Адам Линк – Робот

Глава III. Я рискую своей… жизнью

За эти две недели произошло еще одно событие. Пожар. Мы с Томом шли по улице, когда услышали вой сирен. А затем мы увидели перед собой дым, валивший из окон десятиэтажного дома. На фоне этого зрелища даже я стал играть второстепенную роль. Люди толпились у меня под боком, смотрели на пылающее здание, почти не замечая меня.

Это было завораживающе. В спешном порядке были установлены лестницы, по которым карабкались пожарные. В охваченном огнем здании находились десятки людей, которым угрожала опасность. Почему вы, люди, вообще допускаете существование таких ловушек, я не могу понять. Когда уже казалось, что все спасены, на седьмом этаже появились два кричащих человека. Позади них клубился дым.

Толпа разразилась жутким воплем. Они были обречены, эти двое! Лестница оказалась охвачена пламенем, и ее пришлось убрать. Ни один пожарный не осмеливался сунуться в бушующий ад внутри. Были приготовлены спасательные сетки, но два кричащих голоса заглохли, и два лица исчезли из окна. Они задохнулись в дыму и потеряли сознание. Через несколько секунд их судьба была бы предрешена. . . .

Мои реакции мгновенны, как у автомата. Я отошел от Тома в сторону здания. Он ничего не замечал, глядя вверх с выражением какого-то гипнотического ужаса, так же как и вся толпа. Они стояли у меня на пути. Я должен был пройти быстро.

Я повысил голос до хриплого рыка, который был легко слышен над ревом пламени. Толпа, внезапно обратившая на меня свое внимание и так же быстро охваченная паническим страхом, что я схожу с ума, расступилась. Я бросился в дымовую завесу, окутавшую горящее здание.

Вокруг меня полыхало клокочущее пламя. Я мчался сквозь него, мое металлическое тело не знало боли и не имело легких, которые можно было бы сжечь. Но даже для моего острого механического зрения было непростой задачей разглядеть лестницу сквозь клубы черного дыма. К счастью, лестница была из огнеупорного металла. Я помчался по ней со всей скоростью и силой, на которую было способно мое механическое тело. Я достиг седьмого этажа как раз вовремя. Лестница позади меня рухнула, проплавившись насквозь. Я уже не смог бы вернуться тем путем.

Я нашел две неподвижные фигуры, юношу и девушку, на полу в их наполненной дымом комнате. Поскольку времени было мало, я грубо перекинул их по одному через плечо.

Если бы было время!

Единственный путь вел наверх, на крышу. Нужно было преодолеть еще одну завесу пламени. Собрав все свои силы, я бросился сквозь нее, стуча металлическими ногами. Одежда двух обмякших тел, которые я нес, не загорелась. Я надеялся, что их кожа не почувствовала ничего больше, чем кратковременное дуновение. Однако, как мне казалось, они уже были мертвы.

Спасение с крыши сводилось к одному единственному сомнительному шансу – перепрыгнуть на соседнее здание. Расстояние, как я автоматически определил, составляло тридцать футов. Хуже того, соседний дом находился на более высоком уровне. Мне пришлось бы прыгать на тридцать футов в длину и на пять футов вверх, неся почти триста фунтов – почти равному моему собственному весу – инертного груза. Если я не справлюсь – падение более чем на сотню футов вниз на твердый бетон внутреннего двора.

Да, мне был знаком страх. Или, по крайней мере, что-то в моем мозгу заныло при мысли о том, что там, внизу, будут лежать три изломанных тела, два из которых – человеческая плоть.

Времени на раздумья не было. Я был здесь один, и решение должен был принять я. Я сделал длинный разбег, прыжок – и добился своего.

Сказать об этом проще простого, хотя в этих словах много недосказанного. В момент прыжка я разогнул свои металлические ноги с такой силой, что каменный карниз под ними треснул. Я представлял бы собой странное зрелище, наверное, если бы кто-нибудь мог видеть – металлический Тарзан, летящий по воздуху, с двумя обездвиженными человеческими фигурами, перекинутыми через плечи. Тридцать футов в длину и пять в высоту! Только огромные силы, присущие моему моторизованному телу, сделали это возможным. И даже их предел был превышен. Я приземлился одной ногой на другой карниз и на мгновение замер на грани срыва в пропасть.

