- -
- 100%
- +
Профессору явно не понравился тон Эскаргота. У него было лицо человека, который с самого начала был прав. Джонатану это тоже не очень нравилось. Не то чтобы он очень страдал из-за необходимости оставить сокровища: если бы он захотел, то всегда мог бы взять с собой целый карман изумрудов. И если уж на то пошло, то он верил, что Эскаргот не сбежит с его долей. Но Джонатан, в общем-то, рассчитывал, что Эскаргот поможет им спасти Сквайра. Он чувствовал себя в эту минуту как генерал, который узнал, что подкрепления, на которые он так рассчитывал, оставили армию, чтобы стать фермерами. Эскаргот, однако, был неумолим. Он не стал стоять и доказывать, что он прав, а просто взвалил один из ларцов себе на плечо и поднялся по лестнице навстречу дневному свету. Другим ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.
– Что ж, – сказал Профессор, опуская свой ларец на пол в комнате первого этажа, – этот сундучок с золотыми шариками отправится со мной. Они слишком важны в историческом плане, чтобы отдавать их первому авантюристу, который проплывет мимо на подводной лодке.
– Я дам вам расписку, – вспылил Эскаргот. – Мы можем заверить ее у нотариуса.
Дули, Гамп и Буфо тоже поставили свои ларцы на пол, и Буфо, словно что-то припомнив, вновь сбежал вниз по лестнице, чтобы взять с собой череп, вывалившийся из чулана. Мгновение спустя он, отдуваясь, выбрался с ним наверх и положил его в свой рюкзак.
– Я подумал, что возьму его в качестве трофея, – объяснил он, – и, когда мы доберемся домой, поставлю на него свечку.
На минуту Гампу, казалось, стало немного завидно. Но потом он, похоже, припомнил, что внезапно стал удивительно богатым коротышкой – что теперь он может купить сколько угодно голов гиппопотамов, по сравнению с которыми череп-подсвечник Буфо будет иметь бледный вид.
Джонатан какое-то мгновение обдумывал все это. В конце концов, хоть его это и беспокоило, он согласился с Эскарготом, которого вряд ли можно было поколебать в этом вопросе.
– Тогда возьми с собой и мой ларец. Мы оставим тебе записку в трактире. Может быть, тебе удастся последовать за нами.
– Я буду там… – начал Эскаргот, но его прервал Профессор, который издал какой-то свистящий звук. Выглядел он рассерженным.
Джонатан пожал плечами:
– Он прав. У нас нет другого способа спасти сокровища. Мы не можем таскать их с собой, а если оставим в трактире, то их там не будет, когда мы вернемся – если мы вернемся.
После минутного раздумья Профессор кивнул и неохотно проговорил:
– Возможно, это и так. – Он похлопал себя по карманам, в которых все еще лежало с дюжину золотых шариков.
На этой согласительной ноте они вновь подняли свои ларцы и последовали за Ахавом через разрушенное крыльцо на улицу. Когда друзья двинулись в сторону аллеи, Эскаргот бросил через плечо:
– Если мы доставим их по этой чертовой аллее до Королевской улицы, то сможем нанять лошадь с повозкой. Для этой цели мы даже сможем купить лошадь с повозкой. Две повозки. Дули поведет одну, а я другую. Мы прикроем сокровища тем старым ковром и чем-нибудь из мебели. Все примут нас за старьевщиков.
У самого начала аллеи Гамп остановился и опустил свой ларец на землю.
– Это не мой, – сказал он, трогая потертые кожаные ремни на его крышке. – Это твой, Буфо. А мой – у тебя.
– А вот и нет. У меня мой собственный. Я положил туда одни только кольца. Примерно миллион колец, и все это мое. Это для моей коллекции.
– «Коллекции»! – закричал Гамп. – Ты взял и поменял ларцы. У тебя оказались мои драгоценности, а мне ты отдал свои дурацкие вонючие кольца, которым грош цена. Кому нужен миллион колец? У человека всего две руки.
– Он может носить их на пальцах ног, – пришел на помощь Дули.
Эскаргот остановился в десяти шагах от начала аллеи и раздраженно наблюдал за перепалкой.
– Откройте эти чертовы ларцы! – приказал он, качая головой. – Хотя это и не имеет значения. Они все равно направляются в одно и то же место.
