Как женить маркиза

– Доброе утро, – весело сказала она, закрывая за собой дверь и ясной улыбкой приветствуя мачеху. – И правда прекрасное утро выдалось сегодня.

Тут она остановилась и, делая вид, что только что заметила гостью, добавила:

– О, прошу прощения! – и широко раскрыла глаза в наигранном удивлении. – Я и не знала, что у нас гости. Вы ведь тетя Кларисса, не так ли? С тех пор, как мы виделись в последний раз, прошло много лет, но я вас прекрасно помню, так же как и ту нашу встречу. Мне было девять лет, и вы приказали убить мою маленькую собачку за то, что она разорвала фалду курточки моего двоюродного братца Альберта, если не ошибаюсь. Кстати, как поживает двоюродный братец Альберт? Все еще страдает от нервного истощения? Или то было желудочное несварение? Кажется, я забыла, обострение какого именного недуга все так боялись у него вызвать.

Выражение лица леди Синклер, к которой и была обращена эта речь, стало заметно холоднее, в то время как леди Блейдсдейл чуть не задохнулась. Леди Синклер, тетка Констанс с отцовской стороны, высокая, внушительная женщина, которая казалась бы даже привлекательной, если бы не полное отсутствие чувства юмора, спокойно взяла свою чашку кофе.

– Это ты, Констанс, – сказала баронесса бесстрастным тоном, не оставлявшим сомнений относительно чувств, которые она питала к единственной племяннице. – Вижу, ты все такая же импульсивная, как и прежде. Как жаль, что твоя тетка не сочла нужным воспитать в тебе скромность, подобающую леди. Что же до ответа на твой вопрос, то Альберт поживает хорошо, спасибо. Собственно говоря, он очень скоро должен присоединиться к нам, и у тебя будет возможность самолично убедиться, каким джентльменом он стал.

– Это удовольствие, которое следует предвкушать с благоговейным трепетом, – отозвалась Констанс, стараясь не подать виду, что внутри у нее все сжалось от внезапной тревоги. – И когда следует ожидать моего двоюродного братца? А то я как раз собралась съездить в Бриджуотер за покупками. Но мне бы не хотелось пропустить его приезд.

– Это никак не годится! – подала голос леди Блейдсдейл, пухлая белокурая красавица, имевшая склонность одеваться во все ярко-розовое. – Придется тебе отложить посещение модных лавок до завтра.

– Чепуха. – Леди Синклер посмотрела на невестку с холодным неодобрением. – Собственно говоря, мы ждем Альберта не ранее вечера.

– Вот и прекрасно, – так и просияла Констанс, которая предпочла бы вообще никогда больше не видеть своего двоюродного братца. – Тогда мне следует отправиться в Бриджуотер сейчас же, чтобы поспеть вернуться к его приезду.

– Да, пожалуй, так будет разумнее, – невозмутимо согласилась ее тетка. – Однако прежде чем ты отправишься в город, зайди к своему отцу. Он хотел о чем-то поговорить с тобой. Ведь ты тоже слышала, как он говорил об этом, верно, дорогая Розалинда?

– Да, да, действительно. – Леди Блейдсдейл из кожи вон лезла, стараясь подтвердить слова золовки. – Как глупо с моей стороны было забыть об этом!

Взгляд невыразительных голубых глаз леди Синклер уперся в Констанс.

– Он сейчас в своем кабинете с Синклером. Полагаю, он сможет заняться тобой прямо сейчас.

Констанс, нимало не смущенная, прямо встретила этот взгляд. Она прекрасно понимала, отчего леди Синклер так спокойно отнеслась к ее предполагаемой поездке. Ясно было, что Констанс просто не позволят покинуть пределы поместья.

– Мне не терпится услышать, что же отец желает сообщить мне, – ответила Констанс невозмутимо и так же невозмутимо кивнула обеим дамам на прощание. – В конце концов, – добавила она, уже коснувшись дверной ручки, – я ведь два месяца добивалась от него личной беседы. А сейчас прошу меня извинить. Мне надо кое-что сделать, прежде чем пойти к графу.

И, не дожидаясь ответа, Констанс вышла из столовой и быстро пошла вверх по лестнице, направляясь в свою комнату.

