- -
- 100%
- +
© Эмануил Бланк, 2021
ISBN 978-5-0053-6310-7 (т. 5)
ISBN 978-5-0053-2542-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ…
Ровно столько прекрасных дам – девушек, замужних молодиц и зрелых представительниц прекрасного пола, довольно уставших от жизни, составляли мой женский батальон в одном из престижных институтов Академии Наук.
И это, не считая программисток, аминокислотчиц и прочих удивительных «Цамок», как мы любили называть всех дамочек из Центра Автоматизации и Метрологии (ЦАМ)
Управляться с ними, особенно поначалу, было непросто, хотя, в свои двадцать девять, мне казалось, что после успешной защиты диссертации, десятка изобретений и научных статей, жизненного опыта у меня накопилось, хоть отбавляй.
Первой моей посетительницей «по личным вопросам» была Дора, бывшая, для моего тогдашнего мировосприятия, уже очень пожилой. В свои сорок с хвостиком, она была хорошей лаборанткой и могла перелопатить, не возмущаясь, горы монотонной и однообразной работы.
Я сделал вид, что не очень удивился словам о том, что муж заразил ее особым видом насекомых. Лобковых вшей, которых, в простонародье, называли «мандавошками», в то время, уже лечили. Однако Дора возмутилась, и ее крепко-крепко поколотили.
– Неужели в таком возрасте ещё существуют половые связи?, – необдуманно поинтересовался я, наверняка обидев, уже и так, расстроенную сотрудницу, – Чем же я могу помочь?
Дора, однако, ничуть не смутившись, предложила сходить вместе, в общежитие строителей, где им выделили небольшую комнатку и поговорить с мужем серьезно. Громадный синяк у Доры под глазом говорил сам за себя. А я, сдуру, взял и поехал.
Грязная обшарпанная общага, наполненная странными личностями, блуждавшими в густом перегарном тумане, встретила меня неласково.
– Ты сколько мужиков будешь к себе водить?!, – накинулся на Дору пьяный в дымину вахтёр, – хоть бы раз бутылку выставила!, – его возмущению, казалось, не было предела
Комнатка нашей лаборантки и ее достойного муженька находилась в самом конце коридора, тускло освещенного светильником, плотно засиженным насекомыми. Она была крохотной и очень скудно обставленной.
– Ну, и где муж?, – неуверенно озираясь, вымолвил я
– Муж объелся груш, – бодрясь, заявила Дора. – Давай, лучше выпьем для храбрости
Мне очень не понравилось, что нам должна потребоваться какая-то храбрость, но отказывать подчиненной было неудобно. И мне, уже тогда ценителю легких сухих вин, пришлось с трудом влить в себя половину гранённого стакана тяжелого, тёплого и противного портвейна.
А тут и муж подкатил. Детина был страшным, небритым, гориллоподобным типом. Выдающиеся надбровные дуги тревожно напоминали мне классические образы убийц из справочника Чезаре Лоброзо. По его мутному взгляду, угрожающе медленно переползавшему с бутылки на меня, потом на синяк у Доры под глазом, и обратно, мне ничего хорошего, в ближайшие минуты, уже не светило.
– Н-н-ну. Рассказывайте!, – угрожающе прорычал Васек, – как ласково называла его в институте Дора, легкомысленно создав у меня в мозгу совершенно ложное впечатление о Васечке, как о слабом здоровьем и субтильном доходяге
– Я тут по поручению общественности, – проблеял с безнадежным видом. У Вас такая хорошая работящая жена, а Вы ее заразили и избили, – очень необдуманно сорвалось с губ.
Расширявшиеся от ужаса глаза Доры, и медленно совершаемые Васьком угрожающие мыслительные усилия, отразившиеся на его неотвратимо красневшей физиономии, не оставляли никаких шансов на мирную богоугодную беседу. А именно таковая, планировалась мною в стенах академической лаборатории, располагавшей к теоретическим размышлениям
– Бежим!, – успела выдохнуть Дора, и со всех ног рванула в распахнутую дверь. Но Васек оказался довольно проворным для своих сотни килограмм и резво кинулся за ней, громко оглашая коридоры многоэтажным матом
Столбом простояв в оцепенении секунд десять, я решительно выскочил из окна на улицу, благо этаж был первым. Затем, быстрее ветра, я понёсся к ближайшей автобусной остановке.
