей матерью, чем стала бы первая жена виконта Фарензе. И пусть его мать оказалась пешкой, отданной собственным отцом за титул, пусть она прожила нелюбимой женой лорда Криса, но она, по крайней мере, не была красивой бессердечной гарпией.

Кольм бросил неприязненный взгляд на портрет Памелы Вердойн-Уинтерли, висевший над камином. Да, она выглядела роскошной женщиной в самом расцвете своей красоты, но чувственная насмешка ее томных голубых глаз говорила, как хорошо она сознает свою власть над глупцами вроде лорда Кристофера Хэнкорта и как ей нравится превращать своих любовников в рабов, готовых удовлетворять каждый ее каприз, чего бы это ни стоило им и их близким.

Но каково же быть той, в чьих жилах текла кровь Памелы? Ужасно. Он с сожалением подумал о девушке, вынужденной нести это бремя на своих юных плечах. Кольм не знал ее, но по какой-то причине притаился в тени, чтобы мельком взглянуть на племянницу леди Дернли. Мисс Уинтерли показалась ему сдержанной и замкнутой, как будто слишком хорошо сознавала грехи своей матери. Хотя, возможно, это лишь его фантазии. Темноволосая и не такая красивая, она совсем не походила на свою печально знаменитую мать. Обычно Кольм старался не смотреть на портрет полуобнаженной Памелы, висевший в этой комнате, но сейчас он рассматривал его в поисках подтверждения, что дочь унаследовала ее откровенную чувственность. У мисс Уинтерли был такой же нос и, пожалуй, такая же стройная фигура, но глаза, овал лица и рост совсем другие. Дочь Памелы выглядела так, словно грехи матери преследовали ее даже через пятнадцать лет после гибели той на альпийской дороге.

Глядя на мисс Уинтерли, Кольм мог, по крайней мере, не бояться, что в нем самом проснется дикий зверь. И хотя лорд Крис оказался глупцом, потерявшим голову от страсти к шлюхе благородных кровей, его сын надеялся, что никогда не узнает такой безумной любви. В каком-то смысле они с мисс Уинтерли оказались в одинаковой ситуации. Кольм откинулся назад, задумавшись о превратностях их судеб, и пришел к выводу, что больше у них нет ничего общего.

На мисс Уинтерли молилась ее семья, а Кольма едва признавали за своего. Сейчас, когда герцогом Линейр стал дядя Хорэс, у него хотя бы появилась крыша над головой и работа, но следующий на очереди дядя Морис, и если бы он стал герцогом, то вышвырнул бы Кольма на следующий же день. Нынешний герцог очень нравился Кольму, но если бы с ним что-нибудь случилось, то уже через год ему пришлось бы самому обеспечивать себя, имея только одну здоровую ногу. Поэтому, если дядя Хорэс хочет, чтобы он сам пересмотрел и упаковал все книги этой библиотеки, дабы убедиться, что Дернли за его спиной не продает свои лучшие тома дилерам, Кольм останется здесь и сделает это, а значит, мистер Картер просуществует еще недельку-другую.

В том, что мисс Уинтерли оказалась сегодня в этом доме, где ей – Кольм в этом не сомневался – совсем не хотелось находиться, таилась какая-то загадка. Его удивляло, зачем леди Дернли все это устроила, учитывая взаимное недоверие, возникшее между сестрой Памелы и семейством Уинтерли после того, как Памела открыто бросила своего мужа. К счастью, горничные, нанятые на сегодняшний вечер, шушукались между собой. Так почему бы еще одному слуге не послушать, о чем они сплетничают, с кривой улыбкой подумал Кольм. Судя по всему, заявив, что устраивает вечер в честь своей племянницы, леди Дернли предлагала заключить мир в войне, в которой она не желала слышать ни одного дурного слова о своей покойной сестре, а Уинтерли, что неудивительно, не могли сказать о ней ничего хорошего, поэтому не говорили вообще ничего. Уинтерли могли принять приглашение или открыто дать всему свету понять, что не желают иметь ничего общего с родней мисс Уинтерли. Поскольку виконт Фарензе всю жизнь старался, насколько возможно, сглаживать скандал, устроенный Памелой, он наверняка пришел в ярость от такой попытки загнать его в угол, однако его вторая жена и дочь решили, что смогут вытерпеть один вечер в Дернли-Хаус ради установления мира.

