Уходя, не зарекайся 1

Глава

Уходя, не зарекайся. 1

Иногда спасение пахнет погибелью, а самый заклятый враг оказывается единственным плотом в рушащемся аду.

Пролог

Холод. Первым, что вернуло Еву к реальности, был пронизывающий, липкий холод, идущий откуда-то снизу, от самого пола.

Она едва проснулась. Точнее, её сознание просто вытолкнуло из тяжелого, удушливого забытья, больше похожего на обморок. Едва она приоткрыла веки, как мир вокруг взорвался ослепительной, невыносимой болью. Болело всё тело. Каждый миллиметр её кожи горел, ныл и пульсировал, словно по нему прошлись гусеницами тяжелого танка. Каждое дыхание отзывалось спазмом в ребрах.

Сжав зубы до глухого скрежета и сдерживая подступающую к горлу тошноту, Ева сделала над собой усилие и заставила себя подняться и сесть на матрац, тяжело облокотившись спиной о холодную, шершавую стену. Голова гудела так, словно черепную коробку изнутри ломали ржавыми штыками, а мысли лениво ворочались в вязком сером тумане.

Она опустила взгляд вниз. На ней было чужое, просторное арабское платье из плотной, грубой ткани. Прикосновение материи к израненному телу казалось пыткой. Яркой и болезненной вспышкой, в памяти всплыл финал этого кошмара: под самое утро, когда за окнами едва брезжил рассвет, он — высокий, темный, безжалостный силуэт — небрежно, с леденящим презрением бросил ей это платье.

— Оденься, — рявкнул он тогда. Этот хриплый, властный голос с легким акцентом до сих пор набатом стоял у неё в ушах.

А потом её принесли сюда. Чужие, сильные руки безжалостно тащили её по каким-то бесконечным лестницам вниз, в темноту. Было еще совсем раннее утро. Как только её тело опустилось на эту постель, силы окончательно покинули девушку, и она просто отключилась, провалившись в спасительную темноту небытия.

Ева медленно, преодолевая головокружение, огляделась вокруг. Небольшая комната тонула в тусклом, сером свете, едва пробивающемся сквозь маленькое окошко у самого потолка. Хотя окошком эту дыру в бетонной толще назвать было сложно — скорее, узкая, забранная решеткой амбразура, сквозь которую едва просачивался тусклый рассвет. Внутри пахло сыростью, цементом и чужой бедой.

Подвальное помещение. Сомнений не было — её заперли где-то глубоко под землей.

Толстый матрас, на котором она спала, лежал прямо на голом, бетонном полу. Какое-то тяжелое, теплое одеяло и сухой минимум удобств в углу — вот и всё. Больше в этой каменной коробке не было ничего.

В голове горьким эхом пронеслась мысль: «Вероятно, я далеко не первая и, уж конечно, не последняя обитательница этих “роскошных покоев”… Вот и всё хваленое восточное гостеприимство».

Это было безумие. Сюрреалистичный бред. Разум отчаянно отказывался принимать реальность, кричал, что это просто затянувшийся, дикий кошмар, от которого нужно просто проснуться. Это просто не могло быть правдой! Не с ней!

Еще вчера она была совершенно другой. Современной, уверенной в себе, абсолютно свободной девушкой. Известной спортсменкой, фигуристкой, которая объездила полмира и с гордостью защищала честь своей страны на ледовых аренах. У неё был жених, была красивая, чистая любовь, были расписанные по минутам грандиозные планы на счастливую жизнь. Весь мир лежал у её ног.

А что сегодня?

Сегодня она — никто. Бесправная вещь, запертая в бетонном мешке в чужой, чуждой стране. Ева не знала, доживет ли вообще до завтрашнего дня, и где в итоге окажется: в дешевом публичном доме, в золотой клетке чьего-то гарема или её тело просто закопают где-нибудь в безмолвных песках этой пустыни.

Скажи ей кто-нибудь еще вчера, что она может оказаться в такой дикой, нереальной ситуации, она бы точно громко рассмеялась и покрутила пальцем у виска. Назвала бы это воспаленной фантазией сценаристов второсортных фильмов.

