Утро глухонемых. Стихи, верлибры 2018
- -
- 100%
- +
© Дмитрий Близнюк, 2020
ISBN 978-5-4496-0317-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
дама пик
вот это – мое первое литературное лето.а пляж невзрачен: рыбная котлета в сухарях,и сонная река ненавязчиво минует дамбу,изящно вытягивается в солнечной котловинезеркальной ладонью кверху – к редким легким облакам.это гадание по руке,по безобразной гуще камышовых завес,по теплым внутренностям июльских дней.течение темными пальцами тянется к горизонту,и зыбь отпечатков скользит по воде неуловимо.а река засыпающим лебедемукладывает длинную серебряную шею вдоль берега(печально уткнулась деревянным клювом причалав песчаное и рыхлое крыло).вот эта лодка сгнила давным-давно,от нее нам остался каркас тишины.твоя серебряная ящерка на кулонеплотоядно рассматривает девичий прыщик на груди.сколько же еще я буду вдыхатьтвой свежий нагретый пот, как запах лугов,поглощать твоих уст клубникуягоду за ягодой? (песчинки хрустят на зубах —плодовые косточки поцелуев.)я смотрю на тебя и на наши отражения в рекеи исподволь музыкально схожу с ума,а пиковая дама в черном купальнике смеетсяи обнимает меня с двойной подоплекой.и дрожит, дрожит зеркальная карта июля.раньше Бога
ранним утром туман брошен в низины городапесцовой шубой с барского плеча.и ты впиваешься душой в утренние улочки,шевелишь губами, зыблешься облаками,(харьковский маг с двухдневной щетиной),находишь смысл там, где не ожидал его найти(так обнаруживаешь десять гривен в старой дубленке),переступаешь утренний ручеек – истокбудущего водопада. шагаешьпо безлюдному ангарусо спящими самолетами событий.всё это – мягкая скорлупа недозревшего дня,бледная кожа под резинкой плавок,беззащитный родничок младенца.ты вошел в просыпающийся мир гораздо раньше бога,добрался до дремлющего истуканом здания загодя.и нужно поваландаться.и ты видишь город, как женщину утром, без макияжа.вот она – свободная минута для волшебства.тебя прошибает нашатырная ясность:сквозь мусорные баки, яблони, псов, полных оптимизма,сквозь пасмурные арки прохожихты ясно видишь целый мир, как жука на ладони,как хрустальное ведро с песком солнца,как внутренности кролика, как картину Дали,как сонный цветок (пчела ползет по лепестку),ты видишь свечу и ее отраженияв бетонном зазеркалье.осень как восемь
да, люблю я осень! люблю я писать про это лисье,трагическое, разбойничье нагромождение гениев.из каждой лужи сквозит зазеркалье,как последние капли во флаконе «poison».наглые белки в парках,словно вертикальные рыжие ящерицы,отбрасывают пушистые хвостыи собираются в наэлектризованные стаи,а потом набрасываются на прохожих,не знающих «очей очарованья».с деревьев опадают не листья, а стихи, не написанныемиллионами несостоявшихся поэтов… кто им гомер?сколько этих матовых булькразнеслось по поверхности? осень – как восемь,только со сточенным клювом. ближе к семинад площадью и вождемсгущается рыбья стальная синева.вот универ, и скрипач, как снайпер с прицелом в листа,пересчитывает мелкие деньги в коробке из-под пиццы.но где же герой нашего времени?выйди за разум и жди… он приедет вечером,пропахший октябрем, кострами и псиной,на высоком коне, состоящем из есенина,святой печени и пятен родимых.будет много музыки. страшной музыки. бах. онсдирает кожу с твоей души, как со спелого персика.а мы поставим капельницы с настоящим кагороми легкой мелкокалиберной грустью.или томлянку из листьев.«ветер сбивает бурые листья с тополей…»
ветер сбивает бурые листья с тополей,будто пепел с погасших вертикальных сигар;и троллейбус примеряет лужи на круглые плавники колес.женщина с зонтомшелестящей юлой пересекает черный квадрат. наискосок.каждый третий в этом городе одинок.дождь, улица, женщина, троллейбус…всё это или уже когда-то было или когда-то будет.клавиши на клавиатуре Господа западают,и кто-то наблюдает за нами между строкпо ту сторону стихотворения.после нас остается не потоп,но тающие снеговики взглядов…«щеглы нашей влюбленности…»
