- -
- 100%
- +
Говорят, магии больше нет. Ведьмы исчезли, алхимики потеряли свои знания, а порталы закрылись навсегда.
Но это ложь.
Город помнит.
Магия не исчезла, а просто прячется в самых обыденных местах. В кофейнях, где бариста умеет заговорить бессонницу. На остановках, где каждый третий — не совсем человек. В библиотеке, где книги шепчут на забытых языках…
— Халя-ява! Халя-ява, приди! — взывала я к темноте июньской ночи. — Милая, ну приди! Мне зачет сдавать! Завтра! Нет, уже сегодня!
Я тяжело вздохнула и встала. Из зеркала на меня таращилось рыжее всклокоченное страшилище. Я показала ему язык. Оно обиделось и повторило. М-да… хоть мне и было двадцать, но, как говорится, студенту может быть сколько угодно лет, а во время сессии он выглядит на все сто.
— Халява! — я снова уселась на пол не первой чистоты и требовательно постучала пальцем по краю пентаграммы. И самокритично добавила, — Эх, оккультистка из меня никудышная.
«И идиотка редкостная, которая кости-то и не повторила», — поддакнула сонная рациональная часть сознания. Ну, кто будет ночью чертить на полу собственной спальни рисунок, который в шутку дала одногруппница?
Нет, ну честно: оккультист из меня был аховый — ага, с натянутой четверкой по планиметрии и детскими мелками брата в качестве атрибутов. Причем Васенька у меня художник широких возможностей и узких взглядов, потому, помедитировав на сточенные мелки, пентаграмму я начертила оптимистично-желтенькую. Вряд ли мне с такими реалиями светила легендарная Халява-божество-зачета.
Катька-однокурсница, правда, велела вообще кровью рисовать, но я альтруист и свою лучше в донорский центр снесу.
— Ха-ля-ва! — последний крик души, и я поняла, что зачет придется сдавать самой. — Ну и фиг с тобой!
И я стала рукой стирать линии, но наткнулась на скрепку от степлера, очень неудачно загнав её под ноготь.
— Вот же!... — много непечатных слов, похоже, стали концом заклинания, потому что недостертая пентаграмма вдруг засветилась почти потусторонним светом (общее впечатление портил желтый оттенок). Пока я вспоминала, что меня угораздило съесть на ужин, рисунок вспыхнул, и в центре появился… кот. Огроменный, угольно-черный, с харей жирной, наглой и противной.
— Халява, — опешила я.
«Дура!» — взглядом констатировал кот, тут же задрал заднюю лапу и принялся вылизываться под хвостом.
— Халява, родненькая, — терпеть не могу кошек, но чего ни сделаешь ради зачета? — Можно мне пятерочку по анатомии? Препод — зверь, учебники — соответственные…
Кот продолжал сосредоточенно вылизывать то место, куда могла отправится моя просьба. Через пять минут ожидания ничего не произошло, и гением я не стала.
— Да ну тебя. Брысь!
Ноль реакции. И как быть? Мне, конечно, всегда хотелось животинку, но получить ее вот так… Когда-то в раннем детстве я попросила у родителей собаку. Мне родили сестру. На просьбу о хомячке я получила брата. Рыбки стали двойняшками. Больше просить я не осмеливалась — ни один материнский капитал не стоит таких нервов.
— Алена Викторовна, — возмутился из-за двери мамин голос, — третий час ночи, ты чем там занимаешься?
— К сессии готовлюсь, — простонала я. Зная маму, можно было с уверенностью сказать, что она сейчас лично придет меня проверить и кошке, мягко говоря, не обрадуется. Но я была научена горьким детским опытом прятания конфет. — Но уже почти сплю!
Через пару минут дверь открылась, мама просканировала комнату и умилилась. Ушла.
Я вылезла из-под одеяла и вытащила из-под себя сплющенного кота, про себя поражаясь наивности многодетной матери. Откинув с пола коврик, ткнула кошку в центр уже слегка побитой жизнью пентаграммы и отошла полюбоваться результатом. Кошка и не думала исчезать, но смотрела на меня как-то очень нехорошо.
— Халява, уйди! — никакого эффекта, — Экзорциста позову! Да чтоб тебя! Ну, что тут будешь делать?
Мне нельзя было оставлять Халяву у себя, – многодетной семье и без того было туго. Почему-то тот факт, что котяра появился из ниоткуда, а в фильмах по таким картинкам обычно демонов вызывают, меня не трогал, а вот вопрос, что скажет мама и где взять схему сборки кошки после мелких, которые разберут её на составляющие, казался первостепенным. Но кое-что в Халяве меня все же настораживало.
