Генезис. Том 3

ГЛАВА 1.

3 января 1989 года. Брукфилд. Площадь у старого клёна. 6 часов утра.

Зима в Брукфилде была тягучей, как патока, и такой же холодной.

Снег падал вторую неделю подряд, засыпая улицы по колено, превращая тротуары в белые холмы, а карнизы домов — в сахарные гребни. Фонари на площади, те, что ещё горели, отбрасывали на сугробы жёлтые дрожащие круги, и в них кружились снежинки — медленно, как в замедленной съёмке. Воздух был сухим и колючим, пах озоном и морозной пылью, и каждый вдох обжигал ноздри, оставляя на языке привкус металла.

Три года прошло с тех пор, как дверь особняка «Генезис» захлопнулась за Джеком.

Три года, как они стояли у калитки, сжимая в руках жёлтые билеты с цифрой семь, и смотрели, как серый свет в окне второго этажа гаснет, оставляя после себя только темноту.

Три года, как Сеть начала расти.

И сегодня, в это морозное утро, они вернулись на площадь, чтобы закончить то, что начали тогда.

Артур стоял у старого клёна, привалившись спиной к шершавому стволу, и смотрел на снег. Кора дерева была холодной, и холод просачивался сквозь толстую куртку, но он не обращал на это внимания. Он ждал. Они все ждали.

Рядом с ним стояла Лиза. За три года она вытянулась, стала выше, и черты её лица заострились, потеряв ту детскую мягкость, которая была у неё раньше. Правая рука, та, что была сломана в Чикаго, так и не восстановилась полностью — пальцы чуть подрагивали на морозе, и она держала её в кармане куртки, сжимая в кулаке. Но левая рука, та, что рисовала, теперь держала не карандаш. Она держала… пустоту. Просто сжимала воздух, и в этом жесте была сила, которую никто из них до конца не понимал.

— Ты чувствуешь? — спросила она, не поворачивая головы. Голос её был тихим, но в морозном воздухе он звучал отчётливо, как удар колокольчика.

— Что? — Артур не сводил глаз с особняка на холме. Тот чернел на фоне серого неба, и в его окнах не было света — только пустота, которая казалась глубже, чем прежде.

— Ритм. Он стал другим. Ровнее.

Артур прислушался. Внутри, где-то под рёбрами, там, где билась красная нитка, пульс действительно изменился. Раньше он был рваным, как дыхание человека, который задыхается. Теперь — ровным, как у спящего.

— Джек, — сказал он. — Он готов.

За их спинами снег скрипнул под чьими-то тяжёлыми шагами. Макс подошёл, остановился в шаге, и от него пахло морозом и старым кофе. За три года он стал шире в плечах, но глаза остались прежними — настороженными, как у зверя, который привык ждать удара.

— Все здесь? — спросил он, оглядываясь.

Дженни и Эмма уже стояли у заснеженной скамейки. Дженни была в длинном пальто, которое она унаследовала от бабушки, и её пальцы, сжимавшие в кармане кольцо с буквой «Б», побелели от холода. Она почти не изменилась за эти годы — только стала тише, словно научилась носить свою силу внутри, не показывая её наружу. Эмма рядом с ней, как всегда, стояла чуть поодаль, засунув руки глубоко в карманы куртки. Она не курила уже давно — почти три года, с тех пор как вернулась из Кливленда. Но пальцы её всё ещё иногда дрожали, и она сжимала их в кулаки, когда думала, что никто не видит.

Саша стояла в тени клёна, у самого ствола, и её поза была такой же, как всегда — чуть напряжённой, готовой к движению. Она изменилась больше всех. Исчезла та военная жёсткость, с которой она пришла к ним в Нью-Йорке. Вместо неё появилась… усталость. Но усталость не та, что ломает — та, что делает человека мудрее.

Их было пятеро. Шестой ждал внутри.

— Пора, — сказал Артур.

Он оттолкнулся от ствола и пошёл к особняку. Снег скрипел под его ботинками, и этот звук был единственным, что нарушало тишину площади. Остальные двинулись за ним — не спеша, но без колебаний.

Особняк «Генезис» стоял на холме, как чёрный зверь, притаившийся в снегу. За три года он обветшал ещё сильнее: краска на колоннах облупилась, плющ, оплетавший стены, засох и превратился в серые колючие плети, а в одном из окон на втором этаже зияла чёрная дыра — ветер вырвал ставни, и они так и не вернулись.

