Те, кому никто не верил
- -
- 100%
- +
В тот же вечер поэт с рюкзаком за плечами возник на пороге нашего дома. Держался он просто и с достоинством и вел себя не как жилец, а как родственник, приехавший погостить на каникулы: без приглашения присоединялся к семейным ужинам и разговорам и даже сам пытался готовить, разводя при этом на кухне невообразимую грязь. В первое же утро я предложила подбросить его до работы, но он ответил, что сегодня у него занятий нет. Впоследствии поэт сообщил, что в этом семестре он не преподает, а занимается исследовательскими изысканиями. Пока мы с мужем были на работе, а дети – в школе, наш жилец курил в саду, развалившись в любимом кресле мужа. Потом он деликатно спускался в подвал, чтобы вновь появиться к ужину. С нашими детьми он был ласков, предлагал сыну пива, отговаривал дочь от поступления в университет, призывая искать свой путь. Мой муж прозвал его ондатром. Два раза в неделю поэт отправлялся на встречу со своими детьми, и в эти вечера все мы вздыхали спокойно. По ночам он писал. Я погуглила его (странно, что это не пришло мне в голову раньше) и обнаружила, что он выпустил один-единственный сборник, пятнадцать лет тому назад.
Прошло три недели. Никаких попыток подыскать новое место наш жилец не предпринимал. Настя больше не звонила, на мои мейлы отвечала неопределенно. Раздражение домашних возрастало с каждым днем. «Ты должна с ним говорить!» – кипел муж. «Вот сам с ним и поговори», – предлагала я. «Можно подумать, что это я его сюда поселил! Тебе он не мешает.
А о нас ты подумала?» Муж был не прав. Свалившийся на голову жилец, в первую очередь, мешал именно мне. Он вечно путался под ногами, декламировал свои стихи, хватал котлеты со сковородки, стирал в общей машине свои походные ботинки, грузил детей своей экологией. Просьбы не хватать котлеты и не стирать ботинки воспринимал без обиды, но продолжал поступать по-своему. Мысль о том, что он зависнет у нас навеки, приводила меня в отчаяние. Все мы теперь стремились как можно меньше бывать дома. И вот в футбольном клубе ко мне с извиняющимся лицом подошла Нина.
– Я давно хотела с тобой поговорить, – тихо сказала она. – Сколько мы должны за этот месяц? Не волнуйся, он скоро вернется в семью. Обычно он отселяется на месяц-полтора, не дольше.
– Обычно?
– Да, такое уже бывало трижды, и никто из друзей его больше принимать не хочет, а денег у него нет.
В ее голосе звучала усталость, покорность судьбе и вместе с тем – спокойное достоинство.
– Он уволился из университета?
– Уволился? Он никогда там не работал. Вел одно время семинары, на добровольных началах, но к нему никто не записывался… Он и до отъезда не зарабатывал. Всех нас содержала я. Мы потому и уехали – там мне трудно было в одиночку тянуть четверых…
– Нина, ты поэтому ушла от него?
– Ушла от него? – непонимающе переспросила она.
Я смутилась.
– Ты поэтому…
Она вдруг повеселела:
– Это он тебе рассказал? Неужели ты считаешь, что при моем образе жизни у человека остаются время и силы на любовные приключения? Леня постоянно следит за мной. Приезжает в город, выслеживает меня в обеденный перерыв. Он знает в лицо всех моих сослуживцев. При малейших подозрениях – закатывает сцены. В тот день я вышла на кофе с мужем приятельницы. Он обещал мне помочь пристроить Леню учителем в воскресную русскую школу. Дело не из простых, Леню ведь еще фиг уговоришь, нужно было продумать как все это подать… И вот сидим мы с мужем приятельницы – славный такой дядька в возрасте, веселый, отзывчивый – а из-за колонны выскакивает Леня. Я-то привыкла за эти годы, а перед мужем приятельницы было так неудобно.
– И ты терпишь? Столько лет терпишь? Его дурацкие выходки? И то, что он сидит у тебя на шее?