— Спать я не буду, — заявила я кошке и взгромоздилась на кровать под скептическим взглядом… животного. Разумеется, мое бдение продлилось недолго, зато приключений после этой ночки хватило на всю жизнь…
В конце книги есть краткий справочник нечисти и нежити! + если кому интересно поймать мое настроение, то можно послушать трек «Все что касается» Зверей
Огромная просьба всем читателям не забывать о кнопке комментариев) Это моя первая выложенная на ваш суд история, я волнуюсь, и было бы очень приятно видеть на нее отклик! Кроме того, комментарии мотивируют меня и привлекают внимание новых читателей.
Так как у меня пока нет блога по правилам Литнет, то ВОПРОСЫ О НЕОБЫЧНЫХ ВИДАХ НЕЧИСТИ И НЕЖИТИ или в общем по книге тоже можно задать В КОММЕНТАРИЯХ, я обязательно отвечу и прикреплю визуалы)
Глава 1. Зачет на Халяву — нервы в окошко
Утро — сложная вещь, оно едва начинается, а ты уже опаздываешь. Будильник я вчера в ночи, разумеется, поставить не удосужилась, поэтому разбудил меня вопль:
— Аля! Аля! А у тебя сегодня выходной? — прыгала по мне самая младшая из сестер, ангелочек на вид и демон в душе.
— Выходной у твоей совести, — простонала я и зарылась в дебри одеяла, возвращаясь к стаду разноцветных летающих единорожиков (привет сестричкиным мультикам про пони, от которых родню уже тошнит). Единороги манили в волшебные дали, обещая радугу, солнце и почему-то капусту.
— А ты сегодня на уроки не пойдешь?
— Я староста, мне можно не ходить, — зевнула я, соглашаясь с единорогами даже на брокколи, — где куратор другую такую общественно-полезную дуру найдет, если я обижусь?
— А тебя Крокодил съест! — радостно сообщила мне отзывчивая мелочь.
— Не Крокодил, а Сафронов Геннадий Игнатьевич… Светило медицинских наук, почти доктор… Хотя он тот еще аллигатор… Да и завтра мне зачет сдавать! — новый зевок.
— Сегодня! — обрадовали меня.
— Да ладно… что ты… ЧТО?! Мать твою большеберцовую кость! — сестра по красивой дуге полетела на другой конец постели с довольным визгом, а я горошком скатилась с койки. — Караул, Крокодил меня убьет!
Геннадий Игнатьевич, вышеупомянутый Крокодил, приходился мне другом дяди по мужу двоюродной сестры матери и, о ужас, учителем анатомии в универе. То, что мы почти родные, не мешало ему гонять меня, как и всю группу, и в хвост и в гриву. Даже, кажется, наоборот. Возможно, он так мстил мне за пролитое на брюки от Армани смородиновое варенье в тот единственный раз, когда мы с ним виделись вне стен вуза. Но, скорее всего, это была врожденная вредность и, как утверждали парни с потока… Хм… сексуальная неудовлетворенность.
Схватив в зубы зачетку, я бросилась к дверям квартиры, практически снесла их с петель и очнулась только на улице под крик мамы из окна «Молоко вечером не забудь купить!». Про вызванную в ночи Халяву, разумеется, я даже не вспомнила, и вынеслась к автобусной остановке. Тогда мне в первый (и единственный) раз за этот день повезло, потому что посчастливилось в последний момент запрыгнуть в отчаливающий автобус.
— Девушка, оплачивать будете? — странным голосом спросил водитель.
— Конефно, я жаконопослужная иногда, — заявила я, выуживая из сумки кошелек (и мясницкий нож, но это мелочи, я с ним по грибы на даче хожу, больно жирные в последние годы, как из Чернобыля).
Водитель — амбал с татухой волка на волосатой груди под тельняшкой — ножу не обрадовался:
— Девушка, вы точно в мой автобус не по ошибке сели?
Я представила лицо Крокодила, если перепутала автобусы и опоздала не на пару минут, а на всю пару, и прорычала сквозь зачетку:
— Молитешь, шоб нет.
Спрятав зачетку, я стала пробираться вглубь автобуса. По ощущениям, вся Москва с ее незарегистрированными пригородами решила воспользоваться одним транспортом, максимально осложняя жизнь ближнему. Нет, ну ладно та бабка с коляской, она каждый день ездит и выбила свое право на место кошелкой на колесиках, но откуда тут неучтенный мужик с воблой?