Обнаружив, что камеристка все еще в спальне, прибирает вещи госпожи, Констанс замерла и какое-то мгновение пребывала в нерешительности. Она сразу встревожилась, едва поняла, что тетя Кларисса неожиданно прибыла в Лэндфорд-Парк. А когда она узнала, что двоюродный братец Альберт тоже скоро будет, у нее не осталось никаких сомнений относительно цели, с которой прибыла тетка. Значит, снова все сначала – уговоры, угрозы, ультиматумы. Только на сей раз не в письменном виде и не через посредников. Ведь она находится в доме своего отца, у них под рукой. И они прибегнут к более энергичным мерам убеждения, дабы принудить ее к браку с двоюродным братцем Альбертом.

Как же глупо было с ее стороны самой влезть в эту западню! Однако она приехала сюда не совсем уж неподготовленной. Какой-то инстинкт – самосохранения, наверное, – заставил ее настоять на том, что приедет она в своей карете и со своим кучером, Уиллом Траском. Кроме того, была еще Милли, ее камеристка. И девушка, и Уилл были преданы только Констанс. Это небольшое преимущество, но им необходимо воспользоваться.

– Милли, – начала она, сама еще толком не зная, что скажет, хотя блестящая идея уже сверкнула среди хаоса мыслей, начала разрастаться и пускать корни, – Кажется, пора убираться из Лэндфорд-Иарка. Это означает, что мы должны бросить здесь все, за исключением самого необходимого. Кроме того, нам придется уезжать тайно. Никому нельзя говорить. Понимаешь? Никому. От этого зависит все.

– Я умею хранить тайны, леди Констанс, – сказала камеристка, бросив острый взгляд на лицо госпожи. – Не извольте беспокоиться. Только объясните, что мне следует делать.

Констанс почувствовала, как ком встает у нее в горле. Конечно, не стоило и сомневаться в том, что Милли останется верна ей. Ведь это Констанс когда-то, когда достигла возраста, в котором даме полагается иметь камеристку, выбрала эту девушку из числа кухонной прислуги, угадав в ней острый ум, зря пропадавший на кухне. И действительно, Милли не только очень быстро освоилась со своими новыми обязанностями, но и обнаружила подлинный талант в обращении с нарядами, какие пристали молодой щеголихе.

– Дорогая моя Милли, – сказала Констанс. Глаза ее блестели. – Я знала, что смогу положиться на тебя!

И, внезапно вспомнив, что времени терять нельзя, поспешила дать камеристке все инструкции.

– Вот возьми. – Она протянула Милли туго набитый кошелек. – Спрячь под платьем. И не забудь: если кто-нибудь спросит, то твоя госпожа, решив сама остаться дома и дожидаться приезда своего двоюродного брата Альберта, послала тебя в Бриджуотер купить пару мелочей.

– Да, миледи, – кивнула Милли. – Я не забуду.

– Я рассчитываю на тебя, – сказала Констанс, улыбнулась камеристке и обняла ее, чтобы подбодрить. – А теперь иди. Боюсь, времени у нас в обрез.

Только камеристка успела выскользнуть из спальни, как появился слуга, сообщивший, что граф вызывает Констанс к себе в кабинет.

– Прошу вас доложить его сиятельству, что я незамедлительно явлюсь к нему, – сказала Констанс. И принялась тянуть время, чтобы Милли успела взять плащ и шляпу из своей каморки и выбраться из дома. Наконец, решив, что дальнейшее промедление небезопасно, Констанс, собрав все свои силы для предстоящего разговора, направилась в кабинет отца.

Эдгару Грейсону Лоренсу Лэндфорду, седьмому графу Блейдсдейлу, был пятьдесят один год, и он только начинал стареть. Но несмотря на седые пряди в каштановых волосах, изрядные залысины на лбу и небольшое брюшко, он оставался еще очень видным мужчиной. В самом деле, думала Констанс, сидя на обтянутой тафтой оттоманке возле камина и разглядывая своего отца, можно понять, отчего этот человек мог когда-то показаться ее матери привлекательным. К несчастью, суровое выражение горбоносого лица, поджатые губы и упрямо выпяченный подбородок не могли не отвратить от него жену, и довольно скоро. Если в юности он хоть в малой степени знал, что называют «радость жизни», то сумел задавить в себе это чувство, решила Констанс. Она не имела представления о том, как звучит смех ее отца, потому что никогда в жизни не слышала, чтобы он смеялся.

И уж точно он не склонен был смеяться сейчас. Собственно говоря, во взгляде его, обращенном на дочь, не было и тени веселья.

