- -
- 100%
- +
© Эмануил Бланк, 2021
ISBN 978-5-0053-4070-2 (т. 3)
ISBN 978-5-0053-2542-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
МАЛЕНЬКИЙ БУНТ…
Серебринский был старше меня на год. Однако жизненного опыта, по сравнению со мною, было хоть отбавляй. По крайней мере, в свои полные восемнадцать, смотрелся он гораздо более взрослым.
Пышная шевелюра, пронзительный взгляд с прищуром, уверенная речь с лёгким одесско-еврейским пришепётыванием. Казалось, что Сашка знает обо всем что-то такое, о чем другие и не догадываются.
Первое время, с ним многие советовались. Особенно девчонки нашего первого курса.
Съёмную комнату, для нас двоих, нашёл мой отец. Она располагалась на Рышкановке, в добротной типовой многоэтажке. Папа долго и, конечно, бесполезно торговался по цене со старой хозяйкой.
Та была еврейкой крутого замеса, и пятьдесят рублей, ввиду слабой коммерческой подготовки таких учителей, как мой отец, и к переговорам, и всяким другим хитросплетениям, вот-вот, вместо желанной скидки, грозили превратиться, наоборот, ещё в более крупную сумму.
Будущая хозяйка так увлеклась перечислением всех преимуществ проживания именно у неё, что было хорошо видно, к чему идёт все дело. В ответ на стенания и вопли, что ей нужно будет ещё отдельно приплачивать ещё и за пригляд за молодыми, да неопытными еврейскими юношами, мой папа внезапно потух и растерянно замолчал. Всем стало понятно, что цена за комнату, вот-вот, прямо сейчас, резко поползёт вверх. Но Сашка блестяще выкрутился.
Очень вовремя и решительно, заявил, что с первоначальной оплатой, он был согласен, ещё давным-давно, и только поэтому, самолично, Сашка проделал неблизкий путь на Рышкановку.
– При этом, – он поднял палец вверх, – я потратил целых пять копеек на автобус и ещё четыре – на троллейбус. А строгий присмотр, и за мною, – он снисходительно указал в мою сторону, – и за собой, я осуществлю самолично
Затем Сашка быстро вложил хозяйке в ладошку добрый лиловый советский четвертак. Рука жадной мегеры мгновенно дрогнула, судорожно сжалась и быстро положила деньги в карман старого халата. Ожесточенный торг мигом превратился в почетную ничью. Отец поспешил вручить и деньги от нашей стороны. Потом папа очень споро засобирался в Тирасполь. Надо было ещё успеть на вечерний дизель.
Сашка, казалось, знал всех, из ста двадцати пяти, наших однокурсников. Когда он с ними успел перезнакомиться, ума не приложу. А я, поначалу, с трудом и долго запоминал даже одну нашу первую группу.
Жизнь на квартире, вдалеке от института, куда по утрам приходилось добираться в переполненных автобусах с пересадками, первые насыщенные постановочные лекции, неналаженность быта – все это вызывало тяжелые, но неизбежные трудности адаптации. Мама, бабушка Рива, Роза, оставшиеся в Тирасполе. Где Ваша забота, завтраки, обеды и ужины, которые, каюсь, не ценил и критиковал?
После милой родной одиннадцатой Тираспольской средней школы, дорогих одноклассников и учителей, я получил довольно равнодушное, грубоватое и более старшее окружение институтского контингента. Кроме того, первые недели, наши преподаватели только и делали, что угрожали всем и вся непрерывными карами. Почти на каждой лекции.
Несдача зачетов и экзаменов, потеря стипендии – вот все, что, по их мнению, ожидало большинство из нас. Из нотаций неизбежно вытекало, что, вместо положенной беспрерывной зубрежки, мы будем обязательно увлекаться любовью, картами, выпивкой, танцами и прочими непотребными радостями студенческого бытия.
К ужасу круглого отличника и будущего Нобелевского лауреата, коими я планировал вскорости стать, Сашка собрался сразу же освоить именно тот чёрный список. Причем, во всей своей низменной и греховной полноте.
