Война с браконьерами

Кто-то, кажется Н. В. Гоголь, сказал однажды, что настолько велик и могуч бескрайний седой Днепр, что не всякая птица долетит и до середины его. Наверное, не те птицы или не тот Днепр имел в виду писатель, оставляя на века нам эти строки: наши птицы любят Днепр, спокойно и уверено парят над его тяжелыми волнами, с удовольствием гнездятся на его берегах. Правда, в среднем течении великой реки летом можно пешком дойти до ее средины, но оттого никак не пропадает величие реки и чувство безотчетного уважения или даже почтения к Днепру, когда приходишь к его берегам. Особенно это чувствуется осенью или весной, когда, стоя у обрывистой кромки берега, ловишь себя на мысли о том, насколько колоссальна стихия Днепра. Тяжелые темно-зеленые волны, устрашающие водовороты, немыслимая мощь течения притягивают взгляд, заставляют и душу, и сердце завороженно трепетать перед силой творения природы, и сам Днепр видится как живое сказочное существо: огромное, сильное, могучее. А вот летом же он мягкий, теплый, ласковый, с песчаными косами и пляжами, со стайками рыбьей мелюзги на мелководье, с крикливыми чайками и стремительными ласточками-береговушками, кружащимися с пронзительным веселым криком над водой, с запахом тины, кувшинок и аира, растущего по его отмелям у берегов. Но даже летом при мелкой воде сила и мощь реки чувствуется в каждом всплеске, в каждом вздохе этой живописной и величавой громадины, неспешно и размеренно уносящей свои воды в далекое бескрайнее море. А зимой, когда Днепр скован тяжелыми льдами и укутан поверх них искрящимися алмазным блеском снегами, стоит только пройти по льду до средины реки и оглянуться вокруг: голова закружится от осознания того, что под тобой огромная глубина и в ней проносятся миллионы тонн воды, что под тобой живет огромное царство водных животных, и Днепр — это их стихия, это их мир, скрытый от глаз человека. Но его можно не только живо представить, но и лично потрогать, попробовать на вкус, искупаться в нем, забросить удочку или раскинуться в высокой роскошной и пахучей траве на его берегах и представить его подводное молчаливое царство…

Где-то в глубоком омуте на излучине реки давно живет большеголовый усатый сом. В темноте и затишье омута ему мирно, спокойно и, наверное, даже уютно. Проспав весь день, к вечеру он выходит на охоту и, поймав за ночь себе на ужин лягушек, зазевавшихся раков или рыбешек, к утру он возвращается в свою тихую обитель, откуда тут же, блеснув чешуей, стремительно рассеиваются в толще воды в разные стороны стайки испуганных окуней, ершей, налимов или даже белорыбицы.

В подводном разнотравье мелководья притаилась в своей немудрёной охоте речная щука. Она отличается от щуки озерной формой своего более плоского и продолговатого, стремительного тела. Медленно шевеля плавниками, щука ожидает, когда мимо проплывет неосторожная плотвичка, и резким броском настигает ее, захватывает острыми зубами — охота удалась, что, кстати, далеко не всегда получается с первого раза.

Молодые судаки прошлого года рождения тоже, как и щуки, держатся летом на мелководье, но только не в траве, а ближе к песчаным отмелям, у заводей. Они стайками активно охотятся на мелочь — рыбешек, вылупившихся из икры в этом году или на уже подросшую молодь прошлого года. А вот старые большие судаки, те всегда уходят поглубже, ближе к стремнине, где делят водную стихию с жерехами, усачами-миронами, иногда с крупными лещами, язями, а то и с широкоспинными голавлями, которые иногда забираются на глубину отдохнуть после удачных охот на каменных днепровских перекатах. Всем жильцам этого подводного царства: от жучков, рачков и личинок до огромного сома или толстого медлительного, с выпученными глазами сазана хватает места и корма в толще днепровские воды. Осенью вода в Днепре, наполняясь дождями и поднявшимися мелкими речушками, впадающим в него и питающими его от самого истока на Смоленщине, значительно, до шести-восьми метров, поднимается ближе к кромке обрывистых берегов, скрывая под водой обнажающиеся летом прибрежные камни-валуны, подтачивая обрывами высокие дернистые берега, притапливая стволы густого разрастающегося прибрежного ивняка, нещадно сгрызаемого вездесущими бобрами и ондатрами, но постоянно возобновляемого мелкой густой порослью своих отростков на месте их погрызов. А вот в некоторых местах реки, где русло её углубляется почти до двенадцати метров и больше, образуются так называемые «зимовальные ямы», и именно к ним ближе к зиме стремятся многие виды рыб, чтобы спокойно в полудреме провести всю зиму на большой глубине. Такие косяки взрослых лещей, двигающихся на зимовку к ямам с низовий вверх по течению, достигают до тысяч голов. Проплывая вверх, они находят свои «родные» ямы и замирают там на долгую зиму, пока на Днепре не вскроется лед. Это движение происходит по всей реке: так было тысячу лет назад, так происходит каждую осень и в наше время. Холодная прозрачная вода торопит рыб — скоро придет зима, и они непрерывно двигаются и днем, и ночью к своим местам зимовок. А сам Днепр осенней холодной ночью торжественно тих и даже немного угрюм, изредка можно услышать хлесткий удар хвостом по воде недовольного чьим-то появлением взрослого бобра, да невидимые в темноте стайки жирных крякв пронесутся над водой или промелькнут в звёздном небе, характерно свистя крыльями…