Доре тоже повезло. На счастье, ей удалось укрыться в ближайшем милицейском пункте, предусмотрительно расположенном властями, прямо в здании той проблемной общаги. А Васеньку, в очередной раз, упекли на несколько лет, в места, не столь отдаленные.
С тех самых пор, я старался « мудрых» советов больше не давать и в личные дела сотрудников не соваться…
ДОРОГОЙ ТКВАРЧЕЛИ…
Впервые оказавшись в самолете, я оробел. Четверть века от роду, а не летал ни разу. Каждая лёгкая встряска заставляла нервно оглядываться на более опытных и бывалых соседей. По их реакции приходилось только догадываться, насколько были серьёзны те или иные покачивания, воздушные ямы и прочие неприятности.
Ту-134, казавшийся тогда огромным, за два с половиной часа, уверенно преодолел расстояние от Кишинева до Сухуми. Легко перепрыгнув Чёрное море, он приступил к посадке. Но тут, в тяжёлых грозовых облаках, началась такая катавасия, что испугался не только я, но и мой самоуверенный сосед.
– Ты, чего это, так за кресло вцепился?, – с ехидной улыбочкой поинтересовался он, в самом вначале ожесточённо развивавшейся тряски, – Ежели что, то, вряд ли, это поможет. Чик-чирик, – он показал пальцем вокруг шеи, – и, в миг, голову оторвет
Однако, через каких-то полминуты, когда тряска стала ожесточенной, он жутко побледнел, выпучил глаза и сам намертво ухватился за ручки кресел.
– Вах-Вах! Зачем я тэбэ слышал и сэл этот самолот?!, – раздалось истерическое причитание другого соседа, увенчанного огромной длинной кепкой-аэродромом
Ослепительные вспышки молний, без перерыва, сменялись грохотанием и бешеной вибрацией, выматывавшей душу. Самолёт снижался так стремительно, что, несмотря на объявление о посадке, казалось, что он, скорее, падает.
– Подстрахуй, – неожиданно обратился ко мне смертельно испуганный сосед. Он, вдруг, приподнялся и двинулся по круто накренившемуся салону, остановившись только у самой двери туалета. Она была заперта. Закрыта наглухо.
– Ну не сдержался человек!, – попытавшись что-то объяснить сморщившимся лицам окружающих, я двинулся за ним. Стюардессы, испуганно скрючившись на своих стульчиках, не делали никаких замечаний. Однако дверь в туалет, оставили безнадежно запертой. Так мы и приземлялись, стоя с моим соседом в наклонённом салоне авиалайнера, как в городском троллейбусе.
– На следующей, выходите?, – попытался я, хоть как-то, отвлечь его от кишечных спазм
– Слушай, друг, – глаза страждущего излучали такую муку, что я, содрогнувшись, совсем позабыл об аховой, почти аварийной, ситуации на борту.– Как только остановимся, помоги дверь быстро открыть! Мочи нет терпеть, – произнёс он, и крупные слезы, одна за другой, покатились по давно небритым щекам. х
Посадка была резкой, стремительной и благополучной. Мы, с моим соседом, извивавшимся от кишечных колик, так и пережили ее, стоя в самолете, как в переполненном общественном транспорте. Запах вокруг был, конечно, ещё тот. Не сговариваясь, мы открыли дверь самолета, ещё ползущего на стоянку. Стюардессы не препятствовали, лишь поплотнее позажимали носики. Мы же, быстро выпрыгнули, так и не дождавшись установки трапа.
Среди встречавших, столпившихся за небольшой оградкой, мелькнуло удивленное лицо моего дорогого тестя – добрейшего Петра Григорьевича, с тревогой наблюдавшего за быстрым и непонятным передвижением своего новоиспеченного зятя по лётному полю.