Автобус качнуло, толпа навалилась на бедную меня. Водитель, открыв в себе Шумахера, заложил обратный крутой поворот, и все качнулись назад, будто играя в «море волнуется раз». Я не рассчитала и с размаху плюхнулась на чьи-то коленки. Вернее, на угол своей кожаной сумки с брутальными металлическими шипами. Моя попа шипам не обрадовалась. Моя подушка безопасности, по закону подлости оказавшаяся парнем, тоже.
— Извините, — проскулила я, зная свою неуместную меткость. Вряд ли я промахнулась, значит, расслабиться с девушкой несчастный сможет нескоро.
— Фетисова, солнышко, тебя бы в снайперы… — донеслось сдавленное из-за спины. Меня пробрал холодок:
— Нет!
— Нет, не надо в снайперы?
— Нет, скажите, что это не Вы!
— Хорошо, это не я. Солнышко, теперь ты с меня слезешь?
— Не могу, меня зажали, — призналась я и медленно-медленно обернулась, хотя после противного «солнышка» надежды уже не оставалось.
На меня уставилась пара подернутых поволокой глаз: один — голубой, другой — чайно-желтый. Скорее всего, поволока была определена отнюдь не любовным томлением, а углом моей любимой сумки.
— Здравствуйте, Дамиль Аркадьевич, — я жизнерадостно осклабилась, нагло ерзая на коленях друга пресловутого Крокодила. — А что это Вы, как простой смертный, на автобусе?
— Здравствуй, солнышко, — с не менее кровожадной гримасой протянул индивид с ласковым институтским прозвищем Чудо (сокращенно от Чудовища). — Да вот, захотелось приобщиться к массовой культуре.
— То есть пижонская «бэха» в ремонте, — догадалась я, — добро пожаловаться в наш тесный и грязный мир обычных людей.
— Я вижу, ты мне рада, Фетисова, — процедил он. — А теперь еще раз, лично для тебя: встань с меня.
— Не могу, — будь подо мной любой другой несчастный, я бы устыдилась, а так только попрыгала под сдавленные стоны. — Если я попытаюсь встать, автобус лопнет.
— Тогда сиди на попе ровно, солнышко, — после этой угрожающей фразы мы погрузились в молчание.
Автобус трясся и подскакивал. В России две беды — дураки и дороги. Я сидела на коленях у первого и мысленно костерила последние и свою шипастую сумку впридачу. Крокодилий друг — увы, не Чебурашка — бормотал мне на ухо не то проклятья, не то нецензурщину и скорбно ойкал на колдобинах да так, что я почти прониклась сочувствием.
Обычно я не злая, но сегодня утро не задалось, а Чудо мне никогда не нравился. Худой, невысокий — меня в берцах на полголовы ниже, а я не каланча — с тонкими чертами лица, он был скорее женоподобен, так что если бы не традиционная мужская стрижка и характер, записала бы в подружки. В институте его недолюбливали: с виду — герой женского романа, а скажет слово — не отмоешься. Что хам, уже не говорю, сейчас все такие, сама грешна.
Еще несколько остановок прошли в молчании, народу поубавилось, и я с удовольствием пересела на освободившееся место. К сожалению, соседнее, и теперь могла любоваться Чудом, хотела того или нет: теснота оставалась ужасной.
— Можно нескромный вопрос, солнышко? — раздалось сладкое на ухо. — Ты к Гене на зачет опаздываешь?
— Не могли помолчать еще полчасика? — я нервно поддернула рукав толстовки, но часов там, конечно, не оказалось. Мне под нос сунули дорогущий Ролекс. До пары оставалось — пролететь сквозь пробки и горной серной взмыть по лестнице до нужного пятого этажа, ибо лифт наверняка издохнет в самый ответственный момент, как и всегда, — Вам доставляет особое удовольствие портить мне настроение?
— Тебе же доставляло особое удовольствие трамбовать сумкой мое, так сказать, мужское достоинство.
К нам из толпы притерлась пресловутая бабка с тележкой и встала рядышком, обвиняюще поглядывая на наглую молодежь. Старушка-божий одуванчик зловеще елозила колесиками своей пыточной машины и выжидающе смотрела на нас. Я так же вопросительно оглянулась на соседа. Тот невинно поднял светлые брови.