– Если бы я хорошо учился в школе…, – Сашка включил эту магнитофонную запись Жванецкого специально для меня. Старенький ленточный магнитофон сипел, трещал, кряхтел, но донёс истину, – Если бы я хорошо учился, я бы с отличием закончил институт, защитил кандидатскую, затем, докторскую диссертации, стал бы профессором… А вот потом! Потом бы я пил, гулял с женщинами, играл в карты… Что я делаю прямо сейчас, и без всякого напряжения…
– Милик, немедленно бросай свою зубрежку!, – вкрадчиво произнес мой личный Мефистофель из небольшого городка Сороки, что на самом севере Молдавии.– Видишь, сам Жванецкий советует. Пойдём-ка, лучше, на свидание! Я тут, с двумя такими конфетками договорился. Пердильники, буфера! Закачаешься. Так что, давай-давай, а то мне одному, будет неудобно
Сашка быстро установил все мои слабости – гиперответственность и прочие интеллигентские штучки. В столовках он непременно становился впереди меня.
Его небрежно-уверенный жест у кассы, в мою сторону. И вот. Я, снова и снова, безропотно платил за него и за себя. Стипендии на еду, при таком своеобразном раскладе, хватало едва. Но мне было стыдно перечить, и я платил. Правда, не скрою. Весь первый учебный год, я упорно готовился и настраивал себя на самый настоящий бунт. Наконец, свершилось.
В тот майский погожий денек, Сашка, как обычно, пристроился с подносом впереди, а я, в соответствии с тщательно разработанным планом, пошёл в туалет. Подождал там минут пять, достаточных, чтобы приятель прошел по очереди приличное расстояние, и вернулся обратно. Однако, не тут то было. Сашка спокойненько стоял там, где его и оставили – у самого истока очереди.
– Вдвоём же веселее, – простодушно сказал он
– Он заплатит!, – неожиданно заявил я у кассы, покраснев как рак, но указав кассиру на Сашку, стоящего впереди
– Это он шутит, – кивая в мою сторону, нахмурился приятель
– Нет. Не шучу, – решительно огрызнулся я
– Ой-Вэй! Куда это мир катится?, – разобиженный до глубины души, Сашка отдал кассиру мятый рубль только за себя.– По твоей милости, останусь, теперь, без сигарет
Моим возмутительным демаршем он ещё пытался, было, поделиться с сокурсниками, девчонками, но сочувствия не нашел. К тому времени, я уже был круглым отличником, многим помогал и до Нобелевки, по всему было видно, оставалось, всего ничего.
Приезжая на выходные из Кишинева в Тирасполь, я, с тех самых пор, молча, благодарно и, постоянно нахваливая, съедал все, что приготовили мои близкие…
ПЯТЬ ЛЕТ, ДО РАЗВАЛА…
В ту пору, на Кишиневских улицах вовсю буйствовал май восемьдесят шестого. Дела мои шли отлично. Скоро отпуск в тридцать шесть рабочих дней. Да ещё куча отгулов. И первое августа – день рождения, не за горами. Исполнится тридцать один. Пора-пора, в докторантуру. Материалу на славном Биотроне накоплено на несколько крутых диссертаций.
За пять лет, прошедших после защиты кандидатской и успешной работы в Академии Наук, был накоплен солидный багаж изобретений и научных работ. Последовала очередная весомая прибавка в зарплате. Жизнь казалась сладкой, веселой и бесконечной. Более того, меня выдвинули на должность главного научного сотрудника. В табели о рангах этого прежде не было. Статус и зарплата грозили, снова, быстро рвануть вверх.
Для меня, в одночасье, распахнулись двери престижных конференций и симпозиумов. От канадского Торонто и венгерского Будапешта, до заснеженных вершин армянского Цахкадзора, зеленых проспектов гостеприимного солнечного Киева и подмосковного Звенигорода, спрятавшегося в густых хвойных лесах. Везде меня ждали друзья, единомышленники, поклонники интересных дискуссий, бардовский песен и интеллектуальной вольницы.
По коридору нашего новенького Института экологической генетики и легендарного Биотрона весело проносились, сновали и щебетали смешливые симпатичные лаборантки. Большинство в коротких белых и очень интересных халатиках. Рассекая воздух, пролетали серьезные старшие специалисты и младшие научные сотрудники.
Молодые руководители творческих групп, еле сдерживаясь, старались, для солидности, передвигаться, как можно медленнее и посолиднее. Но это получалось плохо. Молодежь, то и дело, срывалась в аллюр, часто и нервно поправляя непокорные галстуки.