– Ну ты меня и напугал, – сетовал он впоследствии, – Смотрю, выпрыгиваешь с каким-то странным типом из самолёта и несёшься за ним, по аэродрому, как скаженный. Что делать? Думаю и бегу вслед за вами. А вы, как оказалось, спешили в туалет
– Купи любые штаны!, – просипел мой бедный сосед и всучил пару мятых красных десяток, стремительно исчезая в одной из кабинок
– Извини, брат, что шутил не вовремя, – заключил он прощаясь, – Видишь, Б-г и наказал. Он все видит. Но в самолёт, я больше ни ногой. Поездом- поездом, возвращаться буду
…
– В этом году лэта нэ будэт, – через полчаса, уже трясясь в маршрутке" Сухум-Ткуарчал», я, с неподдельным интересом, внимал оригинальному прогнозу солидного водителя
– Откуда знаешь?, – недоверчиво отреагировал пожилой пассажир
– Адын верный чэловэк сказал!, – подкрутив усы, азартно заверил наш живописный шофер
– А..А! Тогда, конечно, другое дело, – будто, услышав абсолютное доказательство, утвердительно закивал собеседник, – Так бы сразу и сказал
Апрельский Ткварчели был прекрасен. Волны тёплого воздуха, густо-настоенного на травах, кипарисах, магнолиях, аджиках, благородных лаврах, экзотических цветах и пряностях, а главное, на добрых улыбках Ткварчельцев, немедленно вскружили голову, расцветив, и без того буйные, яркие краски влажных субтропиков.
Но главным хозяином города, гостеприимно встречавшим, всегда сопровождавшим и охранявшим, была высоченная и широченная Гора Айсра. Она, казалось, слегка прилегла отдохнуть на восточной окраине города. Ее огромное тело обильно заросло морем потрясающей зелени, приветственно махавшей верхушками деревьев, орешниками и зарослями кукурузы. Даже, тёмной-претемной, южной безлунной ночью, эта Гора, невидимая глазу, как-то особенно ощущалась.
Чувствовалось, при этом, какое-то особое, более плотное пространство сгустившейся Тьмы вокруг того добродушного Гиганта, мирно посапывавшего у порога родного Ткварчельского Дома.
Мою жену, приехавшую с нашей малышкой навестить родителей загодя, я не узнал. Показалось, что она совсем изменилась.
Нет! Внешность осталась той же. Но куда, при этом, делись горячность, непокорность и свободолюбие? Меня, внезапно, окружили не только любовью и нежностью, но и материнской заботой, абсолютной предупредительностью, да ещё вкупе с потаканием моим самым смелым, порой, сумасбродным идеям.
Целыми днями, без всяческих замечаний, я мог валяться с книжками, вкушать, как султан, разнообразные блюда и наслаждаться ласковым воркованием.
На живописном Ткварчельском базаре, благоухавшем ароматами разнообразных мацони и аджик, жена не давала поднять мне ни грамма зелени, ни картофеля, ни мандарин. Все, надрываясь, тащила самостоятельно.
– Перед знакомыми неудобно, – она решительно вырывала у меня тяжелые сетки, наполненные овощами и фруктами. Я должен был, по-кавказски – руки в брюки, медленно гулять, чинно здороваться и неспешно справляться о делах, а также прочих незначащих деталях, у таких-же уважаемых мужчин, сопровождаемых женщинами. Их прекрасные спутницы также надрывались рядом от разнообразных товарных отягощений. Поначалу, мне было, как-то, не по себе. Но, очень скоро, я привык и был, попросту, очарован, околдован, покорен таким бережным отношением к сильному полу.
_______________
– А ну! Чемоданы в руки, быстрее-быстрее! Чего, как заторможенный? Пошёл-пошел. Быстро пошёл! В своей нетерпимости ко всему окружавшему, вновь изменившаяся спутница жизни, была чересчур жестока. Вздрогнув, от ставшей уже необычной, громкой повелительной интонации, я, как-будто, резко проснулся, и, нахлобучив на себя гирлянду сумок с чемоданами, послушно поплёлся к автобусу от Кишиневского аэропорта
Прощай-прощай, дорогой Ткварчели. До свидания…
ОГНИ САН-ФРАНЦИСКО…
Не прошло и семи часов, как многополосная змея гигантского хайвэя равнодушно выплюнула нас в Сан-Франциско. Там проживал наш бесподобный, симпатично-оптимистичный дядюшка Герман, родной брат моего отца.
От самого Лос-Анджелеса, дорога тянулась и тянулась среди однообразных посевов хлопчатника, промеж безжизненных унылых территорий, напрочь униженных и уничтоженных вторичным засолением.
Тут и там – повсюду, виднелись преступные следы многолетнего, бездарного и неграмотного орошения.
Бело-засоленные помертвевшие пространства значительно понизили мои наивные представления о рачительных американских фермерах, незаслуженно прослывших хорошими хозяевами.