– Полагаю, я просто неправильно расслышал, – сказал он с твердостью, от которой мурашки бежали по коже. – Или ты забыла, что ты моя дочь и твой долг повиноваться мне? Я-то не забыл, что мой долг – обеспечить твое будущее. Тебе двадцать пять лет, и совершенно очевидно, что время твое ушло. Ты не можешь не понимать, что скорее всего других предложений ты уже не получишь.

– Ну как можно говорить так, милорд! – произнесла Констанс благонравно. Впрочем, блеск глаз выдавал ее. – Когда и двух месяцев не прошло с тех пор, как я присутствовала на свадьбе моей незамужней тетушки? А ведь ей – хотя она ни за что не признается в этом – никак не меньше сорока восьми лет! Однако дело тут не в возрасте. Я не стану выходить за кузена Альберта, и не вышла бы за него, даже если б мне было девяносто девять лет, и я была бы одной ногой в могиле. Я вообще не стану ни за кого выходить, пока не встречу человека, который сумеет завоевать мою любовь и уважение. Альберт, как вы сами понимаете, не имеет шанса ни на то, ни на другое.

– Если ты действительно так думаешь, то ты столь же глупа, сколь и дерзка, – заявил граф без обиняков. – Альберт Синклер проявил себя как очень трезвый молодой человек, к тому же с развитым чувством долга по отношению к семье. Он обещает сделать прекрасную карьеру в армии. Ты должна радоваться, что он согласился предложить тебе брак. Это будет для тебя спасением.

– Вот не знала, что мне требуется спасение, милорд, – парировала Констанс, думая про себя: и как это она могла надеяться, что сможет завоевать уважение своего отца? Было совершенно очевидно, что он рассматривал ее лишь как средство достичь определенной цели. Вопрос был только – какой именно цели? – И я не понимаю, почему вам, собственно, так хочется выдать свою единственную дочь замуж против ее воли?

– Не надо изображать наивную мисс, – отрезал Блейдсдейл. – Ты знаешь не хуже меня, что это твой долг – искать выгодного брака ради блага семьи. Собственно говоря, леди Синклер давно желала, чтобы ты и ее единственный сын в один прекрасный день были соединены узами брака.

– Вы имеете в виду, чтобы мое состояние было соединено узами брака с его состоянием, милорд? – осведомилась Констанс, для которой очень многое стало теперь ясным. До нее доходили слухи, что Синклер несколько раз делал весьма неудачные капиталовложения. Тетя Кларисса смотрела на Констанс как на средство поправить пошатнувшееся семейное состояние. Не вызывало также сомнений, что «дело», о котором Синклер приехал потолковать со своим шурином, было просьбой о займе. Констанс внимательно посмотрела на отца. – Право, отец, неужели я так мало значу для вас, что вы скорее принудите меня к постылому браку, чем решитесь дать в долг зятю?

Если она полагала, что неприкрытая правда поможет разрядить атмосферу, то, как скоро выяснилось, была более чем не права.

Лицо Блейдсдейла потемнело от ярости. Констанс увидела, как суровая маска самообладания исчезает и обнажается душа, терзаемая неприкрытой злобой. А затем отец отвесил ей тяжелую пощечину. Голова ее мотнулась, из глаз посыпались искры. Но все же она сумела не потерять сознания.

– Неблагодарная дрянь, – проговорил он с уничтожающим презрением. – Если бы не я, твоя мать была бы заклеймена как шлюха, а ты осталась бы незаконнорожденной, без имени, без прав. Так что будь добра, научись придерживать свой язык и делать то, что прикажут. А если ты и дальше станешь упираться и противиться браку с Альбертом, впереди тебя ждет только одно – приют для неизлечимых помешанных, в стенах которого ты и закончишь свою жалкую и недолгую жизнь. Потому как только помешанная посмеет ослушаться своего любящего отца, ведь так, Констанс? Не сомневайся, одного моего слова будет достаточно. Так что ж, я понятно объяснил тебе положение дел?

Констанс, еще не совсем пришедшая в себя после жестокой и внезапной пощечины, усилием воли подавила тошноту. Потрясенная неожиданными откровениями, но не запуганная, она подняла глаза на человека, объявившего, что он ей не отец.

– Вы можете быть уверены, что я поняла вас как нельзя лучше, – сказала она, удивляясь тому, как твердо прозвучал ее голос, хотя внутри у нее все дрожало. Она заставила себя спокойно подняться. – Несомненно, мне следует поблагодарить вас за вашу откровенность. Вы наконец открыли мне причину, почему я никогда не испытывала к вам чувств, даже отдаленно напоминающих дочернюю привязанность. Больше мне не нужно будет подавлять в душе отвращение, которое я всегда к вам испытывала. – И она с подчеркнутым благонравием сложила руки на животе. – А теперь, если вы не имеете больше ничего сказать мне, милорд, я хотела бы вернуться в свою комнату, дабы обдумать предложение капитана Синклера.