– Все познается в сравнении, – невозмутимо ответила она. – Первый муж бросил меня с грудным младенцем. Родители кричали, что я сама кругом виновата. Подругам было не до меня. Леня единственный приехал меня навестить, мы вместе пошли гулять с младенцем. Один этот миг навеки сделал его родным человеком. Жить ему было негде. Он переехал ко мне. Сидел с ребенком, когда я вышла на работу. Сам он до отъезда немного работал – символически, семинары вел. Ему было важно чувствовать себя частью литературного процесса. Я поддерживала эту иллюзию, как могла. Пока моей бухгалтерской зарплаты хватало, он мог себя воображать великим поэтом. Здесь ему, конечно, пришлось сложнее. Начались все эти фантазии о соперниках, переезды к друзьям. Поэту нельзя без терзаний. Потерпите его еще, если можете, не выставляйте. Пусть он вернется сам.
Тренировка между тем закончилась. Мальчики высыпали из раздевалки.
– Нина? – спросила я вдруг. – А где вы с Леней познакомились?
– Так мы ведь знакомы с семнадцати лет, вместе учились в Литинституте…
– Ты пишешь? – изумилась я.
– Да куда мне! Времени нет, – отмахнулась она.
Мы обменялись мейлами и телефонами и дружески попрощались.
Когда мы с сыном вернулись домой, поэта в подвале не было. Он как будто почувствовал, что мы его раскусили. Я погуглила Нину и только тут поняла, что слышала ее фамилию еще до отъезда. У нее вышло шесть книг. Последняя из них – буквально полгода назад.
Ухожу
Я вернулась с работы пораньше, засунула в рюкзак лэптоп, одежду на пару дней и вышла из дома. Столько лет об этом думала, а все получилось так буднично. Аня два дня как на своей стажировке, прислала мне пару коротких сообщений, – сомневаюсь, что хоть раз за этот месяц позвонит отцу – а там уже и университет.
Стоило ли так долго ждать ради Ани? В восемнадцать лет людей мало интересуют страсти родителей. Я всего-то прошла один квартал, а уже свободный человек – и пусть Кирилл сам ищет свою расческу, пижаму, кофеварку и все прочее, похищенное интервентами за 20 лет нашей совместной жизни, все то, что я «куда-то дела». Пусть повисают в воздухе бесконечные «из-за тебя я опоздал на рабочую встречу», как будто в общении с будильником ему нужен посредник и переводчик. Принудительные семейные просмотры многолетних, как репейник, сериалов про кельтов и прочих викингов с обсуждением гениальных режиссерских находок навсегда останутся в прошлом, уступив место всему, что я за эти годы не успела прочесть и увидеть. Эти кретины с топориками постепенно вытеснили все человеческое – в последнее время уже не только Салли с Гарри, но и Билл с невестой у нас считались «соплями про любовь». Эстетические пристрастия Кирилла с годами сузились, как лабораторная воронка. Пусть остается при своих кельтах, а я ухожу.
Снимать пока ничего не буду, отдышусь несколько дней, поживу у Риты или у Алены. Обе давным-давно предлагали мне переехать к ним, если станет невмоготу. Дети у всех выросли, места много, я никого не стесню. Я уже позвонила сегодня с утра Рите, сказала, что ухожу от Кирилла. Она заметно воодушевилась, воскликнула: «Ты все-таки решилась!» и сразу предложила мне переночевать у нее. Мы сто лет с ней знакомы. Аня училась с ее дочкой с первого класса – они дружили, потом поссорились, потом опять сошлись, но на наши отношения с Ритой это не влияло. Рита своя в доску. Все эти годы я знала, что в пяти минутах ходьбы у меня есть подруга, на которую можно положиться. Рита никогда не работала. Дом у нее образцовый, как выставка, но душевный.
В саду – беседка, водопад и растения четырнадцати сортов.
Я почти дошла. Рита обо мне позаботится.