Июль девяностого, проведённый в промозглом Торонто, на всемирном научном конгрессе по химии, сменился началом августа, раскалённым добела по всей Калифорнии.
Только Сан-Франциско, благодаря холодному заливу, щедро обдал бодрящей свежестью и вновь заставил надеть свитера, снятые сразу после прибытия в Нью-Йорк.
Первого августа, мы, конечно же, попали прямо к праздничному столу.
Светочка Бланк – моя энергичная тетушка, отмечавшая свой полувековой юбилей, носилась по кухне. Бегала как угорелая.
– Нет, дорогой!, – не согласилась она со мною, – сегодня отмечать будем, именно-именно, твой день рождения, – выбежав к холодильнику на секунду, Света вернулась с какой-то огромной и неизвестной рыбиной
– Тридцать пять, также как и пятьдесят, бывает всего один раз в жизни!, – решительно отрезав голову селедке, она поставила в споре жирную точку, – твой день отпразднуем сегодня, а мой, отметим на выходные, в хорошем русском ресторанчике
– Тем более, что и женушке твоей сегодня стукнуло целых тридцать три. Страдает, наверное, оставшись там одна, в далеком Кишиневе. Горюет без тебя, одна-одинешенька
– Она уже не одна!, – улыбнулся я, – УЗИ показал, что беременна. Будет мальчик. Даже имя подобрали подходящее – Поль. Хотя заранее называть, кажется, не совсем принято
– Поль Эмануилович! А что? Звучит вполне себе отлично!, – обрадовался Герман, – сегодня выпьем и за его здоровье
– Попробуйте-попробуйте, суши. Сегодня я приготовила их впервые! – Аннушка, моя двоюродная сестричка, вызвалась накормить неведомым блюдом, спровоцировавшим мою, немного опасливую реакцию
Несколько странных кусочков, съеденных для приличия, оптимизма не добавили, отнюдь.
Проголодавшись, мы энергично накинулись на хорошо знакомые с детства, оливье, селедочный салат с картошечкой и прочие деликатесы.
Красавец Голден Гейт Бридж, самая извилистая в мире и обильно зацветоченная Ломбард стрит, легендарные Алькатрасс, Русская горка, Эксплораториум и классика музея изящных искусств, конечно, произвели незабываемое впечатление.
Не меньше, меня удивила и пара двухэтажных домов, выставленных на продажу по обеим сторонам одной улицы. Четыре миллиона долларов за один из них, превышали продажную цену соседнего дома-близнеца ровно в два раза.
Отделка, оборудование кухни и спален, лифты, кинозал, фитнесс, бильярд, сауны и джакузи были совершенно идентичными.
Полностью совпадали и фигуристые желоба для сбрасывания белья из спален второго этажа, прямо в корзины постирочной. Там же, возвышались и громадные, по нашему советскому разумению, стиральная и сушильная машины.
Узнать, что такая разница в цене обусловлена лишь видом на залив, открывавшимся из окон более дорогой недвижимости, было потрясением.
– За хороший вью (вид, англ) дают и больше, – с видом знатока, произнес дядюшка
– Эмануил, не хочешь ли ты попробовать самое вкусное Каберне в мире?, – с гордостью спросил Питер, мой новый русский знакомый, родившийся в семье белогвардейского офицера, совсем давно, ещё в китайском Харбине
Весь роскошный особняк мультимиллионера, владевшего большой и успешной фабрикой по выпуску рам для живописных полотен, был украшен картинами, скульптурами и произведениями современного искусства.
Они напрочь отторгались тогдашними, может и не совсем развитыми, эстетическими традициями и особенностями моего восприятия.
Во время просмотра, я, к ужасу, стал даже понимать Никиту – нашего бывшего союзного Генсека-дровосека, разгромившего, в далекие шестидесятые, далеко не такую продвинутую выставку начинающих советских модернистов.
Непонятные, но стоившие миллионы долларов, поделки из старых газет и мягких книжек-комиксов, были, казалось, точно, сотворены-сделаны, максимум, на манер наших примитивных детсадовских достижений.
Они становились немного понятными только после детального и подробного объяснения. Чего же, на самом деле, задумывал заумный автор.