Ночь и день для рыб не имеют особого значения, а вот мелькающий раз за разом в толще воды необычный светящийся луч света привлекает их своей необычной новизной в этом сумрачном царстве темной и холодной воды и вечной тишины. Необычный огонек, пронзая толщу воды, привлекает как крупных щук, язей, лещей, подустов, судаков, так и мелочь густеры, верховодок и плотвы. Рыбы хоть и не плывут на него, как прилетают ночные бабочки на свет, но и не скрываются прочь от быстро приближающегося к ним то пропадающего, то возникающего все ближе и ближе луча света. Лишь жирный сом, уже собравшийся было на охоту, зашевелил усами в своей глубокой яме под корягой, заметив, что несколько мелких рыбешек, странно судорожно извиваясь, проплыли мимо него вниз по течению. Сом насторожился: добыча сама плывет к нему. И он, осторожно выбравшись из-под коряги, стал подниматься выше к поверхности реки и тут же молниеносным рывком поймал большого леща, почему-то кверху брюхом плывшего в его сторону. И вдруг совсем недалеко от сома вновь вспыхнул яркий луч света. Сом заметил, что по течению к нему в толще воды плывет много разной рыбы, причём, все они либо судорожно извиваются, либо не подают признаков жизни и даже не боятся огромного сома. Огонек потух, сом услышал всплеск весел по воде и уже собирался нырнуть в свою яму под корягой, когда луч света вдруг вспыхнул совсем рядом и в воде раздался страшный треск. Невидимая сила ударила, оглушила сома, сковала судорогой мышцы, воздушный пузырь вмиг лишился воздуха. Сом, судорожно извиваясь, стал падать на дно, но луч света осветил в толще воды огромное извивающееся тело, и невидимая сила подняла его над водой и опрокинула на гору мертвой и еще живой, трепещущейся рыбы на дне резиновой лодки у ног возбуждённых людей.

— Вот это да! Да ну! Сом, сомище! — громко зашептал одни из сидящих в лодке людей, но сом этого уже не слышал — он был мертв.

Человек веслами умело правил лодкой, плывущей вниз по течению, и наблюдал, как впереди сидящий напарник его доставал из воды большим саком очередную порцию рыбы. Затем, проплыв несколько метров и собрав в воде рыбу вокруг лодки, освещая толщу воды подводным фонарем, прикрепленным к саку, он выключил свой фонарь, опустив сак в воду впереди лодки, и так они плыли дальше и дальше вдоль днепровского берега.

— Сплюнь, дурак, — удачу спугнешь… Да, Шура — это сом! Хороший сомик! На пуд, если не больше, потянет — еле поднял. Давно они нам не попадались: вот Витя будет рад…

— Да, Витька-то пусть наливает за такую добычу! Но что-то машины не видно? А пора бы, я уже промерз до самых костей…

— Машина за поворотом стоит, ты что, забыл? Там же отмель, там же и высадимся, если доплывем.

— А чего это вдруг мы не доплывем, Мишаня? — насторожился Шура.

— Так ты смотри — уже полная лодка рыбы, вода под самый край лодки. Не затонуть бы, если вдруг волна.

— Слушай, Мишаня, — зашептал Шура, — ты, это, мелочи-то насшибай больше. А то будет, как в прошлый раз: Витька всю рыбу крупную на базар заберет, а нам опять ничего не останется. Хоть что-то домой принести надо, хоть по ведру мелочи какой-нибудь жене для отчета, да и в магазине на пузырек водки поменять…

— Хорошо, что напомнил. Хоть на сковородку да на таранку надо и себе наловить — это точно.