Я успел лишь подтолкнуть тела вперед, на крышу, пока моя вторая нога тщетно пыталась зацепиться. По крайней мере, они были спасены. Затем я поскользнулся и подумал, каково это – разбиться о твердый бетон в ста футах внизу. Моя когтистая ступня наткнулась на что-то – выступающий край оконной рамы. Это спасло меня. Мгновение спустя я стоял над двумя телами и смотрел на крышу, которую мы покинули. Она трещала, а из преисподней снизу вырывались языки пламени.

Я подхватил их и спустился по наружному пожарному выходу здания, положив обе жертвы во внутреннем дворе. Они дышали и стонали. Они оказались живыми. Их одежда была опалена и почернела там, где она прижималась к моим раскаленным металлическим плечам. На их лицах и руках было несколько ожогов и волдырей. Но они выживут.

Я подождал, пока мое металлическое тело полностью остынет, и вышел во двор, чтобы позвать людей. Как только я вышел на улицу, народ, нервы которого и без того были напряжены, с воплями бросился бежать от меня. Я пытался заговорить с ними, но никто не слушал.

Подбежал Том.

– Боже правый, Адам! – воскликнул он. – Где ты был?

Он схватил меня за руку и потянул к своей машине, припаркованной в нескольких кварталах отсюда.

Когда ты так внезапно зарычал и ускакал, – продолжал он, – все подумали, что ты сошел с ума. Толпа ополчилась против тебя. Поторопись. Толпа готова на все. Быстрее!

Половина толпы бросилась за нами, перенося свою слепую, бессмысленную ярость из-за пожара на меня. Я подхватил Тома на руки и помчался к нашей машине, опережая всех преследователей. Я сам повел машину, удаляясь от преследующих людей и покидая город.

Только когда мы проехали несколько миль и погони не было видно, Том успокоился и посмотрел на меня. Он окинул взглядом мое тело, его глаза вдруг расширились и стали полными понимания.

– Адам! Эти пятна копоти – ты выглядишь так, будто побывал в огне!

Я рассказал свою историю. Том некоторое время сидел молча, просто глядя на меня.

– Ты рисковал своей жизнью! – пробормотал он наконец. – И никто не видел, как ты это сделал?

– Никто, – сказал я ему.

– Какая ирония! – со стоном сказал Том. – Если бы был хоть один свидетель, эта история сделала бы тебя героем. Теперь же тебе никогда не поверят. Спасенная пара, скорее всего, будет считать, что они сами как-то спаслись. И я просто боюсь… – продолжил он откровенно, голос его стал чуть глуше. – Я уже не так уверен в вашей победе, как вначале. Общественное мнение – а это значит и мнение присяжных – с самого начала настроено против вас. Адам, мы можем проиграть!

Суд состоялся на следующий день.

В тот вечер я заметил, как переменился мой молодой друг. До этого момента он был полон энтузиазма, ликовал, воспринимая беспрецедентную защиту металлического интеллекта как уникальный шанс помериться силами с неповоротливым механизмом закона. Теперь же, по мере приближения часа, он начинал испытывать беспокойство и подавленность.

Позже зашел мужчина, старый знакомый адвоката Тома. Я не должен был слышать, поскольку находился в соседней комнате и читал, но мои микрофонные мембраны чрезвычайно чувствительны к звукам. За закрытой дверью я услышал, как пожилой мужчина сказал:

– Том, как друг твоего покойного отца и ради твоего же блага я должен посоветовать тебе отказаться от этого абсурдного дела. Возможно, робот разумен и невиновен в преступлении, в котором его обвиняют. Но вы никогда не сможете этого доказать. Вы потерпите поражение, если мое профессиональное мнение хоть что-то для вас значит. Ваша профессиональная карьера будет разрушена. Вы погубите себя, Том! Стоит ли робот – простое механическое устройство – таких жертв?

Последние слова прозвучали с оттенком презрения, но ответ Тома последовал быстро, хотя и негромко.