Профессор опять слегка присвистнул, словно прочел в замечании Эскаргота нечто большее, чем то, что было видно на поверхности. Гамп и Буфо немедленно почувствовали себя счастливыми – не столько потому, что они могли разрешить вопрос о том, что находилось в ларце Буфо, сколько потому, что могли еще раз взглянуть на чудесные сокровища. Дули поставил свой ларец и тоже начал развязывать стягивающие его ремни – просто чтобы убедиться, что все в порядке.
Крышки ларцов одна за другой откинулись, и при этом произошла очень загадочная вещь. Находившиеся внутри бриллианты и изумруды, кольца, самоцветы и разрозненные золотые монеты в лучах солнца словно замерцали и заколыхались, как пейзаж, видимый сквозь отдаленное летнее марево, а потом постепенно съежились, опали и трансформировались во всякий хлам: скрученные куски проволоки, изогнутые гвозди, осколки бутылочного стекла и побелевшие скелеты странных маленьких рыбок. В ларце Буфо среди разного мусора лежал дохлый жук размером с мышь. В ларце Гампа валялся проржавевший остов перочинного ножа; его сломанное лезвие было воткнуто в кусок пробки. Ларец Дули, который за мгновение перед этим был заполнен радужными самоцветами, теперь был доверху набит железными опилками, перемешанными с песком. А сверху лежала сплющенная ступица старого колеса от детской коляски, сквозь которую были пропущены перекрученные проволочные вешалки для одежды.
Профессор Вурцл сунул руки в карманы и извлек оттуда две пригоршни золотых шариков, но, когда он разжал ладони и на них упал солнечный свет, оказалось, что он держит небольшую горстку бутылочных пробок с грязными прокладками. Он с отвращением швырнул их на мостовую.
– Золото гоблинов, – объявил Эскаргот, со всего размаху пиная свой ларец. – Колдовство. Ничего, кроме грязного, заколдованного гоблинами мусора.
Он наградил свой ларец еще одним пинком и проломил стенку, в результате чего на булыжники мостовой хлынул каскад ожерелий и брошей с драгоценными камнями – ожерелий, которые какую-то секунду сверкали в свете солнца, а затем превратились в рыбьи скелеты и еще какие-то кости.
Профессор поднял одну из костей, провел по ней белую черту ногтем большого пальца и констатировал:
– Кальмары. Речные кальмары. Майлз был прав. На картах были кальмарьи чернила, а вовсе не осьминожьи.
– Разумеется кальмарьи. – Эскаргот громко расхохотался. – И мы попались на эту удочку.
– Я не совсем понимаю. – Джонатан и сейчас знал о кальмарьих и осьминожьих чернилах не больше, чем в Меркл-Холле.
– Пираты использовали бы осьминожьи чернила, – объяснил Профессор. – Гоблины в океан не выходят. Поэтому они вычерчивают свои карты кальмарьими чернилами, чтобы вводить в заблуждение таких простаков, как мы с тобой. Не сомневаюсь, что их это здорово развлекает.
– Да, их и еще кое-кого, кого я не буду называть, – сказал Эскаргот, – но кто был так добр, что позволил нам обнаружить эти карты.
– Нам? – с сомнением переспросил Профессор.
– Вот именно. Я нашел свою в замке Высокой Башни прошлой зимой, пока вы, ребята, болтали с Шелзнаком. Мы попались в ловушку, вот что я думаю.
Профессор покачал головой:
– Ни на минуту в это не поверю. Ни на минуту. Он не настолько умен. Это совершенно невозможно.
Джонатан откинул крышку своего ларца, и у него на глазах лежащие внутри самоцветы задрожали и превратились в горку мусора – высохшие рыбьи глаза и сияющие чешуйки, некогда покрывавшие спину огромного речного окуня. По дну были разбросаны горсти деталей от часов: шестеренки, стеклышки, крошечные гайки, болтики и винтики. Среди всего этого, как в гнездышке, лежали латунные карманные часы – очень знакомые на вид латунные карманные часы. Джонатан вытащил их из ларца за брелок и покачал в воздухе.
– Зиппо был лучшим магом, чем мы думали.
– Это твои? – спросил Буфо, который все еще хранил большие часы с половинкой доллара, подаренные ему Джонатаном после сеанса магии в деревне у реки Твит.
– Они самые. – Джонатан ничего не мог понять. Он завел часы, и они затикали.
