Такси Блюз. На обочине

Дизайнер обложки Михаил Дзирко

© Михаил Бледнов, 2016

© Михаил Дзирко, дизайн обложки, 2016

ISBN 978-5-4474-5907-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

На обочине

Во мне легко уживаются Леви Ягненок, Принц и Нищий, Философ и Тупой Засранец, Апостол и атеист, гений и умственный недоносок, Творец и Разрушитель, Мир и Война, Велфер и Гражданство, грешник и праведник, Дубинин и Катакомбы, Борьба и Бездействие. Все это, как яичница, приправленная укропом цинизма и жаждой свирепой справедливости. Я являю собой симбиоз образов и чувств, творческую запеканку. Если кратко, то на этом все. Хотите подробностей: гадких, свирепых прошлых подробностей?! Их есть у меня! Получите, кушайте с булочкой. Я в тесто замиксовал стрихнина. У кого нет противоядия от моей прозы, закрывайте книгу немедленно. Или посоветуйтесь с врачом…

Отныне мне принадлежит контрольный пакет ваших мыслей.

* * *

Да! Не всегда я был таким…

Их было пятеро. И эта история о них и о жизни. Учтите, вы общаетесь с мертвыми. Я не стану писать блевоту, типа: «Все сюжеты – вымыслы, и любое совпадение…».

Это реальная история. И она о них. «Замрите ангелы, смотрите – я играю».

Глава 1. Надгробье

(Надгробье – это фундамент загробной жизни.

Каким оно воздвигнуто, таким и видят твою жизнь там,

кто приходит к тебе здесь)

– Алло! Алло, бля! Алло, алло! Бля буду, алло! Чего виснешь?! А?! Привет. Я занят, да, дорогая, занят… Заявку вцепил, к клиенту еду… Ну, и?… Алло… Нет времени… Да, отъебись, все не наебешься. Пошла ты…

– Звезда! Звездочка! – Два семь!

– Слушаю. Два семь!

– По адресу квартирку.

– Квартира 47. Вызывая, едете на железнодорожный вокзал.

Борис заложил руля и припарковался у милицейского стаканчика, слегка зацепив скатом паребрик. Семерка ожидательно замерла.

– Такси? – пролаяло бородатое лицо, похожее на совковую лопату. Оно едва умещалось в створе ветрового стекла.

Борек убавил музыку. Земфира запела шепотом. «Ей это не идет», – решил Боря и ответил вопросом:

– Вы заказывали?!

– Такси на Дубровку? – и лопата раскатилась конским ржанием. Задрожал милицейский стаканчик, а серый изъезженный асфальт привокзальной площади подпрыгнул и полопался от мощного остроумия, ступившего на землю города.

– Куда едем? – решил уточнить маршрут Боря, когда задница клиента была уже на семерочном сидении.

– Левый берег, – тривиально ответил клиент.

– Два семь, работаю, – бросил Борек дежурную фразу, нажав на танкетку рации «ТАИС».

В сжатое пространство салона приятный женский голос ответил также дежурно, но мягко и ласково:

– Счастливого пути Вам и Вашим пассажирам!

Бородатое лицо разорвало на две неровные части: искренняя улыбка, обнажая при этом рыжие зубы, и розовые десна.

– Я с Владика прибыл. Ты можешь себе представить, земляк. Неделя в вагоне. Без душа и других удобств.

– Я не с Владивостока.

– Все мы, брат, земляки.

– Ну, тогда могу.

– Что могу?

– Представить… могу.

– Во-во, полня жопа, надо отметить. Я сам-то с Камчатки. Великий край. Гейзеры, сопки…

– Не хотел бы я там жить, – оборвал Борис.

– ?

– Там всегда полночь.

– Это как? – искренне не догонял пассажир.

– С детства по радио слышал: в Омске шесть, где-то еще восемь, в Москве три, а в Петропавловске-Камчатском – полночь.

– Ты, что, идиот?!

Борек неуверенно пожал плечами. Улыбнувшись, он рванул со светофора, гальмуя по утреннему асфальту. Город плавно просыпался, обнажаясь перед обществом. Хрустели суставами пожилые «хрущевки». Вальяжно зевал новострой, демонстрируя ровные ряды пластиковых окон. На прощание подмигивали витрины, фонари и прожекторы над рекламными банерами. Солнце лениво жмурилось от своего же великолепия, золотило голубоватое майское небо и еще робко выглядывало из-за крыш высоток. Впереди жизнь…

* * *

Борек еще раз оглянулся. Ни чем не выдающаяся дверь в пенаты районного суда. Казенная табличка «Суд советского района» венчает серую бугристую наштукатуренную, как лицо прыщавой гимназистки, стену. Заседание суда объявило перерыв на два часа. Борис был временно выпущен, но чувство тревоги не покидало его. Фобией вбилось оно, как осиновый кол, в его сердце и пускало там где-то внутри свои гадкие корни.