Но дверь была открыта.

Артур подошёл к крыльцу, и под его ногами скрипнули ступени — старые, трухлявые, но ещё державшие вес. Он взялся за ручку — металл был ледяным, как нож, — и потянул на себя. Дверь поддалась без скрипа, будто её ждали.

Внутри было темно. Серый свет, сочившийся из выбитых окон, ложился на половицы бледными прямоугольниками, и в них кружилась пыль. Пахло сыростью, старым деревом и чем-то ещё — неуловимым, почти неузнаваемым. Тем самым сладковатым запахом, который они помнили с самого начала. Но теперь он был другим. Не гнилым — просто старым. Как запах книг, которые никто не открывал десятилетиями.

— Он в подвале, — сказала Лиза. Голос её звучал ровно, но она сжала левую руку в кулак, и в воздухе вокруг неё на секунду вспыхнула тонкая, едва заметная голубая искра — защитный круг, который она научилась создавать силой мысли, без бумаги, без мела, просто волей.

— Мы идём вместе, — сказал Артур. — Как всегда.

Они двинулись по коридору, мимо лестницы, мимо двери в гостиную, где на стенах всё ещё висели портреты Джонатана Брукса и его семьи, и те смотрели на них пустыми, выцветшими глазами. Мимо зеркала в конце коридора — того самого, за которым была комната, которой раньше не существовало. Теперь зеркало было разбито. Осколки лежали на полу, и в них отражался серый свет, дробясь на тысячи мелких лиц.

Подвал встретил их тем же холодом, что и три года назад. Каменные стены, покрытые слизью, ступени, стёртые до блеска тысячами ног, и запах — глубже, чем раньше, но не враждебный. Просто присутствие.

В центре подвала, на том самом месте, где когда-то стоял колодец, сидел Джек.

Он не изменился внешне. Та же серая футболка, те же джинсы, те же кеды без шнурков, которые он носил, когда зашёл сюда три года назад. Но его кожа больше не была прозрачной. Глаза — один зелёный, другой красный — смотрели на них с усталостью, но в них больше не было пустоты.

— Ты пришёл, — сказал Джек. Голос его был хриплым, как у человека, который долго молчал, но в нём слышалась та самая тёплая интонация, которую Артур помнил по их играм в приставку, по чаепитиям на кухне, по тому, как они сидели на крыльце и смотрели на закат, не зная, что скоро всё изменится.

— Я обещал, — сказал Артур.

Он подошёл ближе и опустился на корточки перед Джеком. Остальные окружили их, создавая круг — тот самый круг, который они чертили когда-то мелом на бетоне, а теперь могли создавать просто силой воли.

— Мы готовы, — сказал Артур.

Джек кивнул. Его красный глаз на секунду вспыхнул ярче, потом погас.

— Он внутри. Он уже не борется. Но он не уйдёт сам.

— Мы поможем, — сказала Лиза, и в её голосе была та же твёрдая сталь, что и в тот момент, когда она рисовала защитные круги левой рукой, истекая кровью.

Она подошла и положила левую ладонь на плечо Джека. Её пальцы дрожали, но не от холода — от напряжения, которое концентрировалось в них. В воздухе вокруг её руки заискрилась голубая энергия, и она начала пульсировать — в такт с сердцем Джека, в такт с тем, что было внутри него.

— Я возьму на себя, — сказала она. — Только доверься мне.

Джек посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — страх? Надежда? Он не знал. Но он кивнул.

— Доверяю.

Лиза закрыла глаза. Голубое свечение вокруг её руки усилилось, разлилось по плечу Джека, по его груди, по всему телу. Оно не было жарким — оно было тёплым, как летний ветер, как мамина рука, которая гладит по голове перед сном. Джек почувствовал, как внутри него, там, где три года спал Кроули, что-то шевельнулось — не враждебно, а удивлённо. Как будто древняя сущность, которая веками питалась страхом, впервые столкнулась с чем-то, чего не могла понять.

Светом, который не жёг.

— Дженни, — позвал Артур. — Кровь.

Дженни шагнула вперёд. Она сняла кольцо с буквой «Б» и сжала его в кулаке. Металл был холодным, но она знала: когда она откроет ладонь, на ней будет кровь. Она всегда так делала. Она смотрела на свои руки, на старые шрамы, и видела в них не боль, а возможность.

