Те, кому никто не верил

Мой лыжник

Меня зовут Даня. Мне семь лет и четыре месяца. Я учусь во втором классе. Мама меня будит в школу в семь часов, а встаю я примерно в семь четырнадцать – семь пятнадцать, потому что утром у меня фаза быстрого сна – нам учительница про нее рассказывала, – это означает, что ты должен быстро досмотреть сон, а потом уже встать.

После этого наступает фаза медленного одевания – это я уже сам додумал, – фаза быстрого умывания, и снова фаза медленного одевания, потому что во время фазы быстрого умывания зубная паста обычно попадает на майку.

В семь двадцать девять я сел завтракать. Папа как раз уходил на работу. «Даня, мне очень нравятся твои носки, – заметил он, – особенно левый». «Вот зачем ты ему это сказал? – возмутилась мама. – Он уже дважды сегодня одевался. Кто там будет разглядывать его носки?» «Я, что, не имею права поговорить с собственным ребенком без твоего разрешения?» – обиделся папа. Пока родители беседовали о том, кто из них виноват в том, что я каждый день опаздываю на первый урок, я включил телевизор и глядел в него, не отрываясь. Там кувыркались лыжники, совсем как у нас на физкультуре. Только у нас обычно кувырки осенью, а лыжи – зимой, а у них это происходило одновременно. Больше всего мне понравился лыжник номер 34. Все остальные быстро выходили на лыжню и начинали там подпрыгивать, размахивая палками, а 34-й долго шнуровал ботинки, задумчиво ковырял палкой в снегу и никуда не торопился.

Пока я доедал йогурт и переодевал майку, остальные лыжники уже успели несколько раз выйти на лыжню и сделать кувырок, а он все еще шнуровал ботинки. Я очень за него переживал, боялся, что другие лыжники разберут все призовые места, а моему ничего не достанется. Однако помочь ему я уже ничем не мог: родители закончили разговаривать, и пора было опаздывать в школу. Мне нравится учиться: в школе происходит много всего интересного. Жаль только, что все интересное перемежается уроками. И все же в такой день как сегодня, мне не терпелось вырваться домой. Я постоянно думал о том, что пока я здесь весело провожу время с друзьями, мой лыжник там совсем один. Мне казалось, что он меня тоже ждет. Мне всегда хотелось, чтобы дома меня ждал кто-то, кроме родителей. Младшую сестру мне обещают еще с первого класса и все не спешат. Наверное, надеются, что, я в итоге соглашусь на морскую свинку, как Никита, но со мной этот номер не пройдет. Конечно, раньше третьего класса она уже теперь не родится, но сдаваться я не намерен. Я готов ждать много лет, даже если сестра в итоге появится так поздно, что придет ко мне на выпускной вечер в подгузнике и с двумя зубами.

А потом я стал мечтать о том, что 34-й номер – мой младший брат, только взрослый. Бывает же такое, иногда, в порядке исключения. Мой взрослый младший брат ждет меня на вершине холма, мерзнет, а я здесь зачем-то к диктанту готовлюсь. Я думал о нем весь день. Придя из школы, я сразу бросился включать телевизор. «Даня, сними лыжные ботинки и вымой руки», – возмутилась мама, но я ее не слышал, потому что опять увидел на экране его, своего лыжника. Соревнования уже закончились. Подходило к концу награждение. Победители отвечали на вопросы журналистов. Мой лыжник задумчиво вертелся по сторонам и грыз завязки от шапки, сидя на верхней ступеньке в расшнурованных ботинках. На шее у него висела золотая медаль.

Пора завязывать

В пятницу я ушел с работы пораньше – мы с друзьями собирались на выходных рыбачить. У Тима есть коттедж в четырех часах езды от города, на берегу озера, и Пол должен был заехать за мной в начале пятого, чтобы добраться туда до темноты. Сам я уже год живу без машины – с тех пор как переехал в этот таунхауз – и очень доволен.