Слева еле слышно причалил Мерседес-Бенц, сто сороковой кузов.

– Борис, – позвал бархатный тон.

Внимание подсудимого переключилось на зов. Из темноты мерина шлейфом к сознанию Бориса липким мармеладом тянулся голос.

– Чем обязан? – осторожно спросил Борек.

– Мы друзья.

– Осторожней с такими словами. У меня нет друзей… Больше – нет.

– Вас ждут, присаживайтесь в машину, – прозвучало довольно убедительно.

В конце концов, терять было нечего. Боря вырвал осиновый кол и, обрубив корни, проник в салон Мерседеса, еще раз оцарапав вектором взгляда табличку на стене. Ехали молча. Боря не хотел опережать события, но ему казалось, что он уже это видел. Узорчатые кованые ворота южного кладбища, напоминали вход в зоопарк. «Все мы звери», – мелькнула опасная мысль в головных магистралях Бориного мозга.

«Кто торопится, тот не успевает». У каждого своя верхняя планка, знать бы, где она. Вот они парни с волевыми подбородками. Очередная глобальная попытка обновить или даже создать новое совершенное общество. Начинают революцию идеалисты, а заканчивают подонки. Мысли Бориса прервала остановка. Он, не дожидаясь приглашения, покинул «гостеприимный» салон.

Боря Бархатов – экспансивная натура, шагнул к знакомому обелиску. Четыре мраморных надгробья жались друг к другу узкими плечами в иллюзорной надежде согреться. На все четыре могилы один, прямоугольной формы, памятник. Он белый, как детские намерения и похож на гигантский ластик резинки «koh-i-nor». Стирает безжалостно, бескомпромиссно. Кто же водит им по поверхности измятого листа?

На мертвых памятниках мертвыми буквами высечено: «МаксиМалецкий» – Макс, «Савелий Смехов» – Шутил, «Сергей Некрасов» – Некрас, «Владислав Рошин» – Чика. Он здорово выбивал кон. Помните детскую игру советских времен. Свинцовая битка и сплющенные солдатские пуговицы. Их было пятеро… Не пуговиц – людей.

Позади захрустела промерзлая земля, хрусталики льда прогибались под человеческим шагом. Боря узнал эту поступь. Он слышал и раньше это свинцовое дыхание. Там, где-то в другой жизни.

– Я знал, что все это время ты стоял за моей спиной.

Борис, казалось, был готов к этой встрече.

– Наверное, знал, – добавил он и оглянулся. – Левая блевота, лежать на двухметровой глубине, разглядывая, как черви в покер играют. А сверху твой крест вороны обсерают, – поделился крамольной мыслью Боря. – Не находишь?

– Меня винишь?

– Сам как думаешь?

– Я здесь не для того, чтобы оправдываться перед тобой.

– Тогда для чего?

– Человечек шепнул, что вердикт суда будет однозначным… Если вернешься на процесс, тебя закроют.

– А ты решил стать моим ангелом хранителем.

Собеседник молча закурил и выпустил тонкую струю серебряного дыма в морозный октябрьский воздух. Боря снова обернулся туда, где из рыжей земли торчал мраморный ластик с четырьмя барельефами. На мертвом камне высечено вечное. А на коре его русской души славянской вязью нацарапано…

Глава 2. Дотянутся до небес

Там, под той самой землей не уютной, сырой, пустой, трагически тихо, как в пещерах Монахов Капуцинов. А им было мало… Мало лет, они были молоды и хотели жить. Но жить не монахами, а… как минимум…

* * *

Определиться в жизни, это всегда не просто. Это не тривиально, хоть так и может показаться. Находясь на грубом тесаном пороге в действительность, оставляя за спиной детство. Никто из этой пятерки не мог и знать, кем он будет, и чем он станет. Предсказание или прогноз, дело весьма не благородное, а вот цех по переработке плоти и духа работал в режиме нон-стоп. Без перерыва на обед и в четыре смены. Каждый в легкую мог стать продуктом общественной мясорубки. Подобные тянутся к подобным, они дружили с третьего класса. Макс и Борек учились в «Б». Шутил, Чика и Некрас на параллели, они тяготели друг к другу. легковетренные – Боря и Чика, не далеко отошедший в силу своей природной приспособленности Шутил. Интеллигент, педант, сын своих манерных родителей Некрас и идейный вдохновитель Макс. Бесспорно последнему посторонние наблюдатели с галерки отдавали без прений пальму первенства.