Скушноватые и бледные заведующие лабораториями, престарелые и желчные руководители отделов, согнувшись под грузом персональной ответственности и первых болячек, нервно перешептывались в приемной Директора.
Значит, Сан Саныч, грозный Директор и Президент Академии Наук, был уже на месте. Из его кабинета доносился громкий и сердитый голос. Через минуту, из двери, пулями, как из двустволки, вылетели красный Маслоброд и вспотевший профессор Лысиков.
– Немедленно отключить Ваши чертовы датчики и доложить, – летело им вслед
На календаре красовалось 3 мая. Ещё тридцатого апреля, накануне первомайских праздников, по меддугородке позвонил Мишка Мокану – мой старинный приятель и помощник по лаборатории.
Я командирнул его на Киевскую овощную фабрику – один из крупнейших тепличных комбинатов Союза. Там согласились сотрудничать и внедрить несколько наших изобретений. Больших денег это взаимодействие не обещало. Но приличное количество очков для соцсоревнования, уверен, были уже в кармане. Кроме того, в Киеве, как известно, водились одноименные вкусные торты. Для майских праздников и застолий, продолжавшихся, с небольшими перерывами, аж до десятого мая, это имело большое значение.
– У них что-то случилось!, – голос Мишки срывался и был крайне взволнован, – на вокзале в Киеве паника. Никаких билетов. Не достать ни в каком направлении. Говорят, рвануло на какой-то атомной станции. Все боятся радиации и массово вывозят детей. Что делать?
– Быстрее выбирайся. Мигом. Мне ещё импотентов в нашем отделе не хватало. Переплати проводникам, обещай, делай, что хочешь. Только выбирайся
– Все понял. Постараюсь выбраться. Кстати, завтра Первое мая. Если доеду, на демонстрацию выходить?
– Как получится, Мишка. Но выпивка, сам знаешь, ждёт тебя неподалеку от церкви. Рядом с главным корпусом нашей Академии Наук. У нашего славного панно «Слава КПСС», которым буду управлять лично
Как обычно, перед демонстрацией, я успел сгонять в Ботанический Сад и забрать у коллег десять литров фирменной настойки на целебных травах. Все это добро было аккуратно заправлено в канистру. Та, в свою очередь, была бережно вмонтирована в «Славу КПСС» – нашу многоколесную и многофункциональную идеологическую тачку. Ее мы выкатывали два раза в год. На ноябрьские и майские праздники. Крепкая огненная вода плескалась там всегда.
– Смотри, кран не забудь, – напомнил Мишка
В прошлый раз, на демонстрацию седьмого ноября, я умудрился забыть старый, видавший виды, вентиль. Благо, жили совсем недалеко от места сбора, в маленькой квартирке, у самого пересечения улиц Котовского и Искры.
Двадцать минут отчаянного бега, и я успел вернулся к своей ненаглядной «Славе КПСС». Подлетел к передвижному транспаранту, как раз, в тот самый момент, когда к нему подходила толпа главных академиков. Как обычно, все выпили, рассмеялись и разошлись возглавлять колонны Академии Наук и всяческих институтов.
И в этот раз, после многократного чокания с академиками, у источника радости и веселья собрались все друзья-товарищи. Тут уж хлебнули. Заправились от души. Сорокоградусная настойка на нескольких десятках целебных трав немедленно вернула силы и вдохнула отчаянный комсомольский задор.
В наших кровеносных сосудах вовсю разгулялась та особая, плакатно-партийная, слава КПСС, написанная на нашем панно и замешанная в экзотический хмельной коктейль, насыщенный экстрактами натуральных компонентов. Когда волна опьянения зашкаливала, и растительно-идеологический контент переливал через край, мы проходя по площади и срывая голос, остервенело орали, – Слава КПСС, Слава, Слава, Слава…
Мишке Мокану, все же успевшему вернуться из зоны радиационного неблагополучия, к самому началу демонстрации, досталось несколько штрафных рюмок. После аспирантских экспериментов с изотопами в лаборатории биофизики, у незабвенного Алика Земшмана, я успел усвоить важную истину. Чем больше алкоголя, твердили опытные аксакалы, тем меньше вреда от радиоактивности.