Она провела пальцем по ладони — неглубоко, но достаточно, чтобы выступили капли тёмной, почти чёрной крови. Они упали на серый камень, и там, где они упали, начали проступать линии — древние символы, которые она выучила за эти годы, те, что бабушка передала ей перед смертью.

— Сила крови Бруксов, — прошептала она. — Не чтобы запечатывать. Чтобы освобождать.

Лиза открыла глаза. Голубое свечение стало ярче, и она, сама не зная как, начала говорить на языке, которого не учила — древнем, гортанном, который звучал как ветер в камнях. Это были не слова — это были образы. Она видела Кроули. Не как монстра, не как клоуна. Как человека в сером пальто, который стоял у железной дороги и смотрел на уходящий поезд, и его глаза были полны такой боли, что у Лизы перехватило дыхание.

«Он не враг, — поняла она. — Он — жертва. Просто очень старая».

Она отпустила.

Голубое свечение ворвалось внутрь Джека, проникло в ту самую трещину, где прятался Кроули, и обернулось не мечом, а рукой — той самой, которая гладила по голове, той, которая укутывала в плед, той, которая держала чашку с чаем и говорила: «Всё будет хорошо».

Кроули не сопротивлялся. Он просто ушёл.

Не в никуда. В покой.

Джек выдохнул — долго, шумно, как человек, который три года держал воздух в лёгких и наконец позволил себе выдохнуть. Глаза его закрылись, и когда он открыл их снова, красный глаз был… зелёным. Обычным. Человеческим.

Он был свободен.

Особняк вздохнул.

Не стены, не пол — само пространство. Воздух в подвале стал легче, чище, и тот сладковатый запах, который держался здесь столько лет, растворился, уступив место запаху сырости и камня. Свет, который всегда был серым, стал золотым — из выбитых окон пробились лучи зимнего солнца, и они падали на каменный пол тёплыми прямоугольниками.

Джек открыл глаза. В них была пустота — но не та, ледяная, которая была раньше. Другая. Тёплая. Как комната, из которой ушли все гости, но оставили после себя уют.

— Я здесь, — сказал он. Голос его был хриплым, но живым.

— Ты здесь, — повторил Артур, чувствуя, как в груди разливается то самое тепло, которое он думал, что потерял навсегда. Он протянул руку, и Джек взял её — слабо, но осознанно.

— Я помню, — сказал Джек. — Не всё. Но помню, как вы ушли. И как я остался.

— Мы не оставили тебя, — сказала Лиза, и голос её дрогнул. — Мы просто ждали, пока ты будешь готов вернуться.

— Вернуться? — Джек усмехнулся — слабо, уголками губ, но в этой усмешке была та самая искра, которую они помнили. — А есть куда?

— Есть, — сказал Артур. — Домой.

Он помог Джеку подняться. Тот был лёгким — слишком лёгким, как человек, который долго не ел, не пил, не жил. Но он стоял на своих ногах. Он смотрел на них — на пятерых, которые пришли за ним, — и в его глазах стояли слёзы, которые он не пытался скрыть.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что, — сказал Макс, и в его голосе впервые за долгое время не было злости — только усталое тепло.

— Идём, — сказала Эмма, и её голос был ровным, но в нём слышалась та же сталь, что и всегда. — Холодно.

Они поднялись из подвала. Солнце уже поднялось выше, и его свет заливал коридор, превращая пыль в золотые искры. Особняк прощался с ними — он не скрипел, не вздыхал. Он просто был. Молчаливым свидетелем того, что закончилось.

На крыльце их ждала София Волкер.

Она стояла на верхней ступеньке, закутавшись в старое шерстяное пальто, которое когда-то принадлежало её матери, и её лицо было бледным от холода, но глаза улыбались. Она пришла одна, без машины, без лишних вопросов, просто зная, что сегодня тот день.

— Доброе утро, — сказала она, глядя на них, на Джека, который стоял, опираясь на плечо Артура, и в её голосе была такая же материнская теплота, которая согревала их все эти годы, даже когда они были далеко.

— Мам, — сказал Артур, и голос его дрогнул. — Мы вернулись.

— Я вижу, — сказала София, и её глаза наполнились слезами, но она не дала им пролиться. — Ты вернулся, — сказала она Джеку. — Я так рада.