И вдруг мне становится смешно, что я ушла так недалеко. Решиться на эпохальный шаг, чтобы в результате оказаться буквально на соседней улице? Ездить на работу тем же автобусом? Проходить по утрам через тот же парк? И о чем я собираюсь круглосуточно разговаривать с Ритой? Что нас объединяло, кроме возраста детей? Что я, в сущности, знаю о Рите? Все эти годы мы обсуждали только дочек и мужей – ее Гоша тоже не подарок – ничего отвлеченного. Беседы по душам всегда были с Аленой. С ней мы знакомы со студенческих лет, однажды даже в горы вместе ходили и заблудились. Когда у Алены был роман с троюродным братом, никто об этом не знал, только я. Жаль, что теперь мы редко видимся. Всего-то другой конец города. Интересно, Алена уже дома? Надо ей позвонить. Узнав, что я ушла от Кирилла, Алена вздыхает. Неужели она за меня не рада? Впрочем, Алена осуждать и переубеждать не станет. Я хорошо ее знаю. «Можно мне приехать?» «Конечно», – грустно отвечает она.
Пятьдесят минут спустя я стою на Аленином крыльце и звоню. Никто не открывает. Я толкаю дверь и едва успеваю увернуться – мимо пролетает ваза для фруктов, за ней – кухонная утварь непонятного назначения: Аленин муж прекрасно готовит. Я недоуменно оглядываюсь по сторонам: на стене – дыра, под ногами – осколки. В прихожей появляется заплаканная Алена. «Не обращай внимания, – виновато говорит она. – Боря, когда напьется, всегда так. Проходи, я постелю тебе в гостевой. Он сейчас переночует в бане, протрезвеет». «Часто у вас так?» «Нет, пару раз в месяц. Это у него вроде разрядки – покричит, что я сломала ему жизнь, и успокоится. Кузена моего вспоминает…» «Вы с ним опять?» «Что ты, – устало вздыхает Алена, – я его не видела двадцать два года». «А почему же Боря?» «Ну, ему нужен какой-то повод. Он покричит, выпустит пар, посуду побьет. Потом поедет покупать новую. Это его займет на какое-то время. Ты же знаешь, он у нас по кулинарной части. У человека должен быть интерес в жизни… Да что мы все про него. Ты-то как? Такое решение, неожиданное…» «Почему неожиданное? Я же столько лет собиралась!» «Так мы все собираемся. Боря, как напьется, каждый раз собирается. Идет в баню, там за ночь трезвеет. Утром едет за новой посудой… Ты голодная?» Алена начинает горько плакать. Я усаживаю ее в кресло. Собираю осколки. Привожу дом в порядок. Возвращается с работы Аленин сын. Алена оживает, начинает хлопотать. Мне становится неловко. Я обнимаю подругу и ухожу.
Пятьдесят минут спустя я стою на Ритином крыльце и звоню. Открывает растерянный Гоша, говорит: «Рита ушла». «Можно, я ее здесь подожду?» Гоша молча кивает и оставляет меня одну. Я сижу на диване в гостиной, читаю почту. Гоша собирает пса на прогулку. «А скоро она будет?» «Кто? – переспрашивает он. «Как кто? Твоя жена!» «Она от меня ушла. Сегодня утром. Кто-то ей позвонил, не знаю. Она обрадовалась. Собрала вещи и ушла. Без объяснений».
Я вхожу в дом, в котором жила последние двенадцать лет. Мне кажется, будто я вернулась из дальнего путешествия. Поперек двери, как обычно, валяется портфель Кирилла.
В телевизоре машут мечами готы. Лягу спать прямо сейчас, чтобы успеть с утра побегать перед работой. Риту буду искать завтра. Вряд ли она ушла далеко.
Шапочка
– Зачем нужно было тратить двадцать шесть долларов? – ворчал он. – Мы, что, миллионеры? Моя мама прислала ей из Минска отличную шапочку, вязаную. В ней еще сестренка ходила. Ты все делаешь мне назло, специально не надеваешь ей мамину!
Да, в ту пору лишних денег у них не было, но капор, присланный свекровью, был ужасен: коричнево-серый, ворсистый, топорное изделие голодных восьмидесятых. К тому же, он явно натирал Сонечке шею – малышка вертелась, норовила от него избавиться. А шапочка «Джимбори» – легкая, воздушная, нежно-сиреневая – будто сама просилась на милую детскую головку. Сонечка прекрасно спала в ней на балконе, давая молодой маме готовиться к экзаменам. Поскорее бы уже все сдать, зарабатывать самой, не считать каждый цент!