Теперь мне до работы 15 минут пешком. Подходя в дому, я заметил в окнах свет. Надо же, я всегда проверяю перед уходом все выключатели, сам себя не узнаю. Я открыл дверь и лицом к лицу столкнулся с семейством домовых. Папа-домовой сидел в кресле перед телевизором. Мама с малышами сооружала на ковре замысловатый коллаж из листьев. Я даже испугаться не успел, лишь в ступоре уставился на них, не понимая, как реагировать на это странное вторжение.

– Да, некрасиво получилось, – сокрушенно произнес отец семейства. – Не собирались мы вторгаться в ваше личное пространство, простите великодушно. Вы ведь обычно с работы как штык, в пять пятнадцать, так мы в пять и уходим каждый день, а тут такой поворот. Просим нас извинить.

– Вы бываете у меня каждый день?

– Да, мы живем у вас в будни днем. На ночь мы перебираемся к медсестре Эмили из пятого таунхауза – она предпочитает ночные смены, а на выходных квартируем у вашего левого соседа – он актер, утром преподает в театральной школе, а по вечерам играет.

– Вы живете в чужих домах?

– Мы ведь не из жадности, милостивый государь. Мы за экологию, понимаете. Впрочем, кто сейчас не за экологию, – продолжал он, подбрасывая полено в камин. – Мы стараемся экономить ресурсы. Семья у нас большая. Ежели мы свой дом соберемся строить – одних кирпичей сколько придется вырубить, а тут мы никому не мешаем, лишнего места не занимаем…

Мне следовало бы рассердиться и выставить незваных гостей за дверь, но любопытство оказалось сильнее.

– А где же вы храните вещи? – спросил я.

– Ну, какие вещи… – отвечал он. – Одеждой мы пользуемся готовой (тут только я заметил, что на нем мои беговые шорты и майка, которые я утром после пробежки швырнул в корзину для стирки), еды современные домохозяйства закупают на 60 % больше, чем могут съесть (я с опаской покосился на холодильник)… вы ведь тоже за экологию, да? – зачем-то переспросил он. – А вот рыболовные снасти у нас свои. Не обижайтесь голубчик, но ваши нам не по душе. Там в угловом таунхаузе живет семья с детьми, так мы у них снасти храним, в подвале. Впрочем, можно было бы и прямо в гостиной, вряд ли они бы заметили…

Тем временем из ванной наверху выскользнула русалка с мокрыми волосами.

– Это Сирена, моя дочь от первого брака, – представил ее отец. – Сушись побыстрее, дорогая, хозяин вернулся.

– Не спешите, я через полчаса уезжаю, – успокоил их я. – Вернусь в воскресенье вечером.

Тим с Полом мне, конечно, не поверили.

– Свистни, когда у тебя будет ночевать зубная фея, – попросил Пол. – Она мне в третьем классе задолжала четыре доллара. С процентами уже все шесть набежало.

– У моей сестры третью неделю гостит свекровь, – сказал Тим. – Сестра на стенку лезет. Спроси у своих домовых, не надоело ли им каждый день по одному адресу. Может, поменяться захотят?

В субботу с утра был отличный клев, и к этому разговору мы уже не возвращались. В ночь на воскресенье зарядил дождь, поднялся промозглый ветер. Рыбачить в такую погоду было бессмысленно: пришлось досрочно возвращаться в город. Пятничный эпизод успел уже позабыться. Пол высадил меня у крыльца. В окнах опять горел свет. Когда я вошел, сверху, на ходу зачехляя инструменты, принялись спускаться домовые. Я пытался, было, их считать, но быстро сбился.

– В эти выходные ведь джазовый фестиваль, – оправдывался папа-домовой (он сидел перед телевизором в халате левого соседа). – Вот мы и решили потесниться, сдать лишние комнаты музыкантам, тоже из наших.

Я вышел на веранду. Медсестра Эмили из пятого таунхауза уходила на дежурство. Едва она закрыла входную дверь, в окно ее спальни влетела стайка привидений с походными компьютерами.

– Наверное, конгресс риелторов, – подумал я. – Пора бы нам с этим завязывать.

Я наполнил лейку и полил клумбу со шнурками. Тим отрезал мне от своих любимых, рассказал, как за ними ухаживать. Если все пойдет по плану, к весне на этой клумбе завяжутся отличные беговые кроссовки.