– Да! И я пойду на это!

Другой мужчина ушел, осознав полную решимость Тома.

Глава IV. Защита моей жизни

Сегодня день суда.

Я не буду вдаваться в подробности. Об этом событии и так много написано. Я изложу свои собственные впечатления, мысли, наблюдения. Рано утром меня передали под стражу в суд. Первый день судебного процесса начался в полдень, при огромном стечении публики.

Я, Адам Линк, был обвиняемым. Томас Линк был моим защитником. Обвинителем выступал самый известный городской прокурор, которого вызвал шериф Барклай, решивший избавить округ от «опасной угрозы». Присяжными были двенадцать обычных горожан. Все они неотрывно смотрели на меня глазами, в которых не было ни сочувствия, ни понимания – только враждебный страх и беспричинная ненависть.

Во всем зале суда только один человек был на моей стороне – сам Том. Хотя нет, двое. Там был и репортер, который был моим газетным защитником. Он сидел в ложе для прессы и приветственно помахал мне рукой, на что я в свою очередь ответил. Было еще несколько репортеров из крупных городов, которые явно смотрели на все это как на мистификацию в комической опере или грандиозный рекламный трюк.

Из всех человеческих институтов, с которыми я сталкивался, ваши судебные процессы вызывают у меня наибольшее недоумение. Это кажется бесконечной чередой вопросов, увиливаний и полуправд. Это похоже на продирание сквозь джунгли, о которых я читал, и постоянное хождение по кругу.

Обвинение неспешно принялось возлагать вину за убийство доктора Линка на меня, используя косвенные улики. Чтобы подкрепить свои обвинения, прокурор вызвал меня на свидетельское кресло. Все присутствующие напряженно замерли, и в зале воцарилась полная тишина. Им предстояло услышать речь якобы разумного творения из минеральной материи. Полагаю, не так-то просто в это было поверить.

– Адам Линк, вы – машина? Вы обладаете большой силой? – спросил прокурор.

– Да, на оба вопроса, – ответил я.

– Вы можете убить любого человека своими металлическими руками?

– Да.

– Вы могли бы, по сути, убить дюжину человек десятком ударов?

– Да.

Прокурор сыпал вопросами как из пулемета. Я отвечал быстро, как и обычно. Том беспомощно смотрел на меня, не имея возможности возразить. Я знал, чего он от меня хочет – уклонения, недомолвок. Но я – машина. Я не научился подавлять правду. Кроме того, я давал клятву говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Вы можете догадаться, как все было дальше. Прокурор подвел меня к рассказу о смерти моего создателя, задавая наводящие вопросы, которые постоянно подчеркивали мою грубую силу.

Том вспотел, когда допрашивал меня. Он же, в свою очередь, пытался доказать, что я обладаю человеческим интеллектом и мышлением. Он приводил цитаты из писем своего дяди, касающихся меня. Он попросил профессоров-добровольцев из городского колледжа задать мне вопросы научного характера. Думаю, я поразил их, поскольку прочел обширную личную библиотеку доктора Линка от начала до конца. Моя фотографическая память давала ответы на вопросы по биологии, физике, химии, астрономии и так далее. Я складывал, умножал или извлекал кубические корни из любых наборов сложных чисел мгновенно. Часто им приходилось проверять это в течение долгих минут, используя бумагу и карандаш. Электроны движутся со скоростью света. Электроны движут моим мозгом.

Том сиял от недолгого триумфа. Воздух в зале неуловимо изменился. Появилось уважение ко мне, если не сказать больше. Затем прокурор воспользовался удобным случаем. Он великодушно признал мой интеллект, но как же моя душа?

Процесс быстро превратился в нечто более значительное, чем просто смерть одного человека. Уже на второй день – ночь я провел в ненавистной тюрьме – встал острый вопрос.

Можно ли позволить мне, разумному, но чужеродному существу, жить и существовать в мире людей?