Но сегодня ей было совсем не смешно. Сегодня — её день рождения. День её совершеннолетия. День, который должен был стать праздником, а превратился в день, когда её жестоко, безжалостно избили и изнасиловали. День, когда её привычный, безопасный мир разбился вдребезги и разлетелся на миллионы мелких, острых осколков, каждый из которых теперь вонзался в её израненную душу и причинял невыносимую боль.

Жизнь разломилась на «до» и «после» с оглушительным, необратимым треском.

Дрожащими, бледными пальцами Ева начала осторожно ощупывать свое измученное тело под плотной тканью платья. «Руки на месте, ноги вроде тоже двигаются. Кости целы. Уже хорошо…» — шептал внутри инстинкт выживания, цепляясь за любые крохи надежды.

Но стоило ей коснуться ладонью собственного лица, как плотину прорвало. Перед глазами с новой, удушающей силой пронеслись страшные, раскаленные картины

вчерашней ночи. Те самые, которые она так отчаянно пыталась заблокировать в памяти.

Эта постель. Его тяжелое, горячее, пахнущее дорогим парфюмом и табаком тело, навалившееся сверху, лишая возможности дышать. Его жестокие, сильные пальцы, мертвой хваткой сжимающие её запястья, вбивая их в подушку. Она вспомнила свой собственный истошный, срывающийся на хрип крик, который он безжалостно заглушил, накрыв её рот своей ладонью. Вспомнила, как отчаянно, до кровавых ссадин боролась, извивалась под ним, пытаясь защитить свою неприкосновенность. О невинность, которую она берегла для любимого человека, этот монстр просто вытер ноги.

Он брал её жестоко, грязно, с какой-то яростной, карающей силой, не обращая внимания на её глухие рыдания, на кровь и тихие мольбы прекратить. Для него она не была человеком. Она была лишь объектом его похоти. Каждый его толчок отзывался в её воспоминаниях новой волной тупой, разрывающей боли внизу живота.

Ева судорожно вздохнула, чувствуя, как по щекам снова покатились горячие слезы. Её пальцы коснулись губ — они были опухшими, потрескавшимися и искусанными в кровь. Она спустила ворот платья ниже, и в тусклом свете подвала на её белоснежной коже отчетливо проступили уродливые следы, от его безжалостных пальцев на груди. Клеймо чужой, первобытной власти.

— Да уж… совсем неласково меня приняла арабская земля, — едва слышно, разбитым шепотом проговорила Ева в пустоту подвала, и этот звук показался ей чужим. — И моя восточная сказка оказалась совсем недоброй…

Она обняла свои колени, сжалась в комок на жестком матраце и уставилась в серую стену. Ужас, поселившийся внутри неё, был звенящим и бездонным. Она оказалась на самом дне ада, лицом к лицу с неизвестностью.

Но где-то там, под слоями боли и унижения, в самой глубине её покалеченной души, уже начинал разгораться едва заметный, пока еще слабый огонек. Огонек воли. Ева еще не знала, как, но она обязана была выжить. Чего бы ей это ни стоило.

Глава 1

Они ехали вечность. Время утратило ритм, вытянувшись в монотонную, вибрирующую под ногами полосу удушья. Руки за спиной давно налились свинцовым холодом; жесткая веревка въелась в запястья, и каждый ухаб на дороге отзывался вспышкой чистой, ослепляющей боли. Плотный, пахнущий прелой мешковиной холст на голове крал остатки кислорода. Ева ловила ртом воздух, но натыкалась лишь на липкую, безжалостную преграду — скотч стягивал губы до самых ушей, превращая любую попытку закричать в жалкое, утробное хрипение.

«Раз не убили сразу, значит, я нужна им живой...»

Мысль вспыхнула под коркой льда, но не принесла спасения. Напротив, от нее веяло звенящим, подступающим к горлу ужасом. Если не смерть, то что? Что ждет ее в конце этого пути?

«Выкуп. Конечно. Они потребуют астрономическую сумму... Но кто заплатит?»

В темноте мешка проступило лицо матери — бледное, осунувшееся. Откуда у скромной школьной учительницы такие деньги? Кредит? Да какой банк выдаст миллионы под залог чужой жизни? Отец? Мужчина-призрак, который ушел, едва она научилась ходить, и годами откупался сухими, бездушными алиментами.