– Я сказал бы, что тебе просто повезло, – проговорил Профессор, – но я в это не верю. По сути, я вдруг начал склоняться к мысли, что все это время я недооценивал Шелзнака. Мы все его недооценивали. Даже Майлз. Но, впрочем, до сих пор он не сделал ничего, что было бы хотя бы вполовину таким же хитроумным, как это.
Они оставили ларцы открытыми и двинулись дальше. Над горами собирались тучи – судя по всему, вот-вот разразится летняя гроза, – и не успели наши друзья дойти до конца аллеи, как небо над побережьем на севере осветилось вспышками молний. Вокруг застучали редкие капли дождя, и Буфо с угрюмым и разочарованным видом пробормотал что-то насчет того, что это унизительно – вымокнуть после того, как ты нашел поддельные сокровища.
Джонатан воспринимал все это не так мрачно. Он предполагал, что сокровища, все еще лежащие в подземелье под подвалом старого дома, будут продолжать оставаться сокровищами до тех пор, пока кто-нибудь не вынесет их на солнечный свет. Эта мысль, разумеется, делала многое более приемлемым. В довершение всего он получил назад свои часы, а Эскаргот опять стал членом экспедиции, отправляющейся на поиски Сквайра, а ведь, в конце концов, именно ради того, чтобы спасти Сквайра, они все и прибыли в Бэламнию. Ему почти удалось убедить себя в том, что получасовой дождь может быть приятной переменой обстановки.
Когда они вышли на Королевскую улицу, Джонатан обернулся, чтобы бросить последний взгляд на темную аллею, протянувшуюся до площади Святого Эльма. Но внезапно он застыл на месте и схватил Профессора за руку. Там, среди разбросанных и сломанных сундуков, стояли старуха и ее кошка, провожая путешественников взглядами сквозь сетку дождя. Как раз в это время черные тучи вверху словно лопнули, и хлынувшие из них потоки воды скрыли из виду далекую площадь. Загремел гром, раскатываясь и грохоча, как взрыв гулкого, неистового смеха. Потом дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и все шестеро остались стоять, мокрые до нитки, вглядываясь в длинную туманную аллею, в конце которой не было ровно ничего.
Глава 19. В лесной глуши
Майлза в трактире не было. Друзья ждали его, сидя на чемоданах, в течение двух часов. Дули, Гамп и Буфо играли с Эскарготом в карты – сначала в «дурака», в «пьяницу», а затем в «тысячу» – и проиграли ему несметное количество леденцов. Эскаргот постоянно одалживал им леденцы под проценты, просто чтобы поддержать игру, но к двум тридцати у них осталось очень мало реальных леденцов, лишь горстка карамелек, которые, по общему мнению, были безвкусными, как пыль. Все остальное было съедено, так что выигрыш оказался в значительной степени статистическим.
Игра как раз подходила к концу по причине отсутствия финансов, когда по лестнице, протирая глаза и зевая, спустился трактирщик. У него был затуманенный взгляд, как у человека, который спал после обеда.
– Ваш волшебник заходил сегодня утром, – сказал он. – Ужасно спешил. Забрал свои вещи и был таков.
– Вы, наверное, ошибаетесь, – убежденно возразил Профессор. – Был таков?
– Вот именно. Улетел, как грязная рубашка. Он оставил вам записку.
С этими словами трактирщик торопливо прошел в свою контору, а потом так же торопливо вернулся со сложенным листом бумаги. На нем была краткая и загадочная записка от Майлза: «Сквайр и гном на прибрежной дороге этим утром. Время – деньги. Следуйте за мной на юг. Затевается страшное злодейство. Сикорский и Шелзнак – одно и то же лицо. Рассчитывайте на свою смекалку. Берегитесь Зиппо».
– Эта последняя фраза для меня – темный лес, – заметил Эскаргот, который читал записку через плечо Профессора. – Что такое «Зиппо»?
– Кто такой Зиппо, вот в чем вопрос, – объяснил Джонатан. – Это фокусник, который украл мои часы в деревне у реки Твит.
Эскаргот спросил:
– Довольно молодой парень, не так ли? Какой-то скользкий с виду? Нервный? Пользуется механической рыбой?
– Это он, – подтвердил Джонатан. – Так, значит, ты его видел?
Эскаргот согласно кивнул, и Джонатан продолжил:
– Подозреваю, он не был таким неумехой, каким мы его считали.
– Возможно, мы это выясним наверняка. – Профессор взвалил рюкзак на плечо и поправлял на носу очки. – Давайте купим еды и пойдем. Мы опаздываем уже на несколько часов.