Она шагнула вперёд и обняла его — осторожно, как обнимают что-то хрупкое, что может разбиться, но в этом объятии было столько тепла, что Джек почувствовал, как внутри него, там, где три года была только пустота, начинает прорастать что-то новое.

— Добро пожаловать домой, сынок, — сказала она.

Вечером они сидели на кухне особняка «Генезис» — того самого, который когда-то был логовом монстра, а теперь стал их домом.

София накрыла на стол: горячий суп с клёцками, свежий хлеб, который она испекла утром, компот из сушёных яблок. Пахло домашним, уютным, тем, что они так долго искали.

Джек сидел во главе стола, и его руки дрожали, когда он держал ложку, но он ел. Он ел и улыбался — той самой улыбкой, которую Артур помнил с детства, той, которая появлялась, когда они вместе играли в приставку и он выигрывал.

— Ты как? — спросил Артур, пододвигая к нему тарелку с хлебом.

— Я не знаю, — честно ответил Джек. — Я не помню, каково это — чувствовать. Но я чувствую. Это… странно.

— Привыкнешь, — сказал Макс, отрезая себе ещё кусок хлеба. — Мы все привыкли.

— А ты? — спросила Лиза, глядя на Сашу, которая сидела в углу, сжимая в руках чашку с горячим чаем. — Ты как?

Саша подняла голову. В её глазах была усталость, но не та, что ломает — та, что делает человека мудрее.

— Я? — она пожала плечами. — Я… не знаю. Впервые в жизни я не знаю, что делать дальше. И это самое лучшее чувство.

София улыбнулась, положила руку на плечо Саши, и та не отодвинулась. Она приняла это прикосновение, как принимают что-то, чего давно ждали, но не смели просить.

— Я знаю, что делать, — сказала София. — Вы будете есть. Потом будете спать. А завтра — мы решим, что дальше. Вместе.

Они сидели за столом, и за окном падал снег — крупный, мягкий, белый. Он засыпал сад, крыши, дорогу, которая вела к калитке. Он укрывал мир белым одеялом, и в этом было что-то успокаивающее, как будто всё, что было до этого, наконец-то закончилось.

Артур смотрел на своих друзей — на Джека, который пытался вспомнить, как смеяться, на Лизу, которая сжимала левую руку в кулак, но уже не в страхе, а в привычке, на Макса, который больше не оглядывался на дверь, на Дженни, которая крутила в пальцах кольцо с буквой «Б», но теперь не как оружие, а как память, на Эмму, которая сидела рядом с пустым стулом, на котором когда-то сидел Лиам, и смотрела на него с тихой грустью.

Они были вместе. И этого было достаточно.

София поднялась, подошла к плите, чтобы разлить чай, и на мгновение задержалась у окна. В стекле отражалось её лицо — уставшее, но счастливое.

— Мам, — сказал Артур.

— М?

— Спасибо. Что ждала.

София повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы — тёплые, как тот суп, который она сварила, как тот хлеб, который испекла.

— Я всегда буду ждать, сынок, — сказала она. — Это моя работа.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Артур почувствовал, как внутри него, там, где три года была пустота, начинает прорастать что-то новое.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, какие испытания ждут их впереди.

Но он знал одно: они дома.

И пока есть дом — есть и надежда.

ГЛАВА 2.

4 января 1989 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». 7 часов утра.

Утро началось с запаха жареного бекона.

Артур открыл глаза и понял, что лежит на диване в гостиной, укрытый старым шерстяным пледом, от которого пахло нафталином и домом. За окном всё ещё падал снег — крупный, медленный, он залеплял стёкла, превращая мир за ними в размытое белое пятно. На каминной полке горела свеча — одну из тех, что София нашла в кладовке и зажгла, чтобы в доме было тепло и светло, даже когда электричество моргало.

Он сел. Плед сполз на пол, и он подхватил его, чувствуя, как холодный воздух касается рук. В гостиной было тихо, только потрескивали дрова в камине, и где-то на кухне звенела посуда — мама готовила завтрак.

Рядом на кресле спал Джек.

Он устроился в глубоком продавленном кресле, поджав ноги, и его лицо было спокойным — впервые за три года. В этом спокойствии не было напряжения, не было той серой пустоты, которая была раньше. Он просто спал. Как человек, который наконец-то может позволить себе отдых.