Поэтому Мишку нагрузили по полной. Несмотря на это, уже с трудом передвигаясь, он помог оттаранить на склад нелегкую конструкцию. Остатки ценного алкоголя мы слили из «Славы КПСС», прямо в литровую банку и двинулись по празднично-пьяному Кишиневу. Улицы города, казалось, тоже немного пошатывало. И были они, как на полотнах знаменитых импрессионистов, слегка размыты.
К вечеру, я укатил в родной Тирасполь. Весь последующий день, провёл на природе. Борис – мой заводной дядюшка, захватил меня прямо в Тираспольской квартире и, вместе со своей дочерью Мариной, Борей и маленьким Димкой, отвёз на шашлыки в район, где находились их пчелиные улья.
Мы ничего не подозревали, да и подумать не могли, что прохладный северный ветер, задувший из Чернобыльских просторов прямо в нашу сторону, способен донести такое количество радиоактивных частиц.
Следующим утром, я слегка опаздывал на работу. Вернулись мы в Кишинев только заполночь. Утром, отвёз Вику в садик, в район Ботаники и на всех парах помчался в сторону института.
На сегодня, был намечен обширный эксперимент. И Надя с Ниной – мои прекрасные помощницы, вполне, могли огорчиться и надавать по шее. В шутку, конечно. До полудня, надо было, кровь из носу, засеять семенами сахарной свеклы, как минимум, триста чашек Петри. По сто семян в каждую. Из тридцати тысяч штук, предстояло обработать биорегуляторами не менее двух третей. Вообщем, надо было бежать.
И я ускорился. Нёсся к Институту, через небольшое опытное поле с посевами кукурузы. Бежал как угорелый. Услышав знакомое потрескивание, чертыхнулся и свернул с тропинки.
– Вот обормоты!, – Сколько раз твердил Лысикову – нашему гипер-активному профессору, что устанавливать гамма-излучатель в открытом поле, мягко говоря, нехорошо
– Эмануил! Будь человеком. Чего выступаешь? Ведь установили таблички со знаком радиоактивность. Кроме того, если увидим кого, сразу отгонять бросимся
– А если дети?, – я взял со старика слово, что-то больше, ни-ни.
Вот и сейчас! Задержусь ещё на пять минут, но выскажу все, что о них думаю! – Я ворвался в лабораторию биофизики, находившуюся на первом этаже. Но там никого не было. По старой привычке, включил пару датчиков фоновой радиоактивности.
У Алика Земшмана, в лаборатории биофизики, я привык регулярно проверять фон радиации. Дисциплина там была железной. Особенно, после того, как Филипп – главный методист и мой помощник в экспериментах с изотопами, оскандалился. Погорел по-крупному. После поливки яблонь большим количеством питательного раствора с радиоактивными метками, он умудрился забыть рабочий халат. Жутко загрязнённый радиоактивностью, халат был заброшен внутрь старенького дивана. «Разбор полетов», под руководством разгневанного Земшмана, был знатным.
Но то, что я увидел на приборах, в лаборатории Маслоброда, казалось фантастическим.
Вместо обычных 50—60 импульсов в минуту, значения удесятерились. За пару минут, я вычислил профессора Лысикова, который руководил отделом, где применялись разные облучатели. Поймал его у мужского туалета и молча подвел по направлению к датчикам.
– Ваша работа? – жестко спросил я
– Ради Б-га, молчи!, – Лысиков поднёс палец к губам, взял один из счетчиков и вывел меня в коридор. Я не верил своим глазам – Показания удвоились. Мои глаза, думаю, расширились от ужаса. Профессор молча устремился дальше и вышел с прибором на свежий воздух, увлекая меня за собою. Снаружи, на парковке, перед институтом, показания были ещё выше. В разы!
– Не косись на меня так, Эмануил. Мы не причём. У нас в поле только слабые источники гамма – излучения. Очень малой мощности. Они не могут, доже приблизительно, дать то, что мы сейчас видим! Это какая-то катастрофа. Светопреставлением попахивает.
Со всех ног, я кинулся на четвёртый этаж, к своим помощницам.
– Немедленно закрыть окна и форточки! Предупредите всех, чтобы забрали детей. Из ясельки, детских садов и школ. Руки мыть, плюс, обувь и головы. Самое страшное, что мы не могли знать, даже представить себе, какие типы загрязнения витали тогда в атмосфере. В чем была их корневая причина? Может, началась вселенская катастрофа?