Через минуту впереди сидящий Мишка в очередной раз включил примотанный изолентой к длинной деревянной ручке сачка тумблер электроудочки1*: толща воды впереди лодки вспыхнула светящейся сферой, а в холодном воздухе раздался треск электрического разряда включенной под водой электроудочки. В желтом свете под водой заблестела чешуя извивающегося под ударом тока рыбы. Один сак, второй, третий… периодически выныривали из воды, полные рыбы, которую небрежно бросал в лодку позади себя безжалостный человек. Холодное течение несло впереди лодки на многие сотни метров блестящие в ночи лепестки мёртвых тел убитой браконьерами рыбы. Не меньше её, невидимой, осталось лежать и на дне темной и холодной воды…

— Ну, когда же это все кончится, Леша? — Таня скрестила руки на груди и уставилась большими карими глазами прямо в глаза мужу, словно преграждая ему дорогу к дверям. Стройная, гибкая, в простом домашнем халатике, с хвостиком русых волос, перетянутых резинкой на затылке, она, нахмурив брови, гневно поджала и без того тонкие губы. — Уже третью ночь подряд ты собираешься не ночевать дома. Тебя не волнует ни маленький ребенок, ни семья, ни хозяйство, ни дом. Тебя не волнует, что у тебя есть, наконец, жена. Это когда-нибудь кончится?

— Ну, мать. Что ты, вправду…, — молодой, среднего роста мужчина с вьющимися, но аккуратно подстриженными темно-русыми волосами, прикрывающими высокий лоб, с прямым правильным носом, волевым подбородком, небольшим, четко очерченным красивыми губами ртом, виновато взглянул серыми глазами на жену, пытаясь что-то сказать, но его слушать не стали:

— Да! Я знаю твою песню: браконьеры, природа, охота, работа… Ты директор охотничьего хозяйства, и это все у тебя на первом месте. А мы? А мы неизвестно вообще на каком месте у тебя.

— Таня, послушай…

— А что мне слушать? Что это твоя работа? Что ты обязан? Что никто, кроме тебя? Что браконьеров ловить должен директор, а не егеря? А почему, Леша? Почему ты должен ночами кого-то ловить, если ты директор, а они деньги за что-то получают! Ты что, единственный и незаменимый? Лучше бы ты оставался преподавателем в колледже на полную ставку, чем по ночам шастать неизвестно где, зачем и неизвестно, когда вернёшься. И не нужны мне твои большие деньги, мне надо, чтоб настоящий муж дома был, а не приходящий временами отец моего ребенка.

— Но послушай, мать…

— А, что с тобой говорить. Едь, куда хочешь. И живи, как хочешь. Я ухожу к маме.

— Таня!

— Все, Леша. Едь, лови своих браконьеров. Неизвестно где и неизвестно с кем ты там природу охраняешь, а мне это надоело. Я ухожу, имей это в виду.

— Ну, мать… делай, что хочешь… Знала ведь, за кого замуж выходила? Знала. Чего теперь начинаешь чудить?

— Да, знала. За молодого и красивого директора охотничьего хозяйства, который цветы дарил, на мотоцикле по лесу катал, зверушек диких показывал. А что теперь? Ни в театр, ни в кино, ни мотоцикла, ни зверушек, ни в ресторан, который ты лично мне обещал уже почти пять лет назад, помнишь? За то, что я тебе сына родила! И что? Дома сижу — одна, в садик — одна, в магазин — одна. После работы дома — одна. В постель — тоже одна. Надоело мне, Леша, быть одной.

— Ты преувеличиваешь. На концерте мы были недавно, всего полгода назад. А вот в ресторан, если хочешь, завтра вдвоём и сходим, договорились? Хочешь?

— Да, хочу. Но тебе больше не верю. Ты опять кого-то поймаешь. Потом будет милиция. Потом прокуратора, потом на работу, потом звонки, ходоки, машины чужие у подъезда, и так по кругу.

— Хорошо. Не злись. Сказал, что поедем, значит, поедем. Будь готова. Давай я тебя поцелую и поеду. Не грусти и собирайся в самый лучший и самый дорогой ресторан. Договорись только с тещей присмотреть сына нашего. Идет? Ты мне термосок собрала на ночь?

— Термосок тебе? А пусть тебе его твои лосихи там собирают, где шляешься по ночам. Знаешь, муж: кто кого как любит — так того и кормят!

— А ты меня не любишь?

— А за что тебя любить?