Артур посмотрел на него и почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Не радость — нет. Скорее облегчение. Как будто камень, который он носил в груди все эти годы, наконец-то упал.

Он встал, накинул куртку и пошёл на кухню.

София стояла у плиты, переворачивая блинчики. На ней был старый фартук с вышитыми цветами, который она носила ещё до того, как всё началось, и её руки двигались привычно, уверенно. Пахло маслом, тестом и ещё чем-то сладким — вареньем, которое она сварила прошлым летом.

— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты рано.

— Не спалось, — ответил Артур, садясь за стол.

Он смотрел, как она двигается по кухне, как пододвигает к нему тарелку с блинчиками, как наливает чай в его любимую кружку с отбитой ручкой, и думал о том, как сильно он боялся, что этого больше не будет. Что он никогда не увидит её у плиты, не услышит её голос, не почувствует этот запах.

— Ты чего такой задумчивый? — спросила она, садясь напротив.

— Ничего, — сказал он. — Просто рад, что ты здесь.

София улыбнулась, и в её глазах мелькнула тень той же боли, что и у него, но она быстро спрятала её.

— Я всегда здесь, — сказала она. — Даже когда меня нет рядом.

Артур хотел сказать что-то ещё, но в этот момент в кухню вошла Лиза.

Она была уже одета — в старые джинсы и свитер, который был ей велик, — и на её лице застыло выражение сосредоточенности. Она держала левую руку перед собой, и в воздухе вокруг её пальцев дрожала тонкая голубая искра.

— Ты чего? — спросил Артур, насторожившись.

— Я чувствую что-то, — сказала Лиза. — Снаружи. У калитки.

Артур встал из-за стола. София тоже поднялась, вытирая руки о фартук.

— Что за что-то? — спросил Артур.

— Не знаю. Но оно не наше.

Они вышли в коридор. Макс уже стоял у двери, сжимая в руке нож — старый, с чёрной рукоятью, тот самый, который он когда-то отдал Джеку, а потом вернул. Его лицо было напряжённым, но в глазах не было страха — только настороженность.

— Я тоже чувствую, — сказал он. — Как будто кто-то трогает периметр.

— Периметр? — переспросил Артур.

— Защиту, — сказала Лиза. — Я поставила её вокруг дома прошлой ночью, когда все уснули. Просто на всякий случай.

Она говорила спокойно, как о чём-то обыденном, но Артур заметил, как дрогнули её пальцы.

— И что? — спросил он.

— Его кто-то пытается пробить.

Они вышли на крыльцо. Снег всё ещё падал, но теперь он казался гуще, и в нём чувствовалось что-то чужое — не холод, не ветер, а присутствие. Как будто за белой пеленой кто-то стоял и смотрел.

— Где? — спросил Артур.

— У калитки, — сказала Лиза. — Смотри.

Она указала на ограду. Там, у чугунных прутьев, стояла фигура — низкая, сгорбленная, закутанная в лохмотья, которые сливались со снегом. Она не двигалась, но в воздухе вокруг неё дрожала тонкая, почти незаметная рябь — как над горячим асфальтом, только холодная.

— Что это? — спросил Макс, сжимая нож.

— Пожиратель, — сказала Лиза. — Мелкий. Он не опасен, если не подпускать его близко. Но он пришёл проверить.

— Проверить что?

— Наши границы. — Она шагнула вперёд, и снег хрустнул под её кедами. — Он хочет знать, сильны ли мы ещё.

Фигура у калитки дёрнулась — медленно, как марионетка, у которой обрезали нитки, — и сделала шаг в их сторону. Воздух вокруг неё стал холоднее, и на коже Артура выступили мурашки.

— Не подходи, — сказала Лиза, и голос её был тихим, но твёрдым.

Она подняла левую руку. Пальцы её дрожали, но она не опускала их. В воздухе вокруг её ладони вспыхнула голубая искра — сначала маленькая, как спичка, потом ярче, больше, превращаясь в сияющий круг, который пульсировал в такт её сердцу.

Лиза не рисовала этот круг. Она не держала бумагу, не сжимала в руке мелок. Она просто создала его силой мысли — своей волей, своей болью, своим желанием защитить.

— Уходи, — сказала она.

Фигура замерла. Голубой свет разливался по двору, касаясь снега, и там, где он касался, снег начинал таять, обнажая чёрную землю. Существо у калитки попятилось — нехотя, как будто не хотело уходить, но не могло сопротивляться.