Два фрагмента бесконечного процесса четко запечатлелись в моей памяти. Во-первых, наиболее яркий ораторский прием прокурора, когда он воскликнул:

– Адам Линк, как мы вынуждены его называть, – это существо без души. В его холодном металлическом теле нет ни искры человеческих чувств. Ему неведомы такие чувства, как доброта, сочувствие, милосердие. Если однажды ему дадут место в человеческом обществе, он будет убивать и уничтожать. У него нет права на жизнь. В нашей цивилизации нет места вещам, которые глумятся над человеческим телом и его божественным интеллектом. Вы, члены жюри, помните, что ваше решение создаст прецедент. Это серьезная ответственность. Наука, давно предрекавшая это, наконец создала разумного робота. И посмотрите, во что он сразу превратился – в убийцу! Франкенштейн!

Франкенштейн! Снова эта отвратительная, извращенная аллюзия! Одно это слово в народном сознании является заблуждением, ибо чудовище Франкенштейна было доведено людьми до отчаяния.

Прокурор обвиняюще указал на меня пальцем. Все присутствующие немного притихли, увидев меня в представленном им свете.

Заключительная речь Тома была красноречивой, но бесполезной.

– Адам Линк – человек во всем, кроме тела. Его тело – машина, а машины служат человечеству. Разум Адама Линка мыслит так же, как и мы, возможно, даже в большей степени. Господа присяжные, если вы признаете подсудимого виновным, вы отправляете на смерть невиновного человека!

Я посмотрел на присяжных, на зрителей, на работников суда. Том разговаривал с глухой стеной. Я искал хоть один лучик сочувствия, понимания, но не находил. Да, есть один – репортер, который отважился высказать свое мнение. Но он был лишь одним из сотен, стоящих передо мной. В тот момент я почувствовал бездонное отчаяние. Однажды я уже испытывал подобное – смотрел на мертвое тело доктора Линка и понимал, что должен встретить будущее без его дружеского участия и руководства.

Присяжные вышли, чтобы решить мою судьбу.

Заседание суда было отложено, и меня под охраной отправили в тюремную камеру, чтобы дождаться отзыва. Дорога вела вокруг здания суда, к расположенному по соседству зданию тюрьмы. На улице собралась толпа, не сумевшая попасть в суд. Том шел рядом со мной, удрученный и потерявший надежду.

Внезапно он зашептал мне на ухо.

– Я подвел тебя, Адам! Мы проиграли, я знаю. Адам, – он огляделся по сторонам, – беги отсюда, сейчас же! Это твой последний шанс. Возможно, ты сможешь где-нибудь спрятаться и найдешь способ выживания. Беги, Адам!

Он толкнул меня. Думаю, он был совершенно не в себе от напряжения последних нескольких дней. Я схватил его за плечо и прижал к себе.

– Нет, Том! – сказал я. – В твоем мире нет места для меня. Я приму…

И тут я внезапно рванулся прочь. Боюсь, я сбил двух сопровождавших меня полицейских. Я успел пройти ярдов двадцать, прежде чем раздавшийся неподалеку вздох толпы показал, что они увидели то же, что и я.

Я увидел и осознал за несколько секунд до остальных надвигающуюся трагедию на улице. Маленький мальчик на роликовых коньках потерял равновесие. Я заметил первый же изгиб его маленького тела, который подсказал мне, что он может упасть. И машину. Она ехала по улице с изрядной скоростью. Ее водитель беспечно разглядывал толпу на тротуаре.

Все, что связано с расстояниями, мерами и числами, мгновенно интегрируется в моем мозгу, который сам по себе является математическим инструментом. Я не могу объяснить это более простыми словами. Я знал, что мальчик на роликовых коньках растянется прямо перед машиной. Я знал, что водитель, с его медлительными человеческими рефлексами, воспримет это и затормозит с опозданием на несколько секунд. Я даже знал, что правое переднее колесо пройдет над грудью ребенка, и машина проедет еще от 3 до 5 футов, прежде чем остановится. Мальчик был бы мертв.

Доля секунды, чтобы все это зафиксировать. Еще несколько секунд бега со скоростью, недоступной человеку. А потом я оказался перед раскинувшимся мальчиком, между ним и несущейся машиной. Не было времени, чтобы схватить его своими жесткими металлическими руками, не нанеся ему ужасных синяков. Но машину можно было остановить!