Работавшую в соседней лаборатории жену, немедленно послал в детский сад, за дочерью. Наказал, закрыться дома и на улицу не выходить
Через пару дней, по ТВ, наконец, рассказали о Чернобыле. Правда, поведали только самую общую информацию. Больше говорили о героизме спасателей и первых жертвах. По всему Кишиневу мыли здания. Использовали брандсбойты. Врачам приказали ставить диагнозы только «острые респираторные заболевания». Многим, у кого были проблемы со щитовидкой, стало плохо. Сказывался радиоактивный изотоп йода, которого нанесло видимо-невидимо. Что ещё сказать? Одно слово – Катастрофа.
– Кто дал Вам право распространять паникёрские слухи?, – неожиданно строго спросила с меня Зам Директора по науке. Пишите объяснительную!, – затем продолжила, распаляясь все больше и больше,
– Какие-такие показания счетчиков? Какие датчики? Вы что? С ума посходили? Эти данные никуда давать нельзя! У этих Лысиковых с Маслобродами, все неисправно и давно вышло из строя. Кстати, те приборы изъяли и уже сдали в ремонт
– Не нравится?, – распалился я, – Никуда данные не посылайте. Писать объяснительную, что распространял ложную информацию, я не хочу и не буду
– Напрасно-напрасно, отказываетесь. Поверьте, теперь, плакала Ваша будущая престижная должность. Паникеры нам не нужны
Оскорбившись, я ушел в длительный отпуск.
То лето было жарким. Многих направили в Чернобыль, на спасательные работы. Ликвидаторы получили массу болячек. Однако, без этих героев, Катастрофа могла стать значительно более ужасной.
Через восемь лет, в израильском Нетивоте, куда мы переехали, нашими соседями стали многие иммигранты из Белоруссии, попавшие под первые радиоактивные облака, из зоны аварии. У большого количества детей мы на шеях увидели шрамы от операций на шитовидке. Многие из тех ребят, кого мы знали, умерли от онкологии. Уходили молодыми. Даже через десять-пятнадцать лет, после аварии.
Через четыре месяца после Чернобыля, пришёл август. Ужасной ночью затонул теплоход Нахимов. Большое количество жертв.
Грозные признаки развала большой страны были налицо. Тогда они напрягли, огорчили, конечно, но в уныние не повергли. Казалось, что все ещё утрясется.
Националисты всех мастей и калибров поднимут свою фашистскую змеиную голову только через пару лет.
Из ТВ, тогда, ещё неслись многочисленные оптимистические слова, слова, слова. Потоки информации о грядущей Перестройке всего и вся, о какой-то загадочной демократии, которая, почище Коммунизма, принесёт процветание и счастье. Много болтали о неправильности Китайской модели развития и о том, что у нас должен быть свой путь.
До развала, Советскому Союзу оставалось всего пять лет…
ОЧЕНЬ КУСАТЬ ХОЦЦА…
В мои студенческие времена, когда легкое или сильное чувство голода, постоянно присутствовали в повестках дня и ночи, долго циркулировал анекдотец о соревновании на выносливость.
Собрались, как водится, русский, американец, англичанин и чукча. Каждого поселили в отдельный гостиничный номер. Но стоило, потеряв терпение от желания поесть, набить желудок съестным, сдаться и позвонить, то любое из самых заманчивых блюд, тут же, оказывалось на столе.
Однако соревнование, при этом, увы, считалось уже проигранным, а сам участник, немедленно выбывал из престижного конкурса. Зато победившему, на месте, немедленно, вручался вожделенный, полновесный миллион долларов.
Англичанин сдался всего через сутки, американец – через трое, русский, естественно, выдержал аж тридцать суток, плюс ещё три дня и три ночи.
Однако, все же, победил чукча. Когда к нему, на тридцать четвёртый день голодовки, пришла высокая комиссия, чтобы заявить о чистой победе, он сидел у аппарата и голосил, вернее, только сипел, – Телефона, телефона! Очень кусать хоцца…
Сегодня, наступило время многочисленных и разнообразных приложений к мобильным устройствам. Они начисто смели всю устаревшую, потрескавшуюся штукатурку с добрых старых домашних интернет-страниц и простых наборов кричащих телефонных контактов
Число лайков и скачиваний зашкаливает и, давным-давно, уж целых лет пять, как стало намного важнее всех иных качеств и свойств. А приложение Siri (Сири), к тому же, вполне может быстренько исполнить голосовую просьбу не только представителя малых народностей, как в том добром старом анекдоте, но и хотелку любого недоучки, не умеющего, ни писать, ни читать.