Оно исчезло. Просто растворилось в снежной пелене, оставив после себя только лёгкий запах гнили — тот самый, который они помнили с самого начала.

Лиза опустила руку. Голубой свет погас, и она пошатнулась, опершись о плечо Артура.

— Ты как? — спросил он, чувствуя, как она дрожит.

— Устала, — призналась она. — Но это работает. Я сама не знала, что могу.

— Теперь знаешь, — сказал Макс, убирая нож в карман. — И он тоже знает.

— Он? — переспросил Артур.

— Они все, — сказала Дженни, выходя на крыльцо. Она была в длинном халате, и её волосы были растрёпаны, но в руке она сжимала кольцо с буквой «Б». — Они чувствуют, что равновесие нарушено. Что Кроули больше не держит их.

— И что они сделают? — спросил Артур.

— Они будут проверять, — сказала она. — Снова и снова. Пока не найдут слабое место.

Они вернулись в дом. София уже накрыла на стол — горячие блинчики, варенье, чай. Никто не говорил о том, что случилось, но каждый думал об этом.

Джек проснулся и сидел за столом, сжимая в руках кружку с чаем. Он выглядел лучше, чем вчера — немного отдохнувшим, хотя тени под глазами всё ещё были глубокими.

— Вы видели? — спросил он.

— Видели, — ответил Артур.

— Он не последний, — сказал Джек. — Я чувствую. Их много. Они просыпаются по всей стране.

— Мы знаем, — сказала Лиза. — У нас есть карта.

Она достала из рюкзака старую карту с красными точками — ту самую, которую они перерисовывали и дополняли все эти годы. Развернула на столе, придавив края кружками.

— Здесь отмечены места, где просыпаются Пожиратели, — сказала она. — Сначала было шесть точек. Потом — пятнадцать. Теперь их больше тридцати.

— Тридцать? — переспросил Макс. — Мы не сможем закрыть их все.

— Сможем, — сказал Артур. — Не одни. Но у нас есть Сеть.

— Сеть, — повторила Дженни. — Мы не знаем, сколько нас.

— Знаем, — сказала Эмма. Она сидела в углу, сжимая в руках чашку с чаем, и её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Мы знаем всех, кто откликнулся. Тех, кто тоже видел билеты. Тех, кто тоже ищет.

— И сколько их? — спросил Джек.

— Сорок семь, — сказала Лиза. — Сорок семь охотников в разных городах.

— Сорок семь, — повторил он. — Это не армия.

— Это начало, — сказал Артур. — И мы будем расти.

Он подошёл к карте и провёл пальцем по красным точкам, останавливаясь на каждой.

— Мы начнём с ближайших, — сказал он. — Чикаго, Детройт, Кливленд. Найдём тех, кто уже воюет. Поможем им. И они помогут нам.

— А потом? — спросил Макс.

— А потом — весь мир, — сказал Артур. — Мы не можем спасти всех. Но мы можем попытаться.

Они сидели за столом, и за окном всё ещё падал снег. София разливала чай, и пар поднимался над кружками, смешиваясь с запахом дома.

Артур смотрел на своих друзей — на Джека, который медленно привыкал к свободе, на Лизу, которая училась использовать свою силу, на Макса, который больше не боялся темноты, на Дженни, которая сжимала кольцо с буквой «Б», на Эмму, которая молчала, но её молчание было не пустым — оно было наполнено памятью, и в этом была её сила.

— Мы справимся, — сказал он. — Как всегда.

— Как всегда, — повторила Лиза.

Она подняла левую руку, и в воздухе вокруг её пальцев снова вспыхнула голубая искра — слабая, но живая. Она посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не страх, не сомнение, а уверенность.

— Я готова, — сказала она.

Артур улыбнулся. Впервые за долгое время он чувствовал, что они не просто выживают — они живут.

За окном снег продолжал падать. Но теперь он казался не холодным, а чистым — как новый лист, на котором можно написать всё заново.

ГЛАВА 3.

5 января 1989 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». 9 часов утра.

Джек проснулся от того, что кто-то гладил его по голове.

Сначала он подумал — сон. Такой же, как те, что снились ему в подвале, когда он ещё был якорем: тёплые, обманчивые, полные лиц, которых он не мог вспомнить. Но пальцы были настоящими — шершавыми, чуть холодными, с запахом муки и ванили.