А если выкупа не будет?..

Спину прошил ледяной пот. Живой товар. Словосочетание, прежде казавшееся вырезкой из криминальных хроник, обрело плоть. Для этих людей она не человек. Она позиция в прайс-листе. Грязный, циничный бизнес. «Меня просто продадут. В закрытый гарем к какому-нибудь холеному сластолюбцу... Или, что еще страшнее, в грошовый притон, где из меня за пару месяцев выпьют всю жизнь».

Ей вспомнились телесюжеты о бесследно пропавших девушках. Тогда, в прошлой жизни, это казалось далеким шумом, декорациями чужих несчастий. Но чтобы это случилось с ней, успешной фигуристкой, привыкшей к аплодисментам и идеальному льду?.. Такого сценария не существовало даже в ее самых жутких кошмарах.

Какая изощренная, издевательская ирония. Она ведь летела в эту восточную страну на крыльях любви, навстречу своей персональной сказке, к мужчине, который обещал стать ее миром. А оказалась посреди чужой, кровавой войны, под разрывающими небо бомбами. Совсем одна. В кузове машины, увозящей ее в небытие.

Мысли роились, одна другой кровавее, выжигая изнутри раскаленную голову. Вопросы бились в пустоту, не находя ответов. Оглушающая, свинцовая тишина. С ней не говорили. Ей не предъявляли требований. Словно Евы-человека больше не существовало — остался лишь мешок с костями, который бросили на заднее сиденье, как безымянный груз. Эта неизвестность была страшнее боли; она выпивала волю по капле, медленно и методично.

Ева попыталась сменить позу, но отекшие руки отозвались такой вспышкой судороги, что перед глазами поплыли багровые круги. В висках набатом отдавался каждый удар сердца — там, где по черепу пришелся тяжелый удар при похищении. Холст на голове промок от ее горячего дыхания; кислорода катастрофически не хватало, легкие горели, заглатывая густую, зловонную пыль.

Все усилия были тщетны. Двое молчаливых мужчин сидели по бокам, втискивая её в пространство между своими тяжелыми телами. Каждой клеткой кожи, каждым оголенным нервом она чувствовала их неподвижную, хищную мощь. Перекат натренированных мышц, запах пота и железа. И ни звука за всю дорогу, кроме надрывного рева мотора.

Они не просто везли её — они её перемалывали. Это молчание было инструментом, профессиональным и безжалостным. Оно превращало её в покорный, запуганный скот еще до того, как машина достигла цели. Одно лишнее движение — и жизнь оборвется в придорожной канаве, бесследно и просто.

Машина остановилась с визгом, вгрызаясь протекторами в гравий. Дверь рванули настежь, и Еву грубо вытащили на раскаленный воздух. Ее потащили куда-то, не давая нащупать опору. Она спотыкалась, едва переставляя непослушные ноги; хрип в груди становился все надрывнее — плотная ткань мешка окончательно лишила её воздуха. Удушье подкатывало к горлу липкой волной.

Спустя вечность этот бег прекратился. Не успела она схватить ртом воздух, как чья-то рука рывком сорвала мешок.

Ослепительный свет ударил наотмашь. Ева судорожно зажмурилась, по щекам брызнули непроизвольные слезы. Когда резь в глазах немного утихла, она медленно подняла веки и увидела его.

— Меня зовут Салман, — отчеканил он.

Голос был низким, с мягким, бархатистым южным акцентом, который лишь подчеркивал скрытую в нем угрозу. Его взгляд — тяжелый, сканирующий, почти осязаемый — медленно прошелся по ее фигуре. Этот взгляд не просто смотрел, он раздевал, оценивал, клеймил. От него не укрылось ничего: ни клочья разорванной одежды, ни мелко дрожащие колени, ни лихорадочный подъем груди.

Салман шагнул в ее личное пространство, уничтожая остатки защиты. Его большая, жесткая ладонь бесцеремонно обхватила ее скулы. Пальцы больно впились в кожу, заставляя закинуть голову, подставляя лицо под безжалостный свет. Он изучал ее, как охотник изучает редкую добычу, смакуя каждую деталь. И когда по его губам скользнула кривая, сытая ухмылка, Ева поняла: зверь доволен приобретением.