Предполагаю, что и самим творцам странных сооружений, зачастую, доводилось узнавать о своих истинных замыслах, только после хвалебных рецензий яйцеголовых искусствоведов.
– Но Питер, признайся, это же полнейшая-полнейшая фигня, – сразив хозяина в самое сердце, безапелляционно и уверенно заявил сидевший во мне ребёнок
После третьего стакана каберне из третьей по счёту бутылки, наступил период откровений
– И калифорнийское твоё, также-также, гавно полное.– заявил я решительно опешившему богатею. Прогнав вдоль щёк, чтобы почувствовать вкус и аромат напитка, я выплюнув непонравившееся вино и достал целую бутылку, уже из своей, почти бездонной сумки.
В твоем пойле совсем нет тела! Тела вина, – пояснил я разобиженному двухметровому верзиле.
– А король-то, голый!, – который раз, пояснял я Питеру. – Дорогой! Ты стал очередной жертвой хорошо поставленной профессиональной рекламы
– Вот, давай и попробуем этого Каберне, – предложил я.– Подарок главного технолога Пуркарского винзавода пришлось тащить к Вам аж из далёкой Молдавии
Прикрыв глаза, он долго, как я ему и продемонстрировал, все перекатывал и перекатывал во рту ароматное плотное вино, перегоняя от одной щеки к другой благородную темно-красную драгоценную жидкость.
– ОООО! Здесь, я проиграл вчистую, – важно заключил он
– А как насчёт личной подписи Наполеона? – Сунув мне прямо под нос лист с размашистым росчерком, хранившийся у него под стеклом, в роскошной рамке. Он пристально, по-бонапартовски, взглянул мне в глаза и сунул справку о космической стоимости, – на аукционе я заплатил за него целых сто тысяч долларов
– Не сотвори себе Кумира. Питер, ты слышал об этой заповеди? Нафиг сдался тебе этот Наполеон? Личностью, конечно, он был незаурядной. Но ты же проживаешь свою и только свою, единственную, неповторимую, оригинальную жизнь
– Зато у меня крупнейшая в Калифорнии коллекция Текилы! – как ребёнок на песочнице, Питер упорно, не сдаваясь, продолжал назойливо хвастать
– Тут мне равных нет, точно говорю. С этими словами, захмелевший большой мальчик завёл меня в свои бесконечные подвалы, где располагалась бесценная, по его мнению, коллекция кактусовых водок
– Начнём пробовать отсюда, а закончим, вооон там, – мужественно заявил хозяин дома, решительно разлив первые рюмки
– Пока не впечатляет!, – отложив очередную опустевшую емкость, я продолжил измываться над гордыней хозяина дома. Правда, уже заплетавшимся языком
– Ах так? Тогда, попробуй-попробуй, вот это. Называется Дабл Панч – Двойной Удар
– Дааа! Вот здесь, я получил по полной! Текила, градусов не менее семидесяти, щедро сдобренная перцем и какими-то травами, резко обожгла, перехватив дыхание. Не в пример всем предыдущим
– А почему удар называется двойным?, – только и успел спросить я. В голове, а конкретно, в затылке, действительно, почувствовался какой-то сильный дополнительный удар, скорее, взрыв. В глазах, сначала, вспыхнуло, затем потемнело
– Да, Питер. Вот это шок! Забористая штука. А ну. Давай, ещё по одной. Мы – научные работники, познаём истину, как минимум, в трёх, а лучше – в пяти повторностях
Опосля каждой повторности, текила исправно наносила два заявленных удара. Под конец бутылки, она заставила меня крепко обнять Питера, ставшего особенно родным.
– Никаких такси! Я отвезу тебя к дяде и тете самолично!, – еле выдохнул он
– Нооооо…, нооо…, залётные!, – совсем по-русски, он резко нажал педаль газа, заставив пронзительно завизжать ни в чем неповинные колёса своего роскошного кабриолета
Бешеные гонки по ночному Фриско, с крутыми виражами, прыжками, скрипом натруженных бедных тормозов, закончились внезапно, у дома моих близких. Завершились поочередным распитием пресловутого Дабл Панча, прямо из горлышка.