щеглы нашей влюбленности…их слопали дворовые бандитские коты —даже косточек не оставили.помню, я водил пальцем по твоим губам,будто медленно чиркал спичкой о раковину улитки,и улыбался. и рождался поцелуй —его мягкая гравитация, антипламя, мятно-розоваявмятина в пространстве…смотри: наши полночи плетутся за намибудто пугливые псы с желтыми повязками на глазах…память о нас – свет позади туннеля.и неизвестно, стоит ли мне идти впередили подождать тебя —легковесный рой прожорливых бабочек,непричесанную музыку?ты опоздала на последнюю электричкуво всей вселеннойи теперь гуляешь наобум, вся в лунных зазубринах,среди темных полей и вертикально спящих цветовнавстречу ко мне… щеглы… щеглы.Венеция времени
скорпион слышит в ночибархатные шаги каравана за тридевять земель;так и я слышу – ты входишь в будущее без меня,теряешься в лабиринтах расступившегося моря,в сине-зеленых улицах вздыбившихся волн,и над тобой нависают небоскребы воды,бурлят гигантскими хрустальными столбамис вертлявыми рыбамии сонными затонувшими кораблями.ты уходишь в перспективу картин Мане,манишь за собой пальчиком тишины,а картины накрыты сиреневыми покрывалами лжи.когда-то мы друг друга любили:губасто-глазастый сплав из двух сияющих лиц,изваяния влюбленных расслабленных мышц.говорят, всё уже когда-то происходилои мы живем на всем готовом, как дети миллионеров.нас запускают во время разумных пиранийв спиральный, антистеклянный аквариумс односторонним импровизирующим течением —и на изгибе движения можно стукнуться плавникомо прошедшее, о собственное отражение,встретиться рыбьим взглядомс серебристым двойником…смотри, в красивом песке, на дне времени,белеют обглоданные скелеты верблюдов,желтеют барханы пустых циферблатов,неужели наш караван не дошел до цели?мы расходимся с тобой во времени, как ножницы,отращиваем лезвия, как волосы.это созревшая память любви,это Венеция времени, – и мы разминулись,нырнули в разные улицы… но я ни о чем не жалею.так король в утро казни невозмутимо протирает шеюплатком, смоченным уксусом и водой, слезамилюбовницы (ее бледные руки дрожат,точно восковые орхидеи или маленькие электродрели).я слышу твои колебания в паутине времени,я всегда с тобой – как и ты со мной.и в то же время – никогда, нигде, не мы, немы.это квантовая физика человеческих отношений.теперь я утка
это стихотворение переживет меня,как беспородный щенок хозяина.мы с тобой снова на «ты».разорвали сиамских младенцев любви,мне досталась большая часть печени,тебе же оба сердечка – ледяной королеве.скажешь: меньше употребляй хлеба, вина и зрелищ.да, уже не мускулистый, оплыл жирком,как лом – свечным воском,выхожу покурить за угол красного небоскреба,который построил Местный Вор,в паузах наблюдательностивыдыхаю струю синего дыма, как кит,рассматриваю жизнь, очнувшись от слепотымелкого дождика, косо моросящего в сознании.мы в изгнании.следуем из эдема в таинственное будущее.но наивно верить, что у нас впередимного свободного времени:стога рыхлого сена с прелью и паучками,серебряными иглами.и мы найдем их (рукой, щекой),когда нырнем с балки в пахучий ломкий омут сеновала.в памяти мерцаетнаш вечный огонек детства.отношения натянуты. ну их – приспусти колки струн,уже не сыграть нам скандальный блюз,эротический вальс.только почему мысль о тебе заходит в мой домбез спроса,шуршит песочной женщиной с рюкзакоми на желтом зернистом лице нет лица —угадываются лишь горбинка носа, изгибы губ,и песчинки сыплются на ковер.подставляю ладони – обжигает горячая дробь.одергиваю окровавленные крылья.теперь я утка.«…и наволочка в слезах …»