Она написала Шкафею

Детей у них было много, семь или даже девять. Переезжая на новую квартиру, они пересчитали младших, а старшую забыли, потому что она была очень маленькая и незаметная. Старшая два дня сидела на подоконнике и ждала, но никто за ней не приехал. У новых жильцов было много книг. Девочка поселилась на полке в книжном шкафу и стала его феей. С тех пор все называли её Шкафея.

Аня придумала эту историю в третьем классе, еще до того, как мы всей компанией перешли в литературную гимназию, и мы годами играли в Шкафею. Ее шкафом у нас служила беседка в парке. Наша районная школа считалась слабой, учиться там было неинтересно, одноклассники преобладали скучные, и мы с девчонками, сойдясь буквально с первого дня, варились в собственном соку. Фантазерка Аня сочиняла игры, мы с хохотушкой Мариной подхватывали, а Света – самая взрослая и серьезная из нас – пыталась наши стихийные игры организовать. Игра в Шкафею подходила нам всем. Быстро справившись с нехитрыми домашними заданиями, мы бежали в парк.

В восьмом классе мы все вместе поступили в литературную гимназию. Добираться туда нужно было на двух автобусах, с пересадкой, и дорога сблизила нас еще больше. Мы были рады, что выбрались из старой школы, этого спящего царства, но отношения с учебой на новом месте складывались у нас по-разному. Я тогда уже поняла, что вовсе не писать хочу, а рисовать. Красавицу Маринку в ту пору больше всего интересовали мальчики, и хотя в гимназии их было немного, почти все были влюблены в нее. Зато Света с Аней, попав в новую благодатную среду, принялись заниматься много и увлеченно и стали двумя главными отличницами, самыми сильными ученицами в классе. По всем предметам они шли вровень, Светка даже немного обгоняла, и только учительница, которая вела у нас литературный семинар, явно выделяла Аню, книжным Светиным стихам предпочитая ее смешные истории. Соперничество друг с другом стало для обеих важной составляющей школьной жизни, но нашей общей дружбе оно не мешало.

В конце десятого классе Анин папа нашел работу в физической лаборатории в Америке. Тогда, в начале девяностых, в самое голодное время, для научного сотрудника это был редкий шанс. Летом они уехали. Аня совершенно не хотела оставлять свой город, любимую школу, близких подруг, но ее, конечно, никто не спрашивал. Весь тот год она писала нам пронзительные письма. Мы тоже очень скучали. Света поначалу обрадовалась, что теперь никто не оспаривает ее первое место, но быстро скисла, поняв, что соревноваться больше не с кем. Поступили мы все удачно. Я – на иллюстраторское, Маринка, по совету родителей, на экономический факультет. Света – в Литинститут на отделение критики: на поэзию ее не взяли. Аня в тот год никуда не поступала, потому что в Америке ведь школу заканчивают позже. Судя по всему, она втянулась и нашла себе новых друзей. Во всяком случае, нам она писала все реже. А мы втроем, учась в разных местах, поначалу поддерживали тесную связь.

Я до сих пор не знаю, сомневалась ли Света, прежде чем сделать Шкафею свой книжкой. Считала ли, что она принадлежит всем нам или что уехавшей Ане она все равно не нужна? Или же ей действительно казалось, что Шкафею придумала не Аня, а она? В то время мы уже общались меньше. Света после института устроилась редактором в издательство. Она безуспешно пыталась опубликовать книжку стихов, а потом вдруг принесла Шкафею, и издательство немедленно заинтересовалось. Я узнала об этом от самой Светы. Она предложила мне иллюстрировать книжку. Нам было 23 года. Я работала тогда в дизайнерской компании, но иллюстраторских амбиций не оставляла, и предложение было, конечно, весьма заманчивым. Но могла ли я предать Аню? Я поехала советоваться к Маринке. Она вышла замуж за успешного предпринимателя и ждала первого ребенка. Маринка рассмеялась и сказала, что Аня уже давным-давно забыла Шкафею, а может, и русский язык тоже. Я очень мучилась.