В общем, дело обстояло как-то так, но оставался вопрос: зачем? Леди Дернли была глупой курицей, и похоже, вместе с красотой все хитроумие семьи достались ее младшей сестре. Но не строил ли ее муж своих планов, заманивая сюда племянницу жены? Кольм вздрогнул от этой мысли. Однако у мисс Уинтерли имелся надежный защитник в лице ее отца виконта Фарензе, обладавшего большими связями. Дернли не стал бы рисковать, понимая, что вся эта мощь и влияние будут брошены против него. В таком случае ему пришлось бы бежать на континент не только из-за своих долгов…

В любом случае какой более действенный способ могли придумать Дернли, чтобы обмануть своих кредиторов, чем продемонстрировать, что между семьями воцарилось согласие? Уинтерли были богаты и влиятельны, и возможно, это сработает, хотя бы на один вечер отсрочив появление судебных приставов. Кольм поежился при мысли, что за долги можно оказаться в тюрьме. Пожалуй, не стоит печалиться о семье, которой он мог бы обзавестись, если бы все сложилось иначе. Впрочем, Дернли сам творец своего падения, и у Кольма нет ничего общего с этим родовитым идиотом. Даже он понимал, что продажа библиотеки новому герцогу Линейру спасет его лишь ненадолго, но, судя по всему, Дернли это не волновало.

Кольм бросил взгляд на красивый переплет дневника, которому Памела доверяла свои секреты, но не стал жалеть ее за то, что у нее никогда не было более близкого друга. Она прятала свои дневники за томами проповедей, и Кольм удивился, что они не прожгли дырок в этих почтенных книгах. Библиотеку разбирали и, книга за книгой, перевозили в Линейр-Хаус, поэтому рано или поздно дневники все равно бы обнаружили. Кольм вдруг очень обрадовался, что этим занимался именно он, а не какой-нибудь бедный клерк, который с радостью продал бы скандальные записки тому, кто больше заплатит. Какой-нибудь низкопробный издатель наверняка почел бы за счастье заполучить эти «труды». Но что мог сделать с ними Кольм? Впоследствии он бы их сжег, но сначала ему хотелось больше узнать о своем отце. Лорд Крис погиб, когда Кольму едва исполнилось восемь лет, но своих детей он бросил еще раньше.

Мысль сложить в чемодан эти томики в дорогих переплетах и, хромая, скрыться в ночи выглядела весьма соблазнительно, но он не закончил свою работу. А если бы при попытке выбраться из дома с дневниками Памелы его поймали, то вся история снова вплыла бы наружу. Кто-нибудь мог вспомнить его имя, и если бы обнаружилось, что под именем пехотного капитана Картера скрывается сын лорда Криса, то как бы отозвался свет о внуке герцога, вынужденном служить в полку – пусть даже прославившемся своей отвагой и дерзостью, – где большую часть офицеров составляли сыновья торговцев и простые солдаты, получившие офицерский чин за личные заслуги?

Какие ядовитые замечания и насмешки ему пришлось бы выслушать, если бы он открыто представился племянником своего дяди. В конце концов, все закончилось бы дуэлью, а Кольму вовсе не хотелось восстанавливать справедливость, пристрелив какого-нибудь идиота. Нелл бы очень рассердилась. Мысль о своей гордой, мужественной сестре заставила Кольма улыбнуться. Если бы она была здесь, то велела бы ему забыть прошлое и жить своей жизнью. Если только он сможет забыть, что из-за эгоистичной прелюбодейки, высосавшей все деньги из его отца, сестра вынуждена сама зарабатывать себе на хлеб, он впервые за восемь лет, возможно, станет самим собой и научится радоваться новому дню и тому, что его не убили.

Пробурчав очередное проклятие в адрес того дня, когда взгляд лорда Криса упал на Памелу, Кольм, хромая, подошел к маленькой лесенке, позволявшей добраться до верхних полок библиотеки, чтобы спрятать оставшиеся дневники.

Ив Уинтерли до сих пор не могла взять в толк, как мачехе удалось уговорить ее прийти на этот треклятый прием. Лучше бы умная леди Хлоя Уинтерли, виконтесса Фарензе, этого не делала. Сначала ей пришлось терпеть тот бред, которым тетя Дернли приветствовала каждого из гостей, а потом, когда она присела в танце перед своим партнером, лорд Дернли так неуклюже наступил ей на подол, что пришлось в спешке покинуть зал. Если бы тот противный старик не подкараулил ее, пока она искала горничную, чтобы та помогла ей починить юбку, она бы сбежала из этого дома прямо сейчас… Уф, нет, ей не хотелось думать о нем. Но какая жалость, что она не догадалась придумать себе головную боль, чтобы остаться дома.