…и наволочка в слезах —обмочившийся щенок лицапристыжено машет ресницами.загустевшим безумием, как ржавой проволокой,протыкаю седьмые небеса.слезы сверкают, как стекловата.отталкиваю тебя,чтобы лучше рассмотреть.я дерево, а ты – отросток на моем теле,слепо огибаешь железные прутья оградыдеревянной бугристой змеей.так кошка кусает себя за плечо.так мы ругаемся,перебегаем трассу, мокрую, черную после дождя,словно дети или бродячие собаки,а мимо фурами проносятся жестокие фразы,давят на клаксон, мощные, злые, рычащие.пролетают закованные в хитин безумцына мотоциклах междометий.сбивают настроение,разбиваются – окровавленный пластик.ух, чуть не убили друг друга словами…светает…«ты бредешь по щиколотку в красных листьях…»
ты бредешь по щиколотку в красных листьях,как по отмели, и шуршат, шуршат под ногамиусохшие мошонки августа,ржавые уши.блестящие птичьи голоса, как гвозди в масле,уже законсервированы на зиму,заколочены в фанеру летней сцены.пока-пока. жди весны, повеса.и хлопчатобумажные призраки берез прозрачны,тонкими ветвями, точносетью кровеносных сосудов, заполняютсизый воздух, охрипший от молчания,от вибрирующей пустоты прохожих.и шуршит, шуршит под ногамикрабья музыка —гимн вымерших насекомых,легчайший семипалый бред,осень, ты пререкаешься с воронами в парке,сшиваешь разорванный воздуххрустальной иглой сырости —авось вышьетсярыжая песья безрукавка опавших листьев.то в миг переменишься, улыбнешься —солнечная пиранья утром ранним,обнажишь статуи голубого мраморапромеж деревьевс красными гениталиями трамваев.маленькие люди выгуливают крошечных собакна твоих заасфальтированных ладонях,листья кленовые —пожелтевшие вставные челюсти —раскисают, и мелкие облакавыброшены, точно медузы.берег небаусеян бункерами бетонных крыш,черными, тонкими, как аисты, антеннами.осень, ты меня слышишь?дрозд очумело крутится над кучей песка…об осени можно писать красивобез конца и края.но какой в этом смысл?осень, как ведьма: молодая, рыжая,с выбитыми зубами, разбитым носом,и ее забрасывают камнями,мокрыми тряпками,пестрым мусором.осень, осень,моя и твоя трехгрошовая истина…«давай зажжем камин…»
давай зажжем камин,выманим красного зверяна горький запах дыма.давай отбросим всеядность,давай помолчим,будто глухонемые король и королевав средневековом замке:шкуры разбросаны по полу, как облака,терьеры дремлют, вздрагивают во сне,и простая мелодия счастья медным обручемкрутится в голове.ты пьешь кофе за круглым столом,обняв большую теплую чашку двумя руками —задумчивая Ева с яблоком.уютно потрескивает тишина.тишина – будто усы кота: хочется за них подергатьи даже припалить или постричь.сможет ли тишина после нас жить,ловить мышей?как тишина будет без людей?а ветер снаружи сдирает звукс заснеженных костейвоздуха,срывает клыками вяленое мясос потемневших ребер ветвей.ты повесила в саду на проволоке сало для синичек,соорудила скворечник для воробьев,а внутри замка время для нас остановилось:мы попали в медузу мгновения,в синюю льдину вечерениявместе с пыльным мамонтом дивана —так бактерии счастьядрейфуют в комете миллионолетья…ты допила кофе и обнимаешь меня,мы можем жить бесконечно в этом моменте,пока не покроемся скукой и плесенью;камин, как вытяжка, гудит,вот гипертрофированные спичкииз сказок про великанов,корзина, копилка в форме прозрачного слона.мы спрятались в осколке мира.ты пахнешь кофе и духами,женской перспективой,а зима снаружи (жестокая белая обезьяна)шкрябает когтями толстое французское окно,терьеры дремлют, вздрагивая во сне, —так было много раз.наше круглое счастье – как стол, как пластинка:достаточно поправить упавшую прядьна золотисто-зеленое лицо – ты же марсианка? —вернуть иглу проигрывателя в первую бороздкумгновения,мгновения,мгновения…давай зажжем камин…чувствуешь, сжатые столетияпрорастают сквозь нас, будто каменные цветы.шипамилезут соборы без окон и дверей,полная горница квантовых привидений,и все наши прапрадедушки —(бронзовые канделябры с синими свечами —неясно отражены в реке времени.смотри, волна застыла, как смола,мы – ячейка общества; и карасьс красными жабрами замер, устал биться,загадывать желания в мокрую чешую —так мы иногда выходим из себя,стягиваем тяжелые скафандры(бабочка и ягненок, волк и отбойный молоток),замечаем, что воздуха хватит на всех.давай же сохранимнемного древнего тепла на пальцах и губах.твоя пластилиновая рука, янтарные отблески,марсианские поцелуии черные влажные ноздри терьера…«синие волки зимних вечеров…»