С одной стороны, мне хотелось прямо сказать Свете, что она предает подругу. С другой, я понимала, что эта книга – мой шанс. В итоге я выбрала половинчатое решение – просто отказалась иллюстрировать, сославшись на занятость по основному месту работы. Никакого конфликта или объяснения между нами не было, но после выхода Шкафеи нашей девичьей шайки больше не существовало.

Светка вкусила плоды ранней славы, но так и осталась автором одной книги. Маринка разводилась, вновь выходила замуж, с каждым была счастлива, рожала новых детей и пробовала себя в очередном бизнес-проекте. На мою долю выпала заурядная жизнь дизайнера и матери семейства.

А про Аню мы знаем только, что она пошла по стопам родителей и занимается наукой. Кажется, у нее тоже дети. Мы зафрендились в социальных сетях и раз в год поздравляем друг друга с Днем рождения. Почему-то именно я ощущаю вину перед подругой детства. Надеюсь, она и вправду давно забыла Шкафею, которая с тех пор дважды переиздавалась, и ни на кого не в обиде.

Аня не забыла Шкафею. Светина Шкафея застыла, а Анина продолжала жить и была с ней всегда – помогала обрести себя на новом месте, поддерживала в пору взросления, первой любви, рождения ребенка… Шкафея оказывалась рядом в самый важный момент. Настоящий шкаф уехал вместе с Аней, тем самым летом, перед последним классом, а на старом месте осталась лишь жалкая копия. Шкафея давно уже не ребенок, но остальные об этом даже не догадываются. Аня ни на кого не в обиде. Вспоминая ту историю, она улыбается.

Между тем Шкафея, изящная старушка со свежим лицом, сладко потянулась на полке, спрыгнула на ковер и, шлепая босыми ногами по полу, отправилась на кухню варить кофе.

Фея непарных носков

Вечером по городу с помпой пролетает зубная фея. Она забирает у детей из-под подушки молочные зубы, взамен оставляя монетку. Следом за ней летит фея непарных носков. Она работает со взрослыми и подростками, и никто ее не ждет. Эта фея собирает непарные носки, а взамен подкидывает идеи. Взрослые просыпаются, с удовольствием хватаются за эти идеи, но связи между фактами не прослеживают, считают, что до всего додумались сами.

Вернувшись домой, зубная фея сортирует зубы по размеру, форме и оттенку. Она создает из них художественные инсталляции и по весне устраивает персональные выставки.

А фея непарных носков со своими носками ничего особенного не делает: она их просто любит и о каждом индивидуально заботится.

Фея поздней любви

После работы заехала навестить любимую подругу студенческой поры, единственную, с кем не утратила связь. Выпустились мы больше тридцати лет назад, и практически все с тех пор переквалифицировались, что не мудрено: наша отрасль за эти годы так изменилась. По сути, только мы вдвоем и работаем по специальности. Остальные, наверное, уже самых азов не помнят: сплошь маркетологи и натуропаты. Риэлторов тоже много.

Мы сидим с подругой у нее на кухне, все такой же девичьей и изящной, увешанной замысловатыми финтифлюшками. Только мебель теперь вся пластиковая – потом объясню почему, – но подруга ее органично подобрала, в пастельных тонах, так что выглядит все, как прежде. Подруга и сама почти не изменилась – та же плавность в движениях, та же легкость в мыслях. Беседуем, как всегда, о работе: я стараюсь избегать разговоров о личном с подругами, у которых нет семьи. Она хотела, кстати, специализироваться на детях, стать зубной феей – на них тогда был огромный спрос, – но мать ее отговорила: «Придется работать по ночам, много летать. Когда ты своих детей будешь растить?»

Подруга стала в итоге древесной феей – у них все смены дневные – и полюбила, как назло, рок-музыканта, который ночью играл по клубам, поэтому режим у них не совпадал, да и образ жизни тоже. Детей он категорически не хотел, причем объяснял свое нежелание весьма оригинальным образом: он считал, что все женщины развратны, только и думают, как бы наставить рога, а ребенок – что-то вроде сублимации измены, законный третий в любовном треугольнике. У него вообще были исключительно странные суждения. Просто не понимаю, как подруга его терпела. С другой стороны, они ведь редко оказывались дома одновременно, у нее была возможность собраться с мыслями между его монологами: он любил говорить сам, никого не слушал. Они практически ни с кем не общались: музыкант был нелюдим, людей не терпел. Подруга днем отводила душу на работе – с белками и дятлами: у нее в штате были дятел и две белки, не считая приходящих, и много всякой мелкой живности.