Все пятеро молодых людей закончили десятилетку в банальной средней школе сибирского города. Выбор – жизнь. Понимали все, как один, что эта та развилка, которая разводит друзей по разным сторонам.

– Но мы не все, – говорил Шутил. Его бешенный взрывной темперамент заставлял порой беспокоиться. – Мы должны быть вместе.

– Это не всегда реально… Но не ничего не возможного, – слова Макса доставали любого и щекотали диафрагму. – Нужно общее дело.

– Без проблем – криминал, отработаем по беспределу. Одно на всех дело и заведут.

– Не гони.

– Жизнь покажет, – уронил липкую фразу Борек и выпил рыбный стакан с разливным «Жигулевским».

В подвале повисла тишина. Все смотрели на Макса. Лишь он один, окончивший школу с золотой медалью, имел реальные шансы для поступления в ВУЗ.

– Куда метишь? – первым порвал пафос неуютной дистанции Боря.

Максим неоднозначно пожал покатыми плечами:

– Хотел на юрфак.

– Что тут катать, корешок. Хотел, так и поступай. Нас на старости лет отмажешь, – Некрас хохмил. Влад его поддерживал в этом:

– Базар вам нужен, пацаны. Свой адвокат, взращенный в купели каменных джунглей. Будет делюгу разруливать. В кулуары власти вхож.

Боря молча пил и ковырял кроссовкой в пыли подвальной. В тот момент его темпераменту мог позавидовать флегматик сфинкс.

Макс посмотрел в низкий потолок так, словно вспомнил будни Оссоавиахима.

– Может, лицо кому-нибудь набить?!

– Чтобы наши экс-преподаватели не подумали, что мы достаточно толерантны? – продолжил Чика.

– Типа того, – и Борис смачно сплюнул слюну пивного оттенка в бетонную пыль их юности. Плевок сгруппировался и как колобок укутался в муке той самой пыли.

– Но жить-то как-то надо, – философски изрек Макс.

– Учитывая, что мы этим заниматься только начинаем…

В жизни каждого наступают моменты, когда необходимо принимать переломное, как прут из метлы, решение. Каждого. Просто, за кого-то его принимают другие. Ну, что ж, он сам проебал свою вспышку. Выйти из подвальной тени тяжело. Это как перепилить гирю, в которой золота – нет. Трудно детям подземелья выбраться на свет. Вернее, выбраться совсем не трудно, трудно другое. Устоять и не ослепнуть от того света. Тем паче молодым, переполненным амбициями и наполеоновскими планами людям. В свет и не ослепнуть, не потеряться от того света…

– Света-а, Све-е-та-а, о-о, ништяк. Давай, малышка, у-у-ух-х! – шипел и стонал в зависимой истоме Шутил.

Шустрая и крашеная не опытным маляром блондинка засовывала и высовывала его крайнюю плоть в свой и из своего пышного искушенного рта. В углу сидел Чика и обсасывал плавничок вяленой рыбы. Боря пил. Макса уже на этом празднике жизни не было. Он, как самый привлекательный для женского пола, отстрелялся первым и ретировался с подвального бардельеро. Некрас вежливо дремал.

Боря вздрогнул и выронил стакан. Чика оторвался от плавника. Это Шутил, как заправский сабвуфер, выдал порцию продолговатого истошного ора. Наконец-то он смог это сделать. Он все же кончил, пьяный и изнеможенный. Эксплуататор Светкиных бутонов, он все же сделал это, гоняя вялого, он все же кончил. Это было как великий Хельсинкский прорыв Брежневской дипломатии.

– А твоя мать-то знает, чем ты тут занимаешься? -спросил Борек, отряхивая стакан от падения.

Приподнялся на локте Некрас. Локоть был опухший и отлежанный, как и его верхняя чакра в те похмельные минуты. Высокий, как небо, и грустный, как украинская луна, он сполз с раскладушки цвета американского флага и, расстегивая ширинку зеленых слаксов, потащил себя во тьму, как сомнамбула. Пиво выходило, необходимо было слить конденсат.