– Питер, подлец, ты меня обманул. Ой, как обманул!, – Там был, совсем не «Двойной Удар», – с трудом ворочая языком, выставлял я претензии Питеру, уже на следующий день
– Имей совесть, Эмануил! Ещё вчера, ты точно признал, что имелось в наличии именно два удара. И повторности, опять же. Сколько же дополнительных повторностей мы выпили?, – возмущённо завопил великан
– Наипоследний, третий удар, эта мерзость наносит, уже на следующий день, когда ты, только-только, начинаешь продирать глаза, – сиплым голосом честно заключил эксперт, облачённый в мое тело, которое, судя по ощущениям, мне уже не принадлежало
– Тройной Удар?!,Трипл Панч? – Саундз гуд! (звучит хорошо, англ)
Придётся новую этикетку заказывать…
ОСОБЕННОСТИ ГОСТЕПРИИМСТВА…
С давних аспирантских времён, меня мучил и мучил комплекс неполноценности. В этом скорбном словаре, он значился как Гостеприимство.
Почему визиты в Москву коллег из солнечного Тбилиси, ещё более солнечного Ташкента, Еревана, Баку, Ашхабада, всегда сопровождались холодными вопросами начальства.
Оно – вышестоящее и вездесущее, ежедневно, сквозь зубы, интересовалось продолжительностью командировки, датой отъезда и прочими деталями поездки ученых, направленных для обмена опытом, под мое крыло.
Равнодушно-циничные глаза их, казалось, спрашивали, – Когда? Когда же, наконец, исчезнет досадный фактор, снижающий производительность труда их ценного кадра? Когда наступит прощальный ресторанный выход докучливого гостя? Не говоря уже о том, что все расходы, безусловно, производились только за счёт моего тощего аспирантского бюджета.
– Когда, когда уедет твой Геза, этот профессоришка из чертовой Венгрии, и ты, наконец, начнёшь уделять достаточно внимания?, – усугубляя мой вечный и назойливый комплекс вины, обижалась подруга
И, наоборот.
– Входи, входи, Дарагой!, – встречал меня, скромнягу-командировочного, очередной начальник очередного коллеги из тёплых краев
– Как рады видеть Тебя, о долгожданный, на нашей благословенной земле!, – Искренность интонации подтверждалась счастливым выражением глаз, братскими объятиями и, наконец, внушительной пачкой червонцев с изображением оптимистичного Ильича, вручаемых подчиненному
– На все время пребывания нашего Гостя, – торжественно объявлял Начальник, – ты, Рашид, Ришат, Нукзар, полностью освобождаетесь от всех обязанностей, кроме главной – делать все, чтобы наш Гость, наш дорогой Гость, был доволен
– Моего папы неделю не будет! Отец Гостя встречает, – важно хвастался Гоги товарищам по детской песочнице
– У Нукзара Гость, встретимся не раньше, чем через пару дней, – объясняли подругам важность события местные женщины
Казалось, что вся остальная жизнь и деятельность, не связанная с приемом Гостя, останавливалась, замирала и, попросту, переставала существовать, на все время визита.
– Наверное, это у них от большей близости к древнему Вавилону, к веками сложившимся традициям. Там, праотец Авраам приглашал в свой шатёр каждого встречного-поперечного, чтобы вдоволь насладиться удовольствием Гостя от вкусной еды, от содержательного разговора о единственном и неповторимом Всевышнем
– Почему, почему мы такие ущербные?!, – углубляя комплекс неполноценности, возмущалось все мое естество, – никак не получалось давать Гостю все, что необходимо. Особенно дарить искреннее внимание и уважение
____________
– ААААААА! Эмануил, Дарагой!, – генеральские лампасы обнявшего незнакомца – Зам. Министра внутренних дел Узбекистана, только на миг, напрягли мою учтивую улыбку. Оказалось, что за минувших полтора десятка лет, солнечный постсоветский Ташкент совсем не стал ни менее солнечным, ни менее гостеприимным. Отнюдь.
Широкий проспект, сменивший имя дражайшего Владимира Ильича на Рашидова, радовал глаз новыми современными строениями. Гаишники, по-прежнему, перед взыманием штрафа, учтиво приближались, прикладывая ладонь к груди. Они приближались медленно, кланяясь по нескольку раз. Прохожие улыбались искренне и приветливо.
– Нет, нет, нет! Никаких дел, Ака (Ака – уважительное обращение к старшему, узб)! – генерал решительно прервал слабую попытку заговорить о бизнесе, – Никаких дел, пока наш дорогой Гость не отведает этого чудесного коньяка