Внутри у Евы все перевернулось от жгучего унижения. «Как на аукционе, — горько и зло подумала она. — Оценивает стать, проверяет зубы. У него наметан глаз на породистый скот».

Салман, не разрывая удушающего зрительного контакта, скользнул ладонью по ее талии, намертво фиксируя на месте. Пальцы другой руки подцепили край ленты на ее лице. Вспышка — и он резко, без предупреждения, сорвал скотч.

Ева глухо вскрикнула. В глазах потемнело; клейкая лента сошла вместе с верхним слоем кожи. Она рухнула бы на каменный пол, но железная хватка на талии удержала ее. Салман держал ее крепко и уверенно — как свою законную вещь.

По бледной щеке, наискось через всё лицо, горел багровый, воспаленный след ожога. По этой полосе, смешиваясь с дорожной пылью, медленно покатилась одинокая слеза. Ева зажмурилась, до крови прикусив нижнюю губу: только бы не разрыдаться перед этим человеком, только бы не выдать своей слабости. Но эта вспышка беззащитной гордости не укрылась от его взгляда.

— Все в порядке. Здесь тебе нечего бояться, — вдруг мягко, почти ласково произнес Салман.

Его большой палец коснулся ее щеки, смахивая влагу тыльной стороной ладони. Эта суррогатная, фальшивая нежность испугала Еву сильнее, чем открытая агрессия.

Она открыла глаза и тут же нервно, всем телом вздрогнула. Сердце испуганной птицей забилось в ребра. Ева снова зажмурилась, отчаянно мотнув головой, пытаясь размыть, стереть из памяти зловещий силуэт, возникший всего в двух шагах.

Салман, проследив за ее взглядом, едва заметно усмехнулся.

У двери безмолвно стоял Муса — его правая рука и начальник личной охраны. Человек, внушавший первобытный, животный ужас. Гора литых, неподвижных мышц, подавляющая одним своим присутствием. Но страшнее всего было его лицо — абсолютная, глухая маска, лишенная малейшего намека на человечность. Через весь лоб, безжалостно рассекая правую бровь и спускаясь к подбородку, белел рваный, застарелый шрам. На смуглой коже он казался воспаленным, делая облик Мусы поистине зловещим.

Огромной тенью телохранитель бесшумно шагнул к ней со спины. Сухой щелчок ножа — и веревки на запястьях лопнули, возвращая свободу отекшим пальцам.

— Я твой друг. Ты мой гость. Мой дом — твой дом, — снова заговорил Салман, наблюдая, как она судорожно растирает окровавленную кожу.

Он безупречно владел языком, но еще лучше — искусством усыплять бдительность, профессионально плетя свои невидимые сети.

Еве не хватало воздуха. Было невыносимо трудно стоять под давлением той тяжелой, животной харизмы, которая исходила от этого мужчины. Из-под опущенных ресниц она всматривалась в своего похитителя. Салману было около тридцати. Высокий, безупречно сложенный араб с гладкой бронзовой кожей. И он был красив. Дьявольской, хищной красотой. Графичная, волосок к волоску эспаньолка, ухоженные волосы, дорогой парфюм, окружавший его фигуру плотным, дурманящим облаком. Породистое, идеальное лицо. Но за этим глянцевым фасадом угадывалось нечто темное, первобытное, готовое в любой момент подмять под себя чужую волю.

Глаза. Именно они выдавали его с головой. Бездонные, антрацитово-черные колодцы. Салман смотрел в упор, не мигая, и этот взгляд прошивал ее насквозь, выискивая самые уязвимые, надломленные уголки души. Его глаза жили отдельной, пугающей жизнью, никак не связанной с мимикой. Вот и сейчас — его губы мягко, почти соблазнительно улыбались, обнажая безупречный ряд ослепительно белых зубов, но взгляд оставался ледяным, застывшим. Мертвым. Он гипнотизировал, лишал воли, заставляя замереть под прицелом этой расчетливой, хищной пустоты.