Количество таких питекантропов, да простят меня разнообразные защитники прав, думаю, будет только увеличиваться.
А что? Привёл же калькулятор к резкому сокращению поголовья «умников», умевших, в далеком прошлом, подсчитать в уме не только бюджеты больших и малых бизнесов, но и результаты продолжительных преферансовых баталий?
«Пулька, Гора, Вист», – где Вы, о великие Мастера, умевшие не только с легкостью рассчитать все в уме, но и недрогнувшей рукой, не пролив ни единой капли, разлить «поллитру», на любое число присутствовавших?
– Дед, а дед! Давай, закажем в офис чего-нибудь эдакого. Вкусненького. Может, суши? Или плов, например?
– А сколько времени займет?, – подозрительно поинтересовался я. Этот вопрос, не так давно, приобрёл для меня почти такое же значение, как Гамлетовски-Шекспировское, – «Жить или не жить?»
В прошлый раз, глотая слюну и изнывая от разноцветных видений заказанных блюд, пришлось прождать не меньше двух часов! Каждые четверть часа, нам звонили и ласковым женским голоском, изнывавшим от любви и нежности, просили подождать. – Ну ещё. Еще, чуть-чуть!
Обещали, ведь, заразы, всего минут за двадцать. А голод, он, не тетка, как ни крути. Особенно, если напряженный рабочий день, давным-давно, неумолимо катится к закату.
Снова и снова, пришлось зачерпывать из большого офисно-конфетного хранилища горсти «Мишек на севере», «Красных Шапочек» и прочих быстрых углеводов. А чувство вины перед своим здоровьем, сами понимаете, пухло прямо на глазах.
Расширялось оно вместе с показаниями виртуальных весов, неумолимо щёлкавших в мозгу, измученном падением уровня сахара и ростом агрессии, вынуждавших ещё моих недавних предков покидать свои тёплые уютные пещеры и, выпучив глаза, бросаться с копьями на бедных мамонтов.
– Ладно! Давай, дед, ещё одно приложение придумаем для мобильных, и по домам! Там бабушка уже давно сообразила чего-нибудь вкусненького, – мечтательно предположил Гай – мой средний внук, недавно вернувшийся с военной службы и пребывавший, как и все его одногодки, в постоянно голодном состоянии
– А что? Что, если стоматологические кабинеты объединим, например, в сеть? Тогда хозяева помещений смогут выставлять свободные оборудованные пространства, хоть, на ночь, хоть – на неделю?, – предложил я, изнывая от первобытного голода и думая, о том, как бы побыстрее выйти из офисной пещеры, и двинуться, наконец, в сторону ужина
– Хорошо! Получится, что пациент, страдающий от острой зубовной боли, сможет на старте и карте увидеть ближайший к себе кабинет, а врач, который свободен и находится неподалёку, в шаговой доступности, прибежит, обслужит и получит долю от оплаты?, – подытожил Поль – мой сын, обладающий редкой способностью мгновенно подключиться, развить любые новые идеи и накидать новые, – Все! Записываю. Интересная мысль.
– Печатай ещё одну идею! На этот раз, супер-гениальную! – голод, таки, как говорят одесситы, сделал своё чёрное дело. Мне ярко представилась иная шаговая доступность. На карте мобильного, словно многочисленные звёздочки, вдруг, засияли лампочки обычных московских, новосибирских или одесских квартир и ласковых, заботливых домохозяек, где, всего в минуте ходьбы от оголодавших мужиков, жарились, парились и шкворчали на сковородах разнообразные гастрономические вкусняшки.
– Приложение назовём… Назовем приложение…
– Мировой закусон? К теще на блины? У соседа вкуснее? Скатерть – самобранка?
– Представляете? Сейчас бы увидеть вокруг нас конкурентные меню! Да прямо из дома напротив? И из того, что рядом? Со всех ближайших домов?