Блейдсдейл вперил в нее свой тяжелый, невыразительный взгляд. Какое-то мгновение казалось, что она перегнула палку, и Констанс собрала все свое мужество, готовясь к тому, что ярость графа сейчас обрушится на нее.

Но внезапно привычная маска сурового самообладания вновь появилась на лице Блейдсдейла.

– До приезда Альберта у тебя будет некоторое время, чтобы подготовиться к свадьбе, – объявил граф бесстрастно. – Вас обвенчают по специальному разрешению без оглашения еще до исхода дня. До того момента ты должна оставаться в своей комнате. Чем скорее ты смиришься с тем, что тебе предстоит стать миссис Альберт Синклер, тем скорее получишь некоторую свободу. Могу предположить, что после того, как вас обвенчают и Альберт выполнит по отношению к тебе свой супружеский долг, ты сможешь считать, что Альберт Синклер более к тебе претензий не имеет. Возможно, он даже позволит тебе вернуться к твоей тете Софи.

– Поразительное великодушие, – отозвалась Констанс, которая нисколько не сомневалась, что, как только Альберт сможет наложить лапу на ее состояние, он будет рад избавиться от постылой жены. Ведь Альберту нужна была только одна женщина в мире – его мамочка, которая направляла действия сына железной рукой. Жена, тем более жена, питающая к нему отвращение и презрение, окажется помехой этим трогательным взаимоотношениям сына и матери.

Но она, Констанс, скорее умрет, чем позволит Альберту или кому-то из его родни тронуть хоть фартинг из наследства своей матери.

Видимо, чувства ее отразились на лице. Внезапно брови Блейдсдейла сомкнулись. Грозный и страшный, он двинулся на нее.

Констанс, твердо решившая, что не даст графу бить себя, прикинула, сможет ли дотянуться до кочерги.

Вне всякого сомнения, было большой удачей, что как раз в этот момент в дверь кто-то поскребся – и графа известили о прибытии вице-адмирала сэра Оливера Лэндфорда.

Блейдсдейл стал как вкопанный. Констанс, наблюдавшая за графом, не могла не отметить, что он был отнюдь не рад предстоящей беседе со своим младшим братом. На мгновение ей даже показалось, что он вовсе забыл о ее существовании, так заставил его призадуматься этот неожиданный визит.

Констанс, всегда полагавшая, что своевременное отступление есть главная составляющая доблести, воспользовалась минутным замешательством Блейдсдейла, чтобы добраться до двери.

– Так как другие дела, лорд Блейдсдейл, кажется, требуют вашего внимания, – сказала она, взявшись за ручку двери, – не стану отнимать у вас время.

Он не остановил ее, но и она не дождалась позволения выйти. Выходя из кабинета, она как раз столкнулась нос к носу с Лэндфордом.

Вице-адмирал не удостоил ее даже взглядом и, протиснувшись мимо нее в кабинет, сразу же загремел:

– Он опять взялся за свое, Блейдсдейл! Вир, этот негодяй! Он ухитрился скупить мои долговые расписки! И где, черт возьми, он разжился наличными? У Албемарла он не имел ничего, это точно. А своего состояния у него нет – он же ни гроша не унаследовал после отца благодаря нашим усилиям. Давно пора этому дьявольскому отродью преподать хороший урок. Черт побери, Блейдсдейл! Трудно, что ли, это устроить?

– Успокойся, Оливер, – сказал Блейдсдейл и значительно посмотрел через плечо полнотелого вице-адмирала на Констанс. С подчеркнутой тщательностью он закрыл дверь перед самым ее носом.

Слова Лэндфорда все звучали в ее мозгу. «Трудно, что ли, это устроить?» Урок вроде того, который они преподали отцу Вира. Пресловутые долговые расписки, крушение «Ласточки», во время которого погибли и маркиз, и его супруга, – не было ли это все частью урока, устроенного Блейдсдейлом и Лэндфордом? Констанс почувствовала, как нехорошо стало у нее на душе. Может, ее мать в свое время поняла, до какой низости способен опуститься граф? Потому-то, забрав дочь, и покинула его? Как бы то ни было, все это произошло за пять лет до событий, приведших к трагической гибели родителей Вира и потере состояния, которое должно бы было перейти к нему по наследству. А теперь Блейдсдейл и Лэндфорд, наверное, вынашивают новый план, который должен погубить самого Вира.