– Давай, торопись, а то мочевой пузырь лопнет, ноги промочишь!

Некрас ни как на это не отреагировал. У него бы и не хватило сил. Язык присох к небу и еще… наверное, к зубам, а быть может он – этот язык говяжий, опух на весь рот и мешал Сергею даже ходить.

Именно так на заре перестройки в период великой Российской депрессии зарождалось фундаментальное будущее, лишенное принципов или с приобретенными новыми. Каждый – хозяин жизни. Любой, дай ему точку опоры перевернет на хрен земной шарик. Любой мечтал тогда дотянуться до небес.

– Мы сделаем это!

– Что?.. Именно?

– Не хуже других.

– Предлагаешь стать барыгами, кооператорами?!

– Откуда, скажи, мой юный друг, такие босяцкие понятия. По-твоему, торговать – западло? – восстал Шутил.

– А ты как считаешь?

– Так же.

– А я как?

– Западло.

– Ну и?

– Поедем в Поляндию по отъему работать.

– Это ты – рэкетир? Авоська с костями, суповой набор, – Некрас еще не ожил, но грубил не по-детски. – Понимаю – я, или Борек, а на себя дыбани в зеркало. Бебики-то растаможь.

– На каком основании такой разговор в мою сторону ведешь…

– Осади! – взорвался как ручная граната Боря. – Слышь, бандюги, уже статус делите. Остыньте. Надо всем решение принимать, с Максом посоветоваться…

– Он со старшими станет нас мазать работать.

– Одни без поддержки, один хуй, не срастется. Это в тебе синие амбиции.

– Ты прав, Борек, – закатил глаза Чика. Прошло время примитивного материализма.

– Не может быть?!

– Я тебе… говорю, как доктор.

– Что творить будем, пацаны?

– Скверная заноза, надо отметить, – Борек сверлил перфоратором зрения накрахмаленную скатерку круглого стола, словно в Камелоте собрались эти парни за этим столом. Рыцари круглого…

– Левая блевота, офоршмачился ты, Шутил, по самые помидоры.

– Выход есть? – осторожно спросил Савва.

– Пока не знаю, – выдал без лишних эмоций Макс.

Боря продолжал медитировать.

– Но то, что не просто будет разровнять, это сто пудов, – резюмировал Боря. – Воры – это не в кипеш серьезно.

– Трудно будет, – согласился Чика.

– Трудно не означает невозможно! – попытался быть оптимистом Шутил.

– А вам не кажется, милейший, что этот лозунг годится на транспарант тем, кто мучается запорами.

– Ни хуя не весело, пацаны, посмотрел бы я на ваши немытые еблишки, если бы вы угодили в подобный замес, – Шутила колбасило, как грушу с бетоном, и было отчего.

Законник Кава или Ренат Казанский, и то и другое нарицательное, выдвинул братве ультиматум: отдать на раздербан Шутила. Был косяк, но спорный. С ворами рамсовать не хотели те, кто стоял за этой пятеркой.

– А что кричит Горе? – не оставлял надежд Савка.

– Костя не подпишется (Костя – Горе). Ему легче тебя блатным положить, нежели с ними в дерби вступать – трезво предположил Чика.

– Ну и че, ну и че-е… Давай, отдайте меня этим фиолетовым, хули тележить. Пусть на ремни распустят, и всем в кайф станет…

– Да, осади… Чего ты гонишь, были вместе. Ты в нас, как гаденышей, усмотрел фуганков? – Боря воскрес, покидая нирвану. – Предположим, что мы отмаксаем им, но вопрос – сколько?

– А это выход, – одобрил Макс. – Приторочим ворам филача. Все лучше, чем Шутила под молотки. Один хрен, и нас прицепом, а так – фора. Будет день и будет пища, – Макс печатал слова как надежный и проверенный ундервуд.

– Отзвони Фоке, забей стрелу, поищем компромисс, – маякнул Борек.

Чика сдернул с кресла радиотрубку и скопировал с помятого, как утренняя блядь, клочка бумаги судьбоносную комбинацию цифр…

* * *

Макс вне конкурса оседлавший коня сибирского универа, уже через два-три месяца выплюнул набивший оскомину гранит науки, и принял решение проживать его на заочном факультете. Дружба – святое чувство, а солидарность – подтверждение тому. Костя Горе – авторитет местного разлива достаточно котировался в криминальном табеле о рангах, с ним и стали работать те, о ком идет речь. Колпаки, рыночный отъем, квартиры на десерт, но этой банальщиной читатель сыт, по самое не хочу. И сладким и горьким. Возможно, не покажусь оригинальным, но всю эту шнягу описывать не стану. Как у известного диссидента: «Я уверен, не случайно дерьмо и шоколад примерно одинакового цвета, тут явно какой-то многозначительный намек. Что-нибудь относительно единства противоположностей».