синие волки зимних вечеровхрипло завывают поземкой.дома, дома, дома —топорные великаны Урфина Джюса —исполнены электрических очей.наши редкие прогулки по зимнему паркухрустят,точно челюсти сверчка, пожирают белых мух.сиреневый отблеск фар скользит по фольге.слышишь? там, в глубине, в снежной утробевибрирует ветка метрополитенапод пудами мерзлой земли,будто дракон чешет бетонные ребракогтистой лапой.а снаружи тянется к небу грядавысоченных мордатых сосен:стоят навытяжку на фоне персикового заката,как английские гвардейцы в красных мундирахи медвежьих черных шапках.не шелохнутся, не чихнут вороном…«в квартире тихо…»
в квартире тихо.она ушла на работу —выскользнула за край пространства,как лисица из голубятни,сытая, быстрая, довольная.гардины вальсируют в розовом пуху на кухне,завтрак ждет на столев чистенькой клеенчатой мышеловке.на душе спокойно, легко и громадно,будто прогуливаешься в сандалияхпо мокрой палубе субмарины —только-только всплыла на поверхность мира,и солнечный свет стекает по стенам,по лоснящимся бокам…сделав кофе, выглядываешь во двор:цивилизованная пропасть,проросшая балкончиками,рассадой, антеннами, котами,голубями, рожами.два пацана с гонором чинят мопед в тени дома,дедуган точит лясы с дворником,пес лакомится водой из широкой лиманистой лужитам же бродит голубь, как монах шаолиняв рисовом поле, залитом водой, поднебесьем…сохнет раздавленная карамора на откосе.кто-то долбает пианино этажом ниже —бросает серебряные бруски в окна.никто не знает, что дальше будет с нами.Господь всесилен в настоящем,мы живем только один раз, как свеча,не от нас зависит,что мы освещаем, кого запомним.и с этим тоже ничего нельзя поделать.я вдохнул в тебя жизнь
я вдохнул в тебя жизнь —в снежную женщину с зелеными глазами.ты чуть улыбнулась и сказала: «привет!я побуду с тобой до весны?»я вдохнул в тебя с первым поцелуемлучшую часть своего мира,и опавшие листья под первым снегом шуршали,как деньги в конверте.мы шли по проспекту, взявшись за руки,шел мягкий пушистый снег…кто-то записывал душу мира поверх нас,как музыку, как узоры инея на стеклах.это наша зима.воздух покрывалсясеребристыми чешуйками, точно тритонили солнце-желток, вмерзший в льдину.можно было весь вечер провести в твоих волосах —в спальне или возле камина,чтобы достать листик липы,будто креветку, застрявшую в водорослях.из окна нашей кухни – вид заводского района:обрубки труб, шелковые выкидыши дыма,будто пальцы полковника,нажавшего красную кнопку.и морозы, как немые псыиз канцелярских кнопок,покусывают нас за руки, за ноги,что-то пытаются нам сказать…но мы не будем слушать их —будем любить и ждать весны.«наш дворик спит, будто каторжник…»
наш дворик спит, будто каторжник:в кандалах скамеекподложил под бритую голову асфальтатрансформаторную будку, тихо гудящую —бетонный улей с электрическими пчелами.но мы не будем спать.ты мягко обнимаешь меня за шею,щекочешь под подбородком.так бывает с влюбленными женщинами – играетс неразорвавшимся снарядом,щекочет кисточкой,стучит кровавым ногтем по капсюлю.в тусклом свете, пропущенном сквозь жалюзи,ты превращаешься в фиолетовую женщину-зебрус бархатными полосками на бедрах, спине.еще один год вместе.мы проплыли затонувшую акру,покрытую черными кораллами грачейв голубом, огненно-рыжем небе парка,отраженную в грандиозной луже.и кленовые листья разбросаны под ногами,как раздавленные крабы;парк красиво чернеет, подгнившая желтизнапохожа вкусом и цветом на печеные бананы в кожуре;дрожат чертоги увядания – кроны каштанов —как люстры при землетрясении в два балла.