Ив не волновало, если сплетники будут судачить о разрыве между Дернли и Уинтерли. Когда-то давно ее мать бросила в этом доме своего новорожденного ребенка. Папа всегда говорил, что ее мать не могла бы придумать ничего лучше, чем отказаться от нее, и обычно Ив соглашалась. Они обошлись и без Памелы. Сначала сюда привезли добрую милую Брэн, чтобы она позаботилась об Ив, а потом папа забрал их обеих. Ив росла, ни минуты не сомневаясь, что она любима, и эта уверенность была тверда, как северные скалы, о которые билось море у подножия замка ее отца. Когда Ив исполнилось шестнадцать, папа женился на леди Хлое Тиссели. Ив напомнила себе, какое счастье любить и быть любимой этой замечательной женщиной, и решила, что должна простить Хлое ее участие в том, что она оказалась на этом отвратительном приеме.

Однако какой-то противный голосок в сознании Ив шептал, что ей не удастся убежать от прошлого. «А если правы сплетники, болтающие у меня за спиной: «Какова мать, такова и дочь»? – шептал голос. – Что, если в один прекрасный день я встречу мужчину, который пробудит во мне жадную шлюху, и она заставит меня хотеть от него еще более безумных и порочных вещей, чем хотела Памела?»

«Нет, никогда!» – возразила Ив. В тот же миг ее пронзила резкая головная боль, и она поспешила свернуть в соседний коридор, надеясь отыскать какое-нибудь убежище. Она Уинтерли. Все отмечали, как сильно она похожа на отца и цветом волос и глаз, и фигурой, и характером. За три года, прошедшие с тех пор, как она начала появляться в свете, ее имя не запятнала ни малейшая тень скандала, несмотря на все попытки записных волокит и охотников за приданым скомпрометировать ее, чтобы заставить выйти за них или завести любовника. И все же слухи продолжали ходить даже без доказательств, и злые глаза старались уловить хоть какие-нибудь признаки ее сходства с Памелой.

Нельзя позволить себе расплакаться, тогда бы все поняли, что тому есть причина. Вдобавок она так и не пришила свою оторванную оборку, и ее приходилось придерживать, чтобы она не оторвалась совсем. Ив не знала, что делать. Она чувствовала себя неуверенно и вздрагивала от каждого звука. Будь Ив бедной и одинокой, безумная жизнь матери и ее злосчастная репутация уже давно погубили бы ее.

Это чуть не сделал ее первый настоящий ухажер. Ив содрогнулась, вспомнив о своей юношеской глупости. Как ей вообще могло прийти в голову, что она влюблена в этого дурака? Папа и Хлоя предупреждали, что он не такой, каким кажется ей. Она не верила им до тех пор, пока однажды не отказалась тайно бежать с ним. Весь лоск и очарование ее первого взрослого кавалера растаяли в один миг. Он хотел ее, потому что она была дочерью своей матери, а не вопреки этому. При воспоминании о жадном, голодном блеске в его глазах Ив до сих пор начинало мутить. Он порвал на ней платье и уже приготовился взять ее силой, когда вмешался дядя Джеймс. Судя по тому, что больше этот парень не проявлял своего истинного лица, наказание возымело свое действие.

С негодованием вспоминая ту ночь и все прочие случаи, когда сдержанные и внешне респектабельные мужчины смотрели на нее горящими похотливыми глазами, видя в ней ее мать, Ив продолжала искать какое-нибудь место, где могла бы пристроиться с иголкой и мотком ниток, которые позаимствовала в пустой дамской гардеробной. Робко приоткрыв показавшуюся ей подходящей дверь, она удостоверилась, что за ней не скрываются ленивые жирные охотники за приданым, и скользнула внутрь. В этой старомодной библиотеке царила атмосфера покоя, совсем маленький камин и несколько свечей отбрасывали мягкие тени. Ив придвинула подсвечник и села на жесткий старый диван у камина, чтобы сделать несколько быстрых стежков, радуясь тому, что может хоть несколько минут побыть в одиночестве. Подтянув к себе ткань, чтобы достать до порванного места, она постаралась шить как можно аккуратней, чтобы шов выглядел так, словно оборку пришила горничная, и значит, все это время Ив провела с ней.

Все, готово. Осталось только аккуратно пришить на место полоску изящного французского шнура, и она снова будет выглядеть прилично.