— Таня. Ты уж не слишком ли далеко заходишь? Подумай, что ты говоришь… Эх. Некогда мне тебе слезы вытирать и выслушивать ерунду разную, да и неохота. Не любишь — насильно мил не буду.

— Скатертью дорога. Смотри, муж, заразу домой не принеси, или чтобы на порог нам под двери аист кого-нибудь не подкинул — а я и не удивлюсь, Леша.

— Глупости несешь, Таня, не стыдно? Успокойся, не все так плохо, как тебе кажется, вот увидишь. Ну что ж, мне пора. Поехал я. Пока.

Он подошел к двери, поднял рюкзак, проверил пистолет в кобуре под мышкой и открыл дверь.

— Подожди, Леша. Возьми, — всхлипнув, Таня принесла из кухни пакет с бутербродами и термос, протянула ему в руки, быстро чмокнула в щеку, — возвращайся скорее, — и выпроводила его за двери.

У подъезда его поджидал служебный УАЗ, в салоне которого при тусклом свете включённой под плафоном лампочки можно было разглядеть сидящих с зачехленным оружием в руках людей в камуфлированной одежде военного образца — это рейдовая бригада егерей охотничьего хозяйства собралась для выезда в очередное плановое патрулирование охотничьих угодий своего охотничьего хозяйства. Последние пожелтевшие листья рядом с подъездом растущего куста сирени безжалостно срывает и бросает прямо под колеса стоящей машины колючий осенний ветер. Сквозь редкие облака в ночном небе ярко мигают далекие звезды. Середина октября — пора выездов браконьеров на охоту с фарами. Поля практически убраны, а дикие звери с удовольствием посещают ночью те поля, где они привыкли жировать летом и осенью. На осенних полях дикие кабаны находят остатки потерянного людьми урожая, разрывают норки мышей, в которых они приготовили себе на зиму запасы зернышек, а лоси, олени, косули и зайцы-русаки с удовольствием лакомятся только что поднявшейся сочной озимью или пучками зеленого клевера на отаве. Именно на таких полях по светящимся в лучах фар глазам их легко находят браконьеры и, ослепляя мощным светом галогеновых фар, подъезжают на машинах, мотоциклах, вездеходах или тракторах на расстояние ветрела и легко добывают стоящих на месте ослепленных диких зверей. Чаще всего в рейд ездили по мере поступления оперативной информации от своих источников в деревнях и селах: от железнодорожников, пастухов, лесников, сторожей ферм, добросовестных местных жителей. Но еще использовали на практике внезапные выезды в любом направлении, а о маршруте и сроках таких выездов не знал никто, кроме самого директора охотхозяйства и одновременно охотоведа в этом же хозяйстве в одном лице — Алексея Фомина. Он не столько не доверял егерям, не столько боялся утечки информации, сколько привык такие маршруты и время их проведения выбирать спонтанно, по какому-то неясному своему чувству, может, по наитию. И он знал, что в большинстве своем эта «чуйка» его не подводила никогда, во всяком случае, такие рейды никогда не считались безрезультатными, даже если браконьеров не было выявлено. Находили следы транспорта на полях или в малодоступных местах в лесу, общались с местными жителями, например, со сторожами на фермах и на мехдворах, ночными сменами пожарных. А главное, объезжая ночью поля, в прибор ночного видения считали диких зверей, таким образом проводя первичный их учёт. Фомин обращал внимание и на поголовье стад в целом, и на их половой и возрастной состав, и все эти данные он обязательно записывал в свой рабочий блокнот. Выезд ночью в охотугодья никогда не считался напрасным и, несмотря на то, что всегда и на всем в охотхозяйстве экономили топливо, Алексей никогда не экономил его на патрулировании охотугодий в любое время суток и в любое время года. Хотя в практике директора охотхозяйства были эпизоды, когда его недобросовестный водитель или егерь случайно, а то и за мзду, разглашали предстоящий маршрут выезда и его время разным заинтересованным лицам, главным образом браконьерам, но таких «стукачей» со временем все равно вычисляли (и среди браконьеров были свои осведомители) и избавлялись от них немедленно и без сожаления. Поэтому и сегодня егеря, предупрежденные по телефону о сборе, не спрашивали, куда они поедут и надолго ли. Рюкзаки собраны, как учил Алексей, на сутки, а то и на два дня. А что там сельскому жителю собирать в дорогу? Кусок домашней «пальцем пиханой» колбасы, вареные яйца, лук, блины, хлеб, термос и, конечно же, домашнее сало. Ничего в рюкзаках не звенит и не булькает и звенеть не может априори: директором на спиртное во время работы наложено строжайшее табу.