Эскаргот предложил выйти на прибрежную дорогу возле местечка, которое называлось Тринадцать Мостов, приблизительно в миле от города. После него дорога шла почти сотню миль, не подходя ни к одной крупной деревне или городу. Однако не успели они дойти до двери, как трактирщик внезапно сказал:
– Я бы туда не пошел.
Все остановились и посмотрели на него. Он мрачно покачал головой:
– Никто не ходит на южную часть побережья. По крайней мере пешком. С недавних пор.
– С недавних пор? – переспросил Джонатан.
– С год или около того. Со времени тех штучек гоблинов на мостах и ужаса на пляже Боффин.
Они стояли хлопая глазами и глядя на трактирщика в ожидании еще какой-нибудь информации.
– Ужаса? – переспросил Профессор. – Что это был за ужас?
Трактирщик бросил на него взгляд, который давал понять, что Профессор не настолько умен, насколько могло показаться вначале.
– Ну как же, – ответил он, – тот самый ужас. Он был всего один. Окровавленные кости. Разрубленные на куски люди. Съеденные. И вообще, откуда вы, ребята? Несколько недель все газеты не писали ни о чем другом, кроме как об ужасе на пляже Боффин. Нет уж. Я бы не пошел на юг ни по какой прибрежной дороге. По крайней мере, не сейчас.
Рюкзак Дули выпал из его руки и со стуком покатился к двери.
Профессор, однако, казался настроенным более решительно, чем когда бы то ни было.
– Тогда вы будете счастливы узнать, что на прибрежной дороге ваши услуги не понадобятся. Мы сходим на пляж Боффин и немного там осмотримся.
– Пусть они попробуют только нас тронуть! – решительно заявил Буфо.
– Слюнтяи, – поддакнул Гамп, похлопывая Дули по плечу, чтобы немного его подбодрить. – Они у нас запоют, да еще как жалобно!
На этой ободряющей ноте они один за другим покинули трактир, зашли в бакалейный магазин на углу, а затем продолжили свой путь к Тринадцати Мостам и таинственной прибрежной дороге. Однако где-то через четверть мили Эскаргот вдруг остановился и почесал голову.
– Я тут подумал, что мы поступаем необдуманно, друзья, – сказал он.
У Профессора был такой вид, словно он считал, что Эскаргот тут единственный, кто говорит не думая. После небольшой паузы он раздраженно покачал головой и двинулся дальше. Но у Джонатана было больше веры в Эскаргота.
– Как это?
– Если бы мы были на подводной лодке, мы могли бы до наступления темноты пройти двадцать пять миль вдоль побережья и курсировать взад-вперед, разыскивая следы.
– А Шелзнак мог бы убить Майлза и Сквайра в лесу в пятнадцати милях у нас за спиной, – вставил Профессор.
Эскаргот пожал плечами:
– Он может совершать это убийство и прямо сейчас. По крайней мере, некоторые из нас могли бы пройти вперед достаточно далеко, чтобы осмотреться, а потом встретиться с остальными на пляже Боффин.
И опять Джонатан поддержал Эскаргота.
– Я за это, – сказал он. – Пусть часть из нас пробирается вдоль берега на подводной лодке, а часть идет по прибрежной дороге. Тогда если одни попадут в лапы Шелзнака, другие смогут напасть на него и вызволить их, как это было прошлой зимой. Ему и в голову не придет, что мы разделимся. Впрочем, мы даже не знаем наверняка, известно ли ему, что подводная лодка находится в Бэламнии.
– Мы видели ту старуху на площади Святого Эльма, – возразил Эскаргот, опровергая по меньшей мере часть аргументов Джонатана. – Но ты прав, приятель. Шелзнак не сможет предвидеть, что мы разделимся. Он будет думать, что напугал нас до полусмерти и мы трясемся от страха, сбившись в кучу на дороге.
– Вы знаете об этом пляже Боффин? – спросил Профессор.
– Я капитан подводной лодки, – ответил Эскаргот. – У меня есть карты, навигационные таблицы. Я ловлю устриц на пляже Боффин. Там водятся жемчужницы размером с колесо телеги. Я продаю их эльфам в качестве кроватей. На обрыве над берегом там есть старый заброшенный замок, но больше почти ничего. Я не знаю ничего ни о каких ужасах. Должно быть, это случилось, пока я был в море.