Никита был прижимистым. Пока они жили вдвоем, Юля этого не замечала. Аскетичный эмигрантский быт ее не тяготил, и сама она без красивых вещей легко обходилась, но с появлением дочки в ней проснулся интерес ко всем этим аппетитным детским одежкам, которые они, по мнению Никиты, не могли себе позволить. Впрочем, Никита зарабатывал не меньше других, но экономил на всем, хотел поскорее скопить на дом, а кроме того – посылал маме с сестренкой.
Почему им нужно было помогать, Юля не понимала. Никитиной маме было пятьдесят три года, она работала начальником паспортного стола. «Сестренка» была отнюдь не ребенком, а взрослой дамой с тяжелым характером, которую после института пристроили по знакомству на таможню. Обе они явно не бедствовали, жили в большой квартире в центре города, на каникулы ездили заграницу, а Юля с Никитой за три года эмиграции не отдыхали ни разу. Юля не придавала этому особого значения, трепетное отношение мужа к родственникам воспринимала как данность, но эпизод с шапочкой врезался в память. В тот день она впервые дала Никите отпор, а как только нашла работу, принялась баловать свою девочку вещицами. Никита бурчал, но сцен больше не устраивал.
Они купили первый дом, стали отдыхать на теплом море. Сонечка прекрасно училась, занималась бальными танцами. В семье царил мир, не считая тех мучительных недель, когда прилетали в гости Никитины мама и сестра. Свекровь Канаду не жаловала, но, очевидно, ни в Минске, ни в других подходящих местах достойного жениха для Полины не нашлось, поэтому бедным женщинам ничего не оставалось, как навещать далеких родственников. Никита перезнакомил сестру со всеми русскими программистами из своего банка и из двух соседних, потом – с риэлторами и физиотерапевтами из своего рыболовного клуба, а под конец туфельку примеряли уже и дальнобойщикам, но увы, безрезультатно.
В каждый такой визит свекровь поучала Сонечку, ругалась вечерами с уставшей после работы Юлей, отводила Никиту в сторону и горячим шепотом нахваливала свой родной город, будто надеясь, что он одумается и вернется к сестре с матерью. Полина же и вовсе делала вид, что Юли с Сонечкой на свете не существует, что они с мамой приехали в гости к брату, а у него в доме какие-то посторонние люди. И вдруг случилось чудо: Полина вышла замуж за коллегу-таможенника. Очередное лето выпало на ее беременность, поэтому обошлось без ежегодного визита, и к сентябрю Юля впервые чувствовала себя по-настоящему отдохнувшей.
Кроме того, Сонечка была уже умной десятилетней девочкой, и в Юлиной жизни наступила приятная легкость. Пока дочка была младенцем, Никита никогда не поднимался к ней ночью. За все эти годы они ни разу не встал с ней утром в выходной день, не почитал ей книжку, не сводил ее на прогулку. Впрочем, он интересовался дочкиными школьными оценками и танцевальными конкурсами. «Некоторые мужчины боятся детей, – подсказывали Юле подруги, – ты должна вовлекать его в жизнь дочки плавно, потихоньку, чтобы не испугать окончательно». Никита не боялся – он был убежден, что так нужно. Его папа, придя с работы, садился в кресло во главе стола. Жена приносила ему ужин, дети – дневники и табели. С этого кресла папа поднялся лишь однажды, чтобы уйти из семьи. Сам Никита был примерным семьянином, в своем понимании этого слова. Юля привыкла к существующему положению вещей и все же радовалась каждому его шагу навстречу дочке. Соня с Никитой вместе собирают ракушки на пляже… Никита спросил, что за музыку Соня слушает… Положительная динамика была налицо.
Однажды вечером Никита вошел в дом с пакетом «Джимбори». Юля даже не знала умиляться ей или смеяться. Ее муж впервые посетил детский магазин, приглядел подарок дочке! Правда, такая одежда Сонечке уже не вполне по возрасту, но это детали, главное – сам жест. «Вот, купил племяннице на зиму, – гордо сказал Никита, раскрывая пакет. – У них там в Минске шапочки просто ужасные, ничего делать не умеют».