Однако тут Ив заподозрила, что эта комната – не самое лучшее место, чтобы прятаться. Одно из правил дяди Джеймса гласило: прежде чем войти в незнакомое помещение, нужно оценить все пути к отступлению. Она застыла на месте с замершей в воздухе иголкой. Очередной тихий звук заставил ее оглядеться по сторонам и увидеть, что в этой обшарпанной комнате имелась галерея, которую ей следовало заметить раньше. Кто-то медленно и осторожно спускался оттуда по скрытой от глаз лестнице. По спине Ив побежали мурашки.

Кто бы там ни был, она уже упустила время, чтобы скрыться от него. К тому же она не собиралась бежать назад в бальный зал с болтающимся сзади шнуром, поэтому она сжала иголку, как оружие, и понадеялась, что это сработает. Приятели лорда Дернли были слишком толсты и неуклюжи, чтобы поместиться на узкой лесенке, которую Ив заметила только теперь, когда ее глаза привыкли к полумраку. Значит, с галереи спускался кто-то более субтильный. Наконец осторожные шаги замерли, и она прищурилась, стараясь разглядеть в темноте, от кого ей придется защищаться на этот раз.

Глава 2

– Какого черта вы здесь делаете? – грубовато произнес мужской голос, и Ив замерла, глядя на застывшую в напряжении фигуру и убеждая себя, что это не порождение мрачных теней.

Незнакомец сделал шаг вперед и бесцеремонно уставился на нее. Мужчина выглядел и старым, и молодым одновременно, и она с удивлением подумала, как этому худощавому, скромно одетому джентльмену удавалось казаться таким высокомерным, словно именно он хозяин дома, а вовсе не кредиторы лорда Дернли. Его не по моде длинные волосы она не могла назвать ни каштановыми, ни золотистыми, потому что они представляли собой смешение того и другого; нос когда-то давно был сломан. От мужчины исходило ощущение сдержанной силы, не вязавшееся с его скромным костюмом. Для такой благородной леди, как Ив, в нем не могло быть ничего привлекательного, но что-то в нем все же было.

Он повернул голову, словно прислушивался, нет ли других людей, вторгнувшихся в его владения, и свеча полностью осветила его лицо. Ив увидела у него на лбу достаточно свежий шрам. Какая-то настороженность и гордость в его необычных глазах не позволили Ив ответить на его вопрос так, как ответила бы слуге благородная леди. Даже с такого расстояния и при слабом освещении эти глаза казались ей и темными, и светлыми одновременно. Он подошел чуть ближе и стал рассматривать ее, как экспонат в музее.

Перед ней стоял человек, со своими надеждам и мечтами, о которых она ничего не знала, но, когда их взгляды встретились, между ними как будто что-то вспыхнуло. У нее возникло странное чувство, что этот человек для нее важен. Но как такое могло быть? В своей убогой, затрапезной одежде он выглядел как молодой клерк и не имел ничего общего с достопочтенной мисс Уинтерли. И все же Ив почувствовала, как дрогнуло сердце, чего с ней еще никогда не случалось. Казалось, в ней зарождалось что-то огромное, во что она никогда до сих пор не верила, и оно грозило перевернуть ее мир с ног на голову. Они смотрели друг на друга, как зачарованные, хотя это было полнейшей нелепостью. Или нет? Возможно, загадочные глаза незнакомца могли заинтриговать каких-нибудь неосмотрительных юных девиц, но она Ив Уинтерли, а он всего лишь слуга, если судить по одежде и не брать в расчет его великосветские манеры, не позволявшие ей сразу поставить его на место.

– Я хотела задать вам тот же вопрос, – резко сказала она, стараясь держаться, как уверенная в себе светская дама.

– Бал ее светлости в той стороне, мисс Уинтерли, – ответил он, и Ив почувствовала, как маленькое озерцо теплоты в душе, с которой она не могла справиться, превратилось в лед. Его холодный тон заставил ее вздрогнуть. Во взгляде мужчины, брошенном на ее открытые икры и лодыжки, мелькнуло ледяное неодобрение. Он поспешил отвернуться, как будто она его оскорбила.

– Вы пользуетесь преимуществом, зная мое имя, сэр, – сухо отозвалась она.

– Картер, мэм, – неохотно представился незнакомец.

– И о чем это должно мне сказать?

– Меня прислал герцог Линейр, чтобы я просмотрел библиотеку Дернли, упаковал книги и отправил их в Линейр-Хаус или переплетчикам.

– Что ж, это хорошее собрание, а лорд Дернли в отчаянном положении, – подтвердила Ив, но потом в недоумении подумала, какой бес тянет ее сегодня за язык.