– Я пойду с дедушкой! – крикнул Дули, у которого, похоже, не было ни малейшего желания путешествовать по прибрежной дороге. В глубинах океана его вряд ли ждали какие-нибудь «штучки гоблинов»…
Тут заговорил Буфо:
– Я тоже за то, чтобы отправиться на подводной лодке. Они нас опередили. Теперь нам нужно спешить.
Гамп на этот раз согласился с ним.
– Значит, договорились, – подытожил Джонатан. – Мы с Профессором и Ахавом пойдем по прибрежной дороге и будем ждать вашу четверку на пляже Боффин. Возможно, если постараемся, по пути догоним Майлза. Он может немного задержаться и подождать нас. Ему не захочется сражаться с гномом в одиночку.
Такое решение было встречено всеобщим одобрением, и друзья пожали друг другу руки. И опять Джонатан зашагал по дороге между Профессором с одной стороны и Ахавом с другой, направляясь к Тринадцати Мостам.
– Похоже, мы вновь оказались предоставленными самим себе, – заметил он.
– И думаю, это к лучшему. Не пойми меня неправильно: разумеется, мне жаль, что с нами нет Гампа и Буфо. Но когда по дороге тащится большая толпа, теряется элемент скрытности. У меня такое чувство, что скрытность нужна нам не меньше, чем спешка, Я по-прежнему не доверяю Эскарготу. Он охотится за этим шаром, вот и все. Ему нет абсолютно никакого дела до Сквайра.
– Думаю, ты его недооцениваешь, – возразил Джонатан, – хотя ты и прав насчет того, что он хочет заполучить этот шар. Полагаю, подождем – увидим.
– Увидим – это точно. Давай просто не будем делать ошибку, полагаясь на него, вот и все. Надеюсь, конечно, что я не прав.
Джонатан был уверен, что Профессор Вурцл действительно надеется , что он не прав. Иногда Профессору несколько не хватало оптимизма, но Джонатан редко видел, чтобы он проявлял несправедливость к кому бы то ни было.
Через полчаса они дошли до того места, где дорога, ведущая из города и убегающая вдоль приливных отмелей к побережью, делала длинный главный поворот. То тут, то там над травой и невысоким жестким кустарником, растущим на болотистых приливных землях, стояли поднятые на сваи рыбацкие хижины, а в сторону моря, извиваясь, шли тонкие темные каналы. Чуть дальше, на невысоком холме, расположился цыганский табор, и дым от костров, на которых варили пищу, лениво поднимался над составленными в круг фургонами, покрытыми драной парусиной. Недалеко от дороги двое смуглых цыган ловили морских птиц при помощи воздушных змеев. Джонатан испытывал искушение постоять немного и посмотреть на то, как время от времени большая чайка или цапля устремляется вниз и хватает приманку, болтающуюся на хвосте воздушного змея, сделанного в виде птицы.
Воздушные змеи были совершенно не похожи на морских птиц, которых они должны были завлекать, и Джонатану показалось, что это какое-то упущение. Но Профессор сказал, что цыгане, будучи бродягами, охотятся на сотни видов птиц и вряд ли можно ожидать, что у них будет достаточно змеев, чтобы имитировать все эти виды. Существует базовое изображение птицы, объяснил Профессор, которое почти полностью суммирует все виды, и именно с ним и охотятся цыгане.
Эта идея привела Джонатана в восхищение, особенно потому, что воздушные змеи вообще представляли собой такую замечательную смесь – что-то вроде сборной солянки из птиц, как будто кто-то соединил утку с голубем и бекасом, а потом для полного удовлетворения добавил еще пеликана и страуса. Профессор, однако, сказал, что составная птица – ничто по сравнению с составным млекопитающим, которое было совершенно изумительным на вид и размером с дом. В университете ходили слухи, продолжал Профессор, что набивщик чучел, получивший заказ на изготовление такого млекопитающего для биологической школы, завершив свое творение, сошел с ума и его пришлось увезти в телеге.
– А как насчет людей? – спросил Джонатан. – Есть ли такое составное изображение человека?
– Да, – ответил Профессор, шагая вперед и оставляя охотящихся цыган за спиной, – но там не на что особо смотреть. Оно очень похоже на манекен в витрине магазина Бизла.
– Тот, в дурацкой шляпе и у которого один глаз больше, чем другой?
– Он самый. Не из-за чего приходить в восторг, особенно если сравнивать его с птицей или млекопитающим.