Трудно судить
– Прости, я знаю, что замучила тебя, – бормочет Рози. – Мне просто больше некому позвонить. Мне так плохо, ты не представляешь. Если бы ты могла сейчас приехать… «Что делать – доработаю вечером дома…», – решаю я и еду к Рози. Мне страшно за нее. Каждый ее звонок – крик о помощи, а звонит она теперь по три раза на дню. Я считаю, что у нее депрессия, что ей нужен психолог. Сама Рози убеждена, что психолог ей не поможет, что у нее вовсе не депрессия, а «объективные обстоятельства».
Рози всегда была склонна смотреть на мир мрачно. Мы пять лет проработали бок о бок, каждый день обедали вместе, привыкли делиться друг с другом переживаниями. Рози годами пыталась зачать ребенка. У них с Грэгом долго не получалась, Рози психовала. Когда, наконец, родился Лиам, Рози страшно за него тряслась, из декрета не вернулась, «чтобы растить ребенка самой, а не бросать его на нянь, как эта кукушка Мелани». Мелани из соседнего отдела родила за пару месяцев до Рози. Не знаю, с чего Рози взяла, что Мелани «кукушка». Она действительно вышла на работу, когда ребенку был год, но кроме няни у нее муж фрилансер на свободном графике и две нестарые бабушки. Мне трудно судить, кто из них прав, потому что своих детей у меня нет. Теоретически еще могут быть – мне 38 лет, – но я уже четыре года одна, серьезных отношений у меня давно не было, и я не уверена, что готова рожать без партнера.
Поначалу Рози боготворила Лиама, а теперь недовольна им. «Все развиваются, а мой только вечно орет и чего-то требует. Наша семейная сказала, что в три года у него словарный запас на два с половиной». По мне так Лиам очень славный малыш, умненький, но в отсутствие своих детей мне трудно оценить его развитие. На Грэга Рози тоже теперь жалуется, говорит, что тот мог бы ей больше помогать. С виду Грэг очень симпатичный парень, понимающий, но я плохо разбираюсь в мужьях – сама я замужем никогда не была. Вообще Рози столько лет мечтала о настоящей семье, о ребенке, а если послушать ее сегодня, то выходит, что маленький Лиам виноват во всех ее бедах, а муж только мешает.
Единственное истинно объективное обстоятельство у Рози – проблемы с работой. Когда Лиаму исполнилось два года, Рози отдала его в детский сад, чтобы возобновить профессиональную жизнь. К тому времени ее антигероиней была уже не кукушка Мелани, а клуша Кристин, старая подруга, которая несколько лет сидит с детьми, «забила на себя и даже ноги не бреет». Я видела пару раз эту Кристин, когда мы с Рози еще работали вместе, и мне она показалась ухоженной – ее ноги я, впрочем, не разглядывала. Так или иначе, Рози решила, что ей такой образ жизни не подходит, и стала искать работу. Обратно к нам ее не взяли – ее ставка давно занята. Она довольно быстро нашла другое место, но туда ее наняли на испытательный срок и постоянную позицию потом не предложили. И вот тут началась черная полоса – Рози уже восемь месяцев сидит дома, ничего не подворачивается. Я пыталась помочь, подкинула ей через знакомых три интервью: в одной компании ей не подошел график, в другой – зарплата, в третьем не подошла сама Рози, показалась слишком негативной. Наверное, она на всех производит такое впечатление, и выходит замкнутый круг.
– А ты бы на моем месте была позитивной? – сокрушается Рози. – Ты когда-нибудь чувствовала себя такой ненужной и никчемной? Тебя хоть раз увольняли?
Меня действительно никогда не увольняли, только повышали, поэтому мне трудно судить, как бы я себя чувствовала на месте Рози. Мне остается лишь сочувствовать ей. Я приезжаю, выслушиваю, пытаюсь советовать, по мелочам. «Ты права», – соглашается Рози, но ничего не меняется, к моим рекомендациям она прислушивается только на словах. Самое грустное, что у нее и вправду, похоже, никого кроме меня нет. Для приятельниц с работы она теперь скучная мать семейства, а подруги с детьми все такие довольные, поглощенные материнством, поэтому она не вписывается. Она всюду чужая, у нее нет больше своей идентичности. Рози вдруг стала часто упоминать Сэм, нашего администратора, веселую тусовщицу, которая детей заводить точно не собирается и отлично себя чувствует. «Вот и мне так надо было, – причитает Рози, – я не создана для материнства».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.