Профиль проявился сам собой, как изображение на белом глянце в красном освещении, погруженное в рефренную ванночку фотографа. Ребята специализировались по автоугонам. Работали дерзко, при случае за них могли сказать слово, тот же Горе и его пацаны. Пятерка работала справно, чужого не брали, доляжку отстегивали, словом, как и было нарисовано по сценарию тех лет.

Помните времена Горбачевского «прохибишена», то бишь сухого закона.

Бутлегерский бизнес на железнодорожном вокзале держал под контролем Кава – коронованный авторитет с фиолетовой распальцовкой, хранитель и поборник неписанных воровских законов. Нет, разговоров быть не может, каста есть каста, но монополия… Работаешь, и дай другим. Так решил Савка Смехов – Шутил.

* * *

– Пойми, корешок, тут тема воровская. Она не только на бизнесе выстроена, – размышлял Макс, общаясь с Шутилом. – Это жиганское племя. Они и за базар подтянут. Ты сказал «Насрать на него», то есть на Казанского…

– Ну?

– Гораздо проще, если бы ты не говорил «на него».

– Просто «насрать»?

– Ну, как бы, легче раскидать, а тут…

* * *

Он встретил ее…

– Вообще-то я холостяк по натуре, но «амурам» на это глубоко насрать, – сказал Шутил.

Он был влюблен не по-детски, его либидо достигло наивысшей точки эскалации. Она ворвалась в его жизнь, как ручная граната, разбросав повсюду свои осколки. Пацаны отработали очередной заказ.

– Это мерин, сто девяностый, – передал просьбу клиента Боря.

– Кто заказчик? – осторожностью Макс никогда не брезговал.

– Есть разница?

– Вдруг красный.

– У нас практически весь город красный, – вставил Некрас, ковыряясь обломком спички в глубине своего пещерного рта.

– Его рекомендовал Горе. Этот фуцын – коммерсант из Новосиба. Ты бы лучше спросил, на чей Мерседес он глаз положил! – и Боря выдержал театральную паузу. – Коля Глобус.

– На глобусовский мерюк!? Ни хуя, девчонки пляшут.

– По любому, до него ветер донесет, чья делюга, – резонно предположил Чика.

– Мы можем уйти в отказ.

– Будем работать… Если вы не против, – взял на себя миссию трибуна Макс, когда узнал за сумму.

– Мне до пизды, отступать – бежать, наступать – бежать, – фыркнул Борек и почесал пятерней подбородок.

– Говно вопрос, давай исполним, – оживился Шутил, – я всегда за здоровый кипеш.

Работали впятером. У каждого мобильная радиостанция Моторола. Макс и Боря делают мерина. Шутил с Некрасом ведут впереди. В случае мусорской прокладки на дороге, цинкуют по рации Кентам, и те в свою очередь либо тормозят, либо продолжают движуху в другом направлении. Чика страховал сзади на серой копейке.

Мерседес Глобуса появился в городе один из первых. Коля, авторитет с коммерческой прослойкой, пригнал его из Первопрестольной. И надо полагать, что они и не догадывался о заказе Новосибирского гостя.

Сама ходячая уверенность, то бишь Коля Глобус, считал, что не родился на свет еще человечек, который в этом городе строил бы ему препоны. Глобус якшался как с бандюгами местного пряного посола и со столичным криминалитетом, те в свою очередь жаловали Николая, а Николай не испытывал в связи с этим дефицита пространства в родном городе, и даже порой «царские милости в боярское решето сеял».

Пасли Колю с неделю. Заказчик не торопил. Необходим один и самый верный момент. Сорвется, больше подойти никто не даст.

– Заебет этот Глобус-компас, чего он все дефилирует вокруг, – нервничал Чика.

– Походу, сегодня тоже не срастется, – обреченно вздохнул Некрас.

– Как говорил Бомарше: «Если добиться успеха трудно, нужно просто приложить больше усилий», – процитировал Макс.

– Чего предлагаешь?

– Просто ждать, терпение будет оценено.

– Кем? Глобусом?! Он скоро срисует нас.

– Чего ты меньжуешься. Не так он и умен, если плешь как у Ильича, это еще не показатель.