еще один год, еще один мельчайший стежоксделала тонкая игла вечности,пришила нас ко времени-пространству вместе —расплавленную пуговицу по форме сердца.но ей ничего не стоит нас оторвать.осень: текучая прозрачность листопада,струи компьютерной программы,и кажется, что можно рассмотреть того,кто пялится на нас с другой стороны экрана,пока нас не накрыли пышными снегами,не заявились мумии, щедро обмотанные бинтами —будто дети старались на урокахпо оказанию первой помощи, первой любви…но можно ли нашему миру помочь?еще один год, еще одна книга,и в сердце – оседание красного наста…всё меньше шансов остаться,но белка не хочет покидать колесо.я смотрю в окно. отопление уже включили, тепло.а ты застилаешь постель, идешь на кухню,и время течет по спине, как вересковый мед,и наши чувства медвежьи, косолапы,и рябина-балерина разучивает новые па.еще один год, еще один шанс.шаг за шагом мы идем неизвестно куда,неизвестно зачем, как в сказке…но что там, в тумане? – кто-то вырезает ножницамииз сложенного тетрадного листазубчатые снежинки – громадные, как скатерти,и клеит их к стеклу.готовится к гостям.видение
девушка в белом платье на пароходеаккуратно лущит арахис и смотрит вдаль,где широкая река соприкасается с небом,как прошлое и будущее,как наган и кобура.«я нимфа. я здесь живу», – говорит ее молчаниена языке змеящихся волос,с которыми играет мангуст ветра.мы плывем на теплоходе.она ест арахис, я курю,и с востока скользят оранжевые тонкие драконыс пеликаньими мордами.мы их видим, я и она,и мир исподволь выздоравливает от человечества,как от разумного спида…нет, это нам только кажется:видение на краю реки и неба.черный ворон
смотрит боком на меня – чекист неба;
глаза – новенькие патроны ППШ —
плавают в масле зрачка. смотрит
подозрительно: а ты еще веришь?
а я всё еще верю
в полубога —
в полудурака весны:
грязно-зеленая щетина травы,
нечесаные патлы замусоренных аллей.
бледная грудь воздуха изранена
кошачьими коготками сырости,
мелодичный пам-пам болтается на квадратной шее
раскрытого разбухшего окна;
копыта асфальта, как у фавна, в трещинах.
а погода нервная: прощупывается в облаках
будущий дождь,
как воспаленные лимфоузлы на горле;
сыпь стен, смазанная цветением, щебетом;
город цвета пицерийной блевотины.
и я высыпаю на ладонь
холостые патроны.
холостые патроны
в новеньком револьвере недели,
семь дней – семь латунных стреляных гильз,
и воскресенье
празднично —
с красным ободком вокруг капсюля.
так ублюдок свободного времени
пускает слюну перед экраном,
так ребенку дают жизнь – веревку от флотилии
линкоров лилипутов,
и он ее тянет-потянет…
а на деле – имеет оторванный хвост ослика Иа.
да и твой день рождения —
капкан волшебства.
жизнь,
мы больше не увидимся никогда.
ты уже спишь,
а я прислушиваюсь к твоему дыханию,
будто смотрю на снег, идущий за окном.
ночные хищные птицы слетаются на подоконник,
чтобы послушать, как твое сердце тихо скребется
полевкой под белоземом одеяла.
иногда ты во сне разговариваешь:
сейф души забыли запереть на ночь,
а в нем спрятана бархатная пустота,
громадные купюры созвездий,
за которые нечего купить, ибо полки неба пусты.
мне нравится с тобой говорить,
пока ты спишь. и ты мне ясно отвечаешь:
жалуешься, споришь, настаиваешь.
и кто с кем разговаривает —
с точки зрения сознаний —
орел с решкой или кто-то третий
является между нами, принимает очертания
клоуна, взволнованного ребенка?
я всегда ложусь спать поздно, чтобы
отразиться в теплой реке твоего тела,
в розовом растопленном озере воска,
чтобы приблизиться к сердцу,
как тромб или артериальный зажим.
ты – замочная скважина между мирами,
и я, играючи, просовываю травинку
ятебялюблю
в иные пространства…
пока ты спишь.
серый цыпленок рассвета
наискось клюет пшено сновидений с подушки.
среди твоих разметанных мельниц-волос
сходит с ума донкихот
в чем мать родила.
«я» мерцает как крупица марганца —
вот-вот начнет растворяется в бадье дня,
чуть-чуть меняя цвет водянистому миру.