«Не верю… Ни единому слову. Ни одному жесту», — отчаянно бился внутри здравый смысл.

Вся эта приторная вежливость — лишь ядовитая восточная вязь, призванная запутать и подчинить. Не для того её оглушили в чужом городе, не для того связанной, с мешком на голове, везли через блокпосты, чтобы теперь разыгрывать спектакль об арабском гостеприимстве. Это была фальшь, чистая и звенящая.

Сладкие сказки пелись лишь с одной целью — усыпить инстинкты, заставить опустить щиты и поверить в безопасность. Чтобы потом, в самый неожиданный и беспощадный момент, нанести удар и поглотить ее целиком, стерши саму память о ее прежней жизни.

Ева смотрела в эти пустые черные глаза и понимала: ее персональный ад только что распахнул свои двери.

Декорации сменились с пугающей, ирреальной быстротой. Теперь Ева сидела на низком диване, утопая в тяжелом бархате. На резном столике перед ней курилась паром крошечная пиала с терпким арабским чаем, рядом темнели глянцевые бока крупных фиников. Горячая, пряная жидкость обожгла горло и медленной волной тепла разошлась по сведенному судорогой телу. Только сглотнув этот сладковатый настой, Ева осознала, насколько истощена: за весь этот бесконечный, пропитанный ужасом день она не выпила ни глотка воды. Тело жадно впитывало крохи энергии.

Салман устроился напротив. Он ни к чему не притронулся — просто вальяжно откинулся на подушки. Его антрацитовые глаза не мигая следили за каждым ее жестом, цепляясь за предательскую дрожь тонких пальцев, судорожно сжимавших фарфор.

Воздух в комнате внезапно уплотнился — неслышной тенью вошел Муса. Они с Салманом перекинулись несколькими рублеными, гортанными фразами. Не зная языка, Ева улавливала лишь интонации — сухие, властные, звучавшие в этой тишине как зачитанный приговор. Закончив доклад, Муса не ушел. Он замер в полумраке у стены, скрестив руки на широкой груди, и уставился на пленницу. Его присутствие давило физически, излучая такую первобытную угрозу, что Еве хотелось вдавиться в обивку, исчезнуть, стереть себя из пространства под этим тяжелым взглядом.

Тишину разорвал голос Салмана:

— Расскажи о себе. Кто ты? И что забыла в этой стране?

Ева сглотнула жесткий ком в горле. Нужно было звучать максимально жалко и убедительно. Свою настоящую жизнь требовалось спрятать как можно глубже.

— Меня зовут Ева, — тихо произнесла она, уставившись на свои сцепленные руки. — Я с детства бредила Востоком. Мечтала увидеть всё это вживую… Но я обычная студентка. То учеба, то денег нет. А тут скопила немного, купила билет и прилетела в Самарру. Оказалось — в самое худшее время.

Она подняла на Салмана глаза. Изображать страх не пришлось — он и так стоял в зрачках, готовый выплеснуться слезами.

— Это был кромешный ад. Мы только вышли из терминала, и началось… Взрывы, паника, крики. У меня на глазах половину здания просто снесло в пыль, люди падали в кровь! — ее голос дрогнул, сорвавшись на искренний, болезненный шепот. — Я чудом уцелела. Связи нет, интернета нет. Что вообще происходит? Это война? Я просто хочу к маме… Я бродила по улицам, искала наше посольство, а потом удар по голове — темнота. И вот я здесь.

Салман выслушал этот сбивчивый монолог, не дрогнув ни единым мускулом. В уголках его безупречных губ проступила едва заметная, бритвенно-острая усмешка.

— Это всё, что ты хочешь рассказать мне о себе, Ева? — вкрадчиво, с опасной мягкостью уточнил он.

— Да. Всё, — она поспешно закивала, физически ощущая, как проваливается в вырытую им яму. — Я простая студентка. Во мне нет ничего ценного. Пожалуйста… Вы поможете мне добраться до посольства? Умоляю вас.

Салман подался вперед, положив локти на колени. Его застывший взгляд буравил её лицо, не оставляя пространства для маневра.

— У тебя совсем никого нет в Самарре?

— Нет, — выдохнула она, качнув головой. — Я здесь впервые.