Но теперь кое-кто узнал правду. Она, Констанс, узнала, и уж она постарается, чтобы Вир узнал об этом тоже. Для нее стало еще важнее сбежать из Лэндфорд-Парка и избегнуть злонамеренных махинаций Блейдсдейла.

Чье-то негромкое покашливание вывело ее из задумчивости.

– Прошу прощения, миледи, но мне приказано препроводить вас в вашу комнату. – Это был Хиггинс, дворецкий. Очевидно, он поджидал Констанс у дверей кабинета.

– Да, конечно же, Хиггинс. – Констанс улыбнулась и пошла по коридору. – Полагаю, тебе также приказано запереть дверь моей комнаты?

– Боюсь, что так, миледи, – отозвался дворецкий, которого, судя по всему, не слишком радовало данное ему поручение.

– Что ж, Хиггинс, раз приказано, так приказано. Совсем как в старые времена, верно? Помнится, частенько мне тогда приходилось сидеть в своей комнате под замком. Но в те времена маман скрашивала мое заключение, потихоньку передавая мне мою собачку Тоби, а заодно молоко с печеньем.

– Да, миледи, – согласился дворецкий, открывая перед ней дверь ее комнаты и отступая на шаг, чтобы она могла войти. – Если вам угодно, я принесу вам поесть, миледи.

– Спасибо, Хиггинс. Очень мило с твоей стороны предложить это, но, – тут она положила руку на рукав дворецкого, – не стоит. Боюсь, у меня совсем нет аппетита. Может, попозже. Однако у меня есть просьба. Не мог бы ты открыть окно в спальне, предназначенной для моего кузена Альберта? Проходя мимо, я заметила, что камин там дымит. Должно быть, птица свила гнездо в трубе. Как бы то ни было, а негоже, чтобы в комнате капитана Синклера было дымно.

Хиггинс, обменявшись с Констанс долгим взглядом, неторопливо кивнул.

– Действительно, миледи, – сказал он, сохраняя на лице совершенно бесстрастное выражение, как и пристало слуге столь высокого ранга. – Я немедленно займусь этим.

Закрыв дверь и повернув в замке ключ, Хиггинс мгновение помедлил. На его обыкновенно бесстрастном лице появилось мрачное выражение. Леди Констанс была настоящая леди, она была добра и великодушна, как и ее покойная мать. Скверно же обстоят нынче дела, очень скверно, если такую леди принуждают выходить замуж за такого, как Альберт Синклер.

Хиггинс повернулся и направился к двери соседней комнаты. Войдя внутрь, он прошел к окну и после секундного колебания открыл задвижку и поднял раму. Надо дать леди Констанс шанс постоять за себя, подумал он, вспоминая девчонку-сорванца, которая частенько тайком пробиралась в сад, чтобы полазить по дубу. Она была проворная, как кошка, и такая отчаянная, что просто ужас! Почему-то это воспоминание скорее встревожило его, чем утешило, что было странно, подумал дворецкий, выходя из пустой комнаты.

Леди Констанс, однако, успевшая в одну секунду накинуть подбитую горностаем ротонду, нацепить дорожную шляпку и схватить ридикюль, уже выбиралась из окна своей спальни на узкий карниз, который шел по всему фасаду. Решительно отметя всякие сомнения в доброжелательности Хиггинса, который мог ведь и не выполнить ее просьбы, она прижалась спиной к стене и двинулась по карнизу к окну соседней комнаты.

Она была не более как в метре от своей цели, когда внизу к парадному крыльцу дома подъехала карета и остановилась прямо под ней. Констанс замерла на своем карнизе. Сердце отчаянно забилось в ее груди, когда она увидела, как Блейдсдейл и вице-адмирал сэр Оливер Лэндфорд выходят на крыльцо. «Поделом мне, не надо было жалеть, что в моей жизни совсем нет приключений», – подумала Констанс и, закрыв глаза, стала ждать, пока двое мужчин внизу распрощаются и уберутся с крыльца. Несмотря на то, что солнце ярко светило в безоблачном небе, Констанс уже совершенно окоченела от холода, когда Лэндфорд наконец-то забрался в свою карету и покатил прочь. С трудом передвигая замерзшие ноги, она осторожно добралась до открытого окна и перелезла через подоконник в комнату.