Музыкант оставил ее в самый тяжелый момент. Подруге было слегка за сорок, когда внезапно проявилась аллергия на древесную смолу, и нужно было срочно искать новое место работы. А времена тогда уже настали такие, что непонятно было что искать, так все поменялось. Раньше многое в нашей профессии было по наитию. Конечно, тоже был кодекс, были правила, гласные и негласные, но работник многое решал по своему усмотрению. А теперь все строго регламентировано, каждый день появляются новые инструкции и поправки, как будто мы чиновники на государственной службе. Кроме того, прежде мы были универсальны, несмотря на специализацию: та же зубная фея могла при случае превратить людоеда в мышь и обратно, а сегодня все строго в рамках.

Подруга помыкалась и стала в итоге феей поздней любви, но это не совсем то, что было когда-то. Раньше такие феи вели клиентов от начала до конца, а теперь у них ограниченные полномочия, что-то вроде конвейера. Феи первой категории помогают будущим возлюбленным познакомиться и заговорить, феи второй категории заботятся о том, чтобы они взглянули друг на друга по-особенному, а подруга служит феей высшей категории: у нее самая деликатная функция. Она появляется в тот момент, когда возлюбленные впервые оказываются наедине, одним взмахом палочки гонит прочь волнение и стыдливость, чтобы они без стеснения друг перед другом разделись, и немедленно исчезает. Суточная норма у нее семнадцать пар. Летом иной раз удается управиться за пару часов, а зимой рабочий день затягивается, что неудивительно в нашем климате: столько предметов возлюбленным приходится скидывать, что одним взмахом палочки не обойдешься.

Вы спросите, не может ли подруга как-то помочь самой себе? Во-первых, там все по возрастам: нам же всего пятьдесят четыре года, а работает она с группой шестьдесят три – семьдесят два. Во-вторых, тело у нее безупречное, как у молодой девушки, ей бы понадобились феи первых двух категорий, но после ухода музыканта она избегает новых отношений, ушла в работу. Мне кажется, это даже к лучшему. Во всяком случае, выглядит она если не счастливой, то довольной. Все-таки наша работа особенная, ее надо чувствовать. Постороннему человеку – да и близкому тоже – не объяснишь. У меня четырехлетний внук спрашивает: «Бабушка, чем ты занимаешься на работе? Как ты помещаешься в светофор? А машины знают, что ты там сидишь? Они тебя видят?» Люди не понимают, что суть нашего дела не во взмахе как таковом, а в том, что мы в это движение вкладываем.

Даже муж уже не вполне понимает, а ведь когда-то мы вместе учились. По диплому он домовой, но работает дизайнером интерьеров. Я рада, что он переквалифицировался: в нашей профессии традиционно дискриминируют мужчин, относятся к ним с иронией, а то и с презрением. Я считаю, что это несправедливо: должен быть здоровый баланс полов, как у врачей и учителей. Впрочем, сегодня уже и девушки не стремятся стать феями, считают, что это тяжелый, монотонный труд. А я совершенно не жалею, что выбрала когда-то эту специальность, хотя занимаюсь не совсем тем, чем предполагала. Я мечтала быть феей приливов и отливов, но новые моря на Земле возникают редко, так что подходящей позиции не нашлось, пришлось пойти на компромисс. Тогда я много слез пролила по этому поводу, но со временем привыкла.

Я работаю по смежной специальности – феей светофоров, – каждый день курирую приливы и отливы машин, движение городских потоков. Работаю я на оживленной улице, уже тридцать два года наблюдаю течение жизни. Командировок не бывает, так что дочь росла у меня на глазах, а теперь вот помогаю ей с внуком. Моря, конечно, не хватает, но скоро мою улицу преобразуют в хайвэй, мой светофор демонтируют, а сама я буду наслаждаться ранней пенсией: я и в отпуске-то сто лет не была. Первым делом, конечно, отправлюсь на море, скину сандалии и пойду босиком по песку. А потом появится любимая подруга студенческой поры, незаметно взмахнет палочкой, я без стеснения сброшу одежду, и море примет меня в свои объятия.