— А в каком отеле бронь?

— Я… я не бронировала заранее, — Ева запнулась, чувствуя, как фразы вязнут на языке. — Думала, найду что-нибудь недорогое прямо на месте…

— Сколько ты собиралась здесь оставаться? Когда обратный билет?

— Через неделю…

— И где он? — Салман перебил её на полуслове. В его голосе впервые отчетливо, бритвенно звякнула сталь. — Где твой обратный билет, Ева?

— В рюкзаке… — прошептал она, инстинктивно вжимаясь в подушки. — Все вещи, деньги, документы… всё было там. Я потеряла его там, на окраине города, когда меня оглушили. У меня больше ничего нет, понимаете? Вообще ничего.

Вместо ответа Салман молча наклонился и вытянул откуда-то из-за дивана знакомый контур. Небольшой кожаный рюкзак.

— Это он? — с тяжелым, вкрадчивым нажимом спросил он.

И, не дожидаясь ответа, перевернул его. На деревянную столешницу с глухим стуком посыпалось чужое, вывернутое наизнанку прошлое: расческа, зеркальце, кошелек, загранпаспорт и… телефон.

В первую секунду в груди Евы дико, слепо забилась надежда: «Нашелся. Паспорт здесь…» Но в следующее мгновение её пронзил ледяной ужас осознания. Капкан захлопнулся. Хищник не искал ответов — он разыгрывал спектакль. Паспорт лежал перед ним открытым, а значит, они уже знали о ней всё.

Но страшнее был телефон. Внутри у неё всё оборвалось и рухнуло в пустоту. В памяти этого маленького пластикового корпуса была заперта вся её жизнь. Вся их тайная, лихорадочная переписка с Олегом. Каждое слово, каждое признание. Если смартфон у Салмана, они перетряхнули каждую строчку.

Вот к чему был этот допрос. Он проверял её. И он точно знал, что в этой охваченной огнем стране её ждали. Или… ждали? Мысль об Олеге отозвалась дикой, удушающей паникой. Он ведь должен был встречать её в терминале, который разнесло в щепки через десять минут после посадки. «Только бы живой… Господи, пусть он будет в безопасности, пусть посольство вытащит его», — беззвучно молила она, чувствуя, как реальность вокруг осыпается пеплом.

Салман поднялся. Свободно, хищно, в одно движение. Маска обходительного хозяина окончательно слетела, обнажая подлинное лицо. Он медленно двинулся на нее, сокращая

дистанцию, и каждый его шаг дышал неотвратимой угрозой.

— И кто же ты на самом деле, Ева? — его голос теперь хлестал, как бич. — Простая студентка? Беззащитная туристка? И ты совсем не знаешь человека по имени Олег? Ложь. Каждое твое слово — ложь.

Ева физически почувствовала, как воздух вокруг нее превратился в яд. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно — она рванулась вверх, пытаясь разорвать дистанцию, но Салман двигался с грацией сытого хищника. В один шаг он перекрыл ей выход. Его пальцы стальными тисками впились в ее подбородок, выламывая шею, заставляя смотреть вверх. Черные, бездонные глаза Салмана полыхнули яростью, и он рявкнул ей прямо в лицо:

— Замолчала?! Да ты оказывается, знаменитость, гордость нации! Фигуристка! Звони домой, живо. Пусть твои хозяева или родные собирают выкуп, если хотят получить тебя назад в одном куске!

— Мне некому звонить! — закричала Ева. От боли и страха перехватило дыхание, она отчаянно пыталась вывернуть лицо из его безжалостных пальцев. — Моя мама — учительница в школе! У нее нет денег, мы жили на копейки, пока я сама не начала зарабатывать на катке! Пожалуйста… умоляю, отпустите меня! У нас ничего нет!

Салман прищурился, и его губы тронула зловещая, сытая усмешка.

— Тогда звони Олегу. У него деньги водятся, и немалые. Пусть раскошеливается за свою девочку.

— Нет… я не могу, — прошептала она. Ледяной, парализующий ужас сковал грудную клетку. Она из последних сил качнула едва свободной головой. — Пожалуйста, не трогайте Олега… Он… он не станет платить, у него нет таких сумм!