антенна анатомической цаплей
глотает (мускулистый хрусталь) вазу с кольцом,
но главный цветок рядом со мной —
ты распластана, подснежник в разрезе снега,
сонно-зернистом, пышешь соблазнительным жаром;
лисица, уснувшая в распотрошенном курятнике,
наглая мордочка.
мне ли ты принадлежишь, плотоядный цветок?
могу укусить слегка дождечервяковый лепесток груди.
но – приручить зубастый цветок?
да и нужен ли он мне? тебе нравится,
когда я целую вену на сгибе локтя,
чувствую себя шприцем с разбухшей иглой.
я обхаживаю тебя, как варан умирающего оленя.
моя слюна отравлена стихами. если мои эритроциты
попадут к тебе в кровь – ты обречена.
часть тебя останется со мной навсегда,
как мраморная мартышка. или змея
с живыми выразительными глазами,
с проглоченной крысой, портящей фигуру.
но цветок, цветок, почему ты стареешь?
увядаешь? я имею в виду не время, не старость.
почему ночами я прижимаюсь к тебе сильней,
чем ковбой в холодных ночных прериях
к горячим камням погасшего костра?
что мне с этого?
кому есть дело во Вселенной
до двух теплых снежинок, которые исчезнут к утру,
растают без следа в черной мерзлоте.
но вот – резко – в твоих глазах проносится зелень,
яд, амазонка, зубчатый крокодил,.
хищный бросок – но я ловлю
твое лицо – властно, как ты любишь.
мы хищники мгновений, слепыми львами
охотимся на антилоп времени, косуль впечатлений.
остановись, мгновение, я тебя сожру.
и мы пожираем друг друга —
с любовью, с жадностью, с остервенением,
без логики, без смысла, но оно того стоит – рассвет,
горячий пластилин похоти чуть липнет к пальцам —
и волшебный мираж рассеивается,
туман над деревенькой ночной
превращается в розово-молочного дракона
с ожерельями, с лохмотьями сожранных принцесс.
классный секс —
тоже зачет.
иди ко мне…
и бордовый, как бред, ковер на стене шелестел,
волновались отвесные рощи уходящей эпохи,
и прозрачные, как проза, весенние дни
окрыляли щуплые тела подростков,
трепетали полукруги, вынежненные на лопатках
вальсирующими пальцами.
а утром ломились в окна глупые ослики серых домов,
а вы бесстыдно обнимались на балконе (из одежды —
нательный крестик любви, бижутерия и надежда,
ласки будущего, пыльные лучи).
так много было страсти, что вы начинали
пренебрежительно смотреть на бледные дары плоти:
отрубленная голова пророка
увядала на блюде с гроздьями винограда.
пусть вам по шестнадцать, но всё было по-настоящему.
хождения по квартире голышом
к вящему инфаркту перекошенных зеркал,
когда родители на даче или торгуют в белгороде,
приятные разговоры о ерунде, дурачества,
вы – неандертальцы свободы, моллюски без раковин
со вздорными сосками.
«хочешь яблочного сока?» – «подкури и мне сигарету».
на выходных вы беспощадно поедали
друг друга до поцелуйной изжоги,
до саднящей, как наждак, боли.
лягушачья тошнота недосыпа.
после вас – хоть потоп из кухонного крана,
хоть чемоданы пустоты, обтянутые кожей рептилий.
косточки от поцелуев похожи на косточки от вишен:
идет перестрелка, смех,
рикошеты от стекол.
любовь сходила с ума, впивалась ногтями в обои,
осыпалась старая штукатурка цвета какао.
и ваши сердца закипали, шли пеной афродиты,
пеной шампуней – шипели,
как закипающие виноградные улитки,
если их посыпать солью.
а утром – дневной свет
сочился сквозь незадернутые шторы —
бульон, просеянный от мелких кусочков птичьей плоти.
и вам нужно выбирать новые дороги.
куда поступать? куда идти? куда расти? ибо молодость
кишит направлениями и возможностями —
пустой бассейн, полный раздраженных змей
и прошлогодних вылинявших листьев,
и раскисшая брошюрка «верите ли вы…»,
и сопревшие окурки, и бутылка кока-колы.
и вот так ты любуешься жизнью в осколках.
это бог выстрелил в зеркало дробью,
но судьба так медленно разлетается на куски,
что проходит целая вечность.
и каждый осколок – это ты.
из каждой дробинки, осколка может вырасти
новое зеркало,
новый сорт тебя. неповторимый. новая жизнь.