Поэту нельзя без терзаний

Прости, что так долго не звонила, – говорит Настя, – а теперь беспокою просьбой. Я по поводу брата. Ты же знаешь, Леня – поэт… Талантливейший поэт… Ты наверняка читала его стихи.

Те же самые слова она уже произносила семь лет назад, когда ее брат с женой Ниной и детьми перебрался в Торонто: «Леня – поэт. Талантливейший поэт. Он будет здесь преподавать в университете». Мы тогда позвали их в гости. Он порывался читать за столом. Стихи были на любителя, и жена, судя по всему, таковым не являлась. Она старалась не подавать виду, но видно было, что ей мучительно неловко. Нина была грустная, немногословная. В Москве она работала бухгалтером. Про себя говорила неохотно. Они казались настолько разными, что я удивлялась, где они могли познакомиться, но спросить не решилась. Помню, у них тогда еще не было машины. Мы ездили с ними за мебелью, пару раз гуляли вместе, а потом потеряли их из виду. В последний год я встречала Нину в футбольном клубе, где занимается наш сын. Поговорить толком не удавалось. Я знала только, что они купили дом неподалеку от нас, и что она одна после работы развозит детей по кружкам, потому что Леня не водит. Настя, сестра Лени, ближайшая подруга студенческих лет, звонила и писала редко, и я всегда радовалась ее мейлам и звонкам.

– Ты знаешь, он преподает здесь в университете… – продолжала Настя. – А жена у него бухгалтер. Это непросто, ты понимаешь, когда у поэта жена бухгалтер. Все на нем – быт, дети. Старший ребенок, кстати, ему не родной – это ее сын от первого брака, но Леня его растит как своего, уже четырнадцать лет. А маленький очень способный, в Леню. И они всегда при отце, потому что мать занята чем-то своим.

– Я на футболе встречаю Нину…

– Это единственное, что ей приходится делать, потому что Леня не водит. Он поэт-экологист. Водить он принципиально не будет. Поселиться им пришлось за городом, потому что там природа – в городе ему не пишется, – а с общественным транспортом за городом плохо, поэтому возить детей на футбол приходится ей, а все остальное на нем.

– Футбол три раза в неделю, и еще турниры в выходные.

– Дослушай, прошу тебя, и сама решишь, стоит ли ее защищать.

С Настиных слов выходило, что брат постоянно находился при детях, а невестка проводила время по своему усмотрению, и вот теперь он случайно узнал, что у жены кто-то есть, и не может больше оставаться с ней под одной крышей. Нельзя ли ему до конца месяца пожить у нас в подвале, пока он не подыщет себе что-то более подходящее?

Известие о том, что в нашем доме появится малознакомый жилец, у моих домашних восторга не вызвало. «Бесплатно? До конца месяца? – удивился сын. – Сегодня четвертое число!» «Он будет постоянно там торчать?» – возмутилась дочь, имевшая, очевидно, свои виды на подвал. «Я не понимаю, – негодовал муж, – кто такая эта Настя, и почему ты не могла ей просто отказать? Почему ты позволяешь посторонним людям собой манипулировать?» Ну как он не понимает, что Настя была моей подругой и конфиденткой на протяжении пяти лет. Именно ей я однажды утром рассказала, что сошла с ума: познакомилась накануне в метро с молодым человеком и прямо там, в вагоне, дала ему свой телефон. А Настя на это возразила, что великая любовь поджидает нас порой в самых неожиданных местах. И она ведь оказалась права – полгода спустя мы с молодым человеком из метро поженились, и теперь у нас шестнадцатилетняя дочь и двенадцатилетний сын. Если бы не ее слова, я бы, возможно, не стала отвечать на его звонок и вся моя жизнь сложилась бы иначе. Один этот миг сделал ее вершительницей моей судьбы. Разумеется, Насте я теперь ни в чем не могу отказать.