Двадцать минут спустя, благополучно выбравшись из дома и без помех дойдя до рощицы, в которой в соответствии с полученными ею инструкциями ее поджидала Милли с каретой, Констанс уже катила в Уэлс. Однако она прекрасно понимала, насколько близка опасность. Граф времени терять не станет и сразу же пошлет своих людей на розыски. И, разумеется, первым делом они наведаются в дом ее матери в Уэлсе. Но все равно придется ей рискнуть и хоть ненадолго заехать домой. Какая ирония судьбы: ведь она как раз, решив поселиться в Уэлсе, приказала переслать все свои вещи туда еще до отъезда из Лондона. Так что все ее имущество, за исключением сундука, брошенного в Лэндфорд-Парке, находится в данный момент под крышей дома, доставшегося ей в наследство от матери.

Да, надо будет взять там кое-что, что поможет преодолеть ожидающие ее трудности. Прежде всего, следует, разумеется, найти мистера Эндерхарта и переговорить с ним. А если стряпчий не сможет помочь ей, тогда что? Куда ей пойти, где спрятаться, чтобы длинная рука графа не дотянулась до нее? Черт, даже если она и найдет такое место, неужели ей придется так и жить, все время оглядываясь через плечо, в постоянном страхе, что рано или поздно кто-нибудь из знакомых узнает ее?

Вся ее душа восставала при мысли, что ей придется влачить подобное существование. Более того, когда через два часа карета ее подкатила к постоялому двору почти на окраине Уэлса, где она собиралась узнать о местопребывании мистера Эндерхарта, – ей уже казалось, что положение совершенно безнадежно. В случае если стряпчий покойной матери не сумеет стать ее спасителем, как то было обещано покойной графиней, могло быть только два выхода. Или она должна очень быстро выйти замуж за кого-нибудь другого, или же всерьез подумать о том, чтобы вовсе убраться из Англии, причем незамедлительно. Впрочем, прежде всего следует отправить письмо Виру и довести до его сведения все, что ей удалось услышать.

И как раз когда она обдумывала, не сесть ли ей на корабль и не отправиться ли в Новый Свет – что казалось малопривлекательной перспективой, – она увидела, как во двор постоялого двора въезжает прекрасная карета, в которую впряжены великолепные вороные лошади. Никогда прежде ей не случалось видеть подобного выезда! Она перевела взгляд на окно кареты, чтобы посмотреть, кто же разъезжает на таких лошадях...

Вся кровь бросилась ей в лицо, а сердце в груди так и прыгнуло, когда господин, сидевший в роскошной карете, повернулся, и она увидела его лицо. Какое счастье, что ее собственное лицо было закрыто вуалью! Ведь она смотрела прямо в надменную физиономию не кого иного, как самого маркиза де Вира!

Уверенная, что маркиз узнает ее, несмотря на вуаль, она вздохнула с облегчением, когда внимание аристократа было отвлечено местным конюхом, который принялся втолковывать что-то владельцу роскошной упряжки. Тут появилась, к великой ее радости, Милли, ходившая порасспросить трактирщика.

– Мистер Эндерхарт уехал и сейчас проживает в доме своего сына в Лондоне, – сообщила Милли, устраиваясь на сиденье напротив госпожи. – Мистер Холстед, трактирщик, не знает, когда он вернется. И, миледи, ведь его сиятельство граф уже верно знает, что вы бежали. Он станет вас искать. Нельзя, чтобы он нашел вас, леди Констанс. Он вам зла желает. Что же нам делать, миледи?

Констанс, которая внезапно поняла, что именно она должна делать, улыбнулась. В ее голове уже созрел план.

– Ты и Уилл отправитесь в Лондон, в дом тети Софи, – ответила она, одновременно давая сигнал кучеру трогать. – А что до меня, то я, если все получится, отправлюсь прямехонько к черту!

Час спустя Констанс, облаченная в черный мужской костюм, принадлежавший некогда другу ее матери и обнаруженный ею в сундуке на чердаке вместе с черным плащом и полумаской, остановила своего коня в густой рощице и принялась ждать. Сейчас, когда ее роскошная рыжая грива была упрятана под черный платок, поверх которого была надета еще и шляпа с широкими полями, ее вполне можно было принять за юношу. Пара довольно-таки грозного вида пистолетов, заткнутых за пояс, и шпага, прицепленная к бедру, придавали ей вид опасного забияки, отчего бутон красной розы, который она время от времени подносила к носу, дабы вдохнуть его сладостный аромат, смотрелся особенно нелепо.