Джонатан сказал, что ему хотелось бы как-нибудь посмотреть на составное млекопитающее, и они с Профессором договорились, что если когда-нибудь доберутся до Города Пяти Монолитов, то посетят вместе университет.
Примерно в это же время они увидели первый из Тринадцати Мостов. Дорога шла через заливаемые во время прилива земли к глубокой воде – либо к реке Твит, либо к океану, – понять, к чему именно, было невозможно. Мост был просто каменной аркой, перешагивающей через сорок футов воды и опускающейся на вытянутом песчаном островке. Оттуда поднимался более длинный мост, который опирался о свой собственный остров и поднимался вновь. И так продолжалось многократно, насколько было видно. Вздымающиеся и опускающиеся серые камни были больше всего похожи на спину гигантской змеи или дракона, горбами высовывающуюся из воды. Джонатан сосчитал те мосты, которые смог разглядеть, но где-то после десятого все расплывалось и растворялось в соленой дымке моря.
На мостах они никого не встретили. Внизу проплывали парусники, а на отмелях стояли на якорях несколько гребных лодок, и сидящие в них люди опускали в воду рядом с массивными каменными основаниями ловушки для крабов. В море, примерно в полумиле от них, виднелся галеон, возможно ожидающий прилива, который был еще достаточно низким, чтобы обнажать вдоль каждого из рукавов дельты довольно большой кусок илистого берега. То тут, то там люди в закатанных по колено штанах тыкали в смешанный с песком ил специальными вилками, выкапывая устриц размером с тарелку и бросая их в деревянные ящики или ведра. Но все это происходило под мостами. На мостах же не было ни души, кроме Ахава, Джонатана и Профессора, что, в свете предупреждения трактирщика, слегка беспокоило Джонатана. Профессор, однако, заметил, что если на протяжении сотни миль вдоль побережья нет ни одной крупной деревни, то вряд ли кому может понадобиться путешествовать по этой дороге. Кроме того, маловероятно, чтобы посреди недели люди вышли на пикник или просто так, прогуляться. В выходные, без сомнения, все будет по-другому. Джонатан согласился, но в основном потому, что ему хотелось согласиться, а не потому, что логика Профессора показалась ему неоспоримой.
Шестой мост представлял собой чудовищно огромный каменный пролет, который висел в воздухе без какой бы то ни было мысли о силе тяжести. Центр пролета на пятьдесят или шестьдесят футов возвышался над глубокой темной водой, текущей, должно быть, в главном русле реки Твит. Профессор указал вверх по течению, где примерно в полумиле от них длинная коса из песка и камня образовывала нечто вроде волнолома. У конца этого волнолома, перевернутый и на три четверти затонувший, покоился остов «Королевы Джамоки».
По мере того как мосты оставались позади, уходил вдаль и город Лэндсенд; к тому времени как путешественники поднялись на тринадцатый мост, сам Лэндсенд растворился в дымке и стал казаться мерцающим призрачным городом, исчезающим в лучах вечернего солнца. На вершине песчаного холма, круто спускающегося к усеянному камнями берегу, их встретил океанский бриз. На пляж по всей его длине накатывались зеленые волны, и низко стоящее солнце просвечивало сквозь их бледные гребни, превращая аквамариновую воду в прозрачный светлый изумруд. Все эти звуки океана – грохот и шелест волн, свист налетающего ветра, крики птиц – казались Джонатану чудесной, но наводящей грусть музыкой и заставляли его в тысячный раз жалеть, что он не живет у моря, чтобы иметь возможность слушать ее каждый день.
Но у них не было времени стоять и смотреть на океан, в особенности если они намеревались догнать Майлза. Где-то в четверти мили дальше их дорога пересекала другую, которая вела на восток, в сторону леса. Выбитая на каменном указателе стрелка показывала в глубь материка, а под ней виднелись слова «ГРОВЕР – 30 МИЛЬ». Другая стрелка указывала на север, в направлении Лэндсенда, а еще одна – на юг, в сторону деревни Персимон, до которой было около девяноста семи миль.
После этого дорога шла вверх-вниз по песчаным, заросшим травой холмам, по одну ее сторону разбивались морские волны, по другую тянулись луга, уходящие вдаль, к покрытым лесом горам. В этом пейзаже не было ничего особенно угрожающего или мрачного, ничего, что напомнило бы Джонатану о гоблинах или о тех ужасах, что обитали в лесах вдоль реки Твит. Здесь все было попросту пустынным.