Я пригнулся под нужным углом, правое плечо вперед, присел. Раздался громкий удар металла о металл. Радиатор машины ударил меня в плечо, как я и планировал. На мгновение это был поединок машины с машиной, где на кону стояла жизнь человека. Машина, обладая большим весом, отбросила меня назад на пять футов – шесть – семь – десять! Мои ноги – пластины из прочного металла – впились в асфальт мостовой, выкопав две глубокие борозды.

Затем машина остановилась, ее двигатель заглох с придушенным вздохом. Мои пятки замерли в пяти дюймах от тела упавшего ребенка. Достаточно близко. Я поздравил себя. Я рассчитывал на семь дюймов.

Потом я выпрямился, правая рука, как я и ожидал, бестолково болталась. Моя правая плечевая пластина представляла собой смятую массу. На тяжелой лобовой пластине моей груди была видна истертая вмятина глубиной в пять дюймов. Еще полдюйма – и я вместе с ребенком стал бы беззащитной жертвой несущегося автомобиля. Но я предусмотрел и эту пятидюймовую вмятину, когда фиксировал свое тело в нужном положении перед ударом.

Когда я огляделся вокруг, казалось, что над местом происшествия повисла мертвая тишина. Никто не двигался. Сотни пар глаз смотрели на меня, словно в трансе. Маленький мальчик на роликовых коньках с трудом поднялся на ноги, хныча от испуга – в основном от того, что увидел меня. Затем к нему из толпы бросилась женщина и взяла его на руки.

В этот момент из зала суда поспешил судебный чиновник, велев полицейскому охраннику вернуть заключенного. Присяжные уже вынесли свой вердикт за несколько минут.

Вернувшись в зал суда, старшина присяжных встал. Все знали, каким будет вердикт:

– Мы, присяжные, признаем подсудимого виновным в убийстве доктора Линка первой степени!

Том печально посмотрел на меня. В толпе воцарилась тишина. Все взгляды были устремлены на меня, гадая, что сделает или скажет машина с разумом. Я ничего не сделал и не сказал. Я сказал Тому, что приму свою судьбу.

Судья огласил приговор: "Смерть на электрическом стуле, через три дня". Электричество выжжет мой мозг, несомненно, так же легко, как и человеческий.

Я пишу это сейчас, в своей камере.

Тяжелые цепи, которые даже я не могу разорвать, приковывают меня к стене. В них нет необходимости. Я бы и не пытался сбежать. Я не хотел бы жить в мире, которому я не нужен.

Одна вещь приносит мне удовлетворение, иначе я ушел бы со сцены с глубоким сожалением. Том посетил меня час назад в сопровождении серьезного, уважаемого человека. Он один из величайших юристов мира. Видя, что Том блестяще справился с судебным процессом, вопреки непреодолимым препятствиям, он предложил Тому должность в своей конторе. Таким образом, будущее Тома не оказалось загубленным из-за его бескорыстного вклада в мое безнадежное дело.

Я также должен упомянуть о визите молодого репортера, о котором я уже неоднократно упоминал. Я даже не знаю его имени. Но он сказал мне, что убежден в том, что в очередной раз стал свидетелем того, как правосудие пошло наперекосяк. Напоследок он сделал жест, который, как я понимаю, имеет огромное значение. Он пожал мне руку. Слезы мне чужды, но что-то затуманило мое зрение, когда он уходил.

В каком-то смысле это забавно, ведь это последнее, что я должен написать. Я рассказал им, что все очень просто. Им достаточно повернуть главный выключатель на моей груди и раздробить мое неживое тело. Но они настаивают на электрическом стуле. Таков закон. Я дам им полное удовлетворение.

Думаю, будет лучше, если я уйду в небытие, из которого доктор Линк вызвал меня семь месяцев назад. Мое короткое пребывание в этом мире по большей части было сплошным недоразумением. Я никогда не смогу ни понять, ни быть понятым.

Одна любопытная мысль. Кем я останусь в истории – монстром или человеком?

Адам Линк в бизнесе