– Это да, если бомж босяком рысачит, это не говорит о том, что «Война и мир» рождается под его патлами.

– Пацаны, ништяк, походу наш день, – насторожил всех Борек.

Глобус подкатил к своему офису и, прихватив из салона жесткий файл, не заглушив ДВС, выпулился на воздух.

– По местам? – спросил Шутил.

– Время нет, проебать можем. Сейчас, как он войдет в офис, я падаю в мерина и на свал. Вы за мной. Уходим дворами. Сначала по «Иванова», затем на «Набережную», дальше на объездную. Короче, будет видно…

Широкая кашемировая спина и шикарная лысина Глобуса скрылись за дверью с логотипом фирмы. Боря уже сокращал дистанцию от шестерки до Мерседеса. В голове крутилось одно, лишь бы успеть. Глобус может в любой момент вернуться, двигатель работал в унисон Бориным мыслям. «Почему так долго, почему он так далеко». Мимо проносились целые эпохи, ветер менялся местами с дождем, зима с летом. Внутренняя часть головы Бориса живо напоминала наше государство в то смутное время. Вот она, вот… она, заветная, блестящая, как лысина хозяина, дверь автомобиля.

Боря дернул податливую ручку на себя и бросил свое туловище на велюровое сидение. Дверь из офиса распахнулась. Мысли роились в голове… Акселератор в пол… Руля влево… Глобус уже на капоте. Его черные глаза встретились с синими Бориными. Мерседес гальманул скатами и туловище Коли Глобуса, перекатившись через правую часть крыши, мешком рухнуло на скользкий асфальт. Боря пытался не смотреть в прямоугольник зеркала заднего вида, но он видел, как тучный Глобус бежал и падал, махая руками, словно опухшими от долгого перелета крыльями. Скоро дородная фигура материализовалась в жирное ляпистое пятно на листе грязного города и исчезло вместе тем, как Мерседес ушел в поворот.

Все было ровно. Делюга срослась в цвет. Мысли Савелия были чистые, как слезы Хакамады, и вдруг в короткие мгновения такое дикое нагромождение абсурда.

Лязгнули ворота СТО, Мерседес плавно, как сырок «Дружба» вкатился в оборудованный бокс. Здесь с ребятами должны были расплатиться Новосибирские эмиссары, а дальше у мерина, увы, иная судьба.

– Полтинник, как говорили! – шевелил резиновыми губами представитель. С ним общался Борек

– О чем ты говоришь, и с кем ты договаривался? Мы работали за пятьдесят пять, если для вас пять не филки, нам, босякам, и это не кислая прибавка.

– Горе же кричал…

– Горе кричал, а я говорю. Если, пацаны, вас что-то не устраивает, не сочтите за грубость…

Шутил дальнейших раскладов слушать не хотел. Его уебало током, потом забили индейские барабаны, и родилось в этом хаосе светлое чувство. «И снова наступила тишина». Я молчал, потому что родился в бедном семействе. А значит, я буду небрежным и сдержанным. И прежде чем действовать, буду узнавать – во сколько мне это обойдется.

Перед ним стояла она, заплаканная и растерянная. Ее конолевая восьмерочка ни в какую не желала слушать свою прелестную и хрупкую хозяйку. Как шкодливое дитя, она плевалась, пукала и дергалась, когда Марина ехала на диагностику.

– Вы чем-то огорчены, сударыня?

– Я?

– Именно, – нежно пошел в атаку Шутил. – Вас, наверное, разводят на лаве эти автомастера. – И Савва бросил взгляд на чумазого Кулибина.

– Да у нее карбюратор и зажигание позднее. Хуйня! – оправдался тот.

– Вот видите, хуйня… извините, красавица, пустяк.

Девушка искренне улыбнулась, осветив улыбкой серое помещение. Шутил зажмурился.

Милая девушка стала милой девушкой Савки Смехова. Мариночка – единственное, но отнюдь не избалованное дитя своей матери. Между прочим, информация к размышлению: мама Марины – директор треста столовых и ресторанов. Я надеюсь, смог отмести вопросы читателей относительно новой «восьмерки». Вспомните, в какие годы проходят действия. На этом фоне ВАЗ-2108 смотрелся весьма впечатляюще.

* * *

– А почему у татарина погоняло Кава? – задал вопрос Шутил, хотя справедливости ради надо отметить, что это вряд ли интересовала парня угодившего в замес и ворам в опалу.

– Спроси чего полегче, – как смог ответил Некрас.