Хотелось зарычать, и отнюдь не потому, что я предпочитаю огненных брюнетов, а потому, что этот конкретный блондин — козел!
— Боюсь, Малюгин, понятие мужчины не ограничивается достоинством, — несмотря на невинность происхождения, фамилия Чуда мне казалась матерной, и употребляла я ее с особым наслаждением. — Обычно мужики отрывают задницы от кресел, когда рядом бабушки стоят, — я нехотя отделила собственную настрадавшуюся на шипах пятую точку от сидения.
— Вот спасибо, деточка, — обрадовалась пенсионерка и решила поделиться радостью со мной. — Только за настоящего мужика выйдешь!
Настоящими мужиками я считала только папу и соседского деда Никифора восьмидесяти шести лет, готового ночью переться в зимний лес подкормить волков. Так что для меня пожелание прозвучало, как проклятье. Дамиль Аркадьевич тоже посмотрел на бабку неласково, распознав камень в свой огород, но его воспитания хватило только на:
— Солнышко, если устанешь стоять, можешь снова присесть ко мне на колени. Сумкой кверху.
До своей остановки, хоть она и была конечной, достойный ответ я придумать не успела, потому окатила его волной холодного презрения и гордо почти что «вышла» из автобуса. То, что Малюгину придется сойти тут же, мне и в голову не пришло.
— Девушка, молодого человека своего забыли, — окликнул меня водитель.
Я поглядела назад, желая узреть это мистическое существо, но там был лишь нагло подмигивающий Чудо.
— Как Вы могли подумать, что мы вместе? — напустилась я на растерявшегося мужика.
— Но вы же вместе, — резонно возразил он. Я оглянулась. Малюгин поджидал меня на остановке, в руках у он держал мою сумку, которую я умудрилась забыть.
— Обман зрения.
Продефилировать мимо не вышло, и я неохотно подошла к Дамилю. Небо сочилось как бы дождем, на пару я безбожно опаздывала, сегодня был второй раз в жизни, как мне не посчастливилось поцапаться с Чудом, — не свезло. Пожеванная мною же зачетка только подтверждала упаднические настроения.
— Чего такая смурная? — молча вручить мне сумку Малюгин никак не мог.
— А Вы почему на автобусе ехали, а не на такси? — На самом деле, я только теперь об этом задумалась. Если студентке комфорт был не по карману, то Дамилю Аркадьевичу автобус — не по статусу.
— Тебя захотелось увидеть, солнышко, — отбрехался оптимист, углядевший солнце в столичном циклоне. Но я и мое внимание ему не светили.
— Пока, — говорить «прощайте» было странно, а на «до свидания» у меня язык не повернулся. В конце концов, позволяет же себе Чудо мне «тыкать» и обзывать солнышком.
С этими мыслями я и умотала, услышав вдогонку:
— Не беги, солнышко. Все равно уже опоздала!
Простучав берцами по десяти пролетам, перед самой аудиторией скорость я подрастеряла, как и боевой дух. Я, конечно, знала, что Крокодил мне ничего не сделает, но воспоминания об увесистом шлепке за брюки были еще свежи, несмотря на десять минувших лет.
— Геннадий Игнатьевич, извините за опоздание…
— Фетисова? — спросил Крокодил, словно не признал, и сморщил холеное лицо с седеющей эспаньолкой. Подумаешь! Я даже при виде Чуда так не кривилась. — Почему опаздываем?
— Фетисова, — скорбно подтвердила я. Мысленно перебирала отмазки: лифт сломался? — не вариант, я на третьем живу; проспала? — правда, но банально; демона вызывала? — недалеко от истины, но препод не поймет. Вернее, поймет, да не так. Потому я ограничилась. — Так получилось.
— Лучше бы у Вас теория получалась, Фетисова, — у Геннадия Игнатьевича явно еще было, что сказать, но его прервало наглое:
— Гена, не бузи. Фетисова ехала со мной, извини, что мы немного задержались.
Я посмотрела на группу и поняла, что моя репутация окончательно загублена. Студенты пялились мне за спину на Малюгина и, похоже, мысленно укладывали нас в одну койку. Сволочь!
— Фетисова, садитесь на место. – И к аудитории, – готовьтесь, повторяйте материал. Приду — о пощаде не молите, — Крокодил раздраженно подергал себя за пышные усы и, схватив Чудо под локоток, утащил в примыкающую к классу лабораторию.
— Аля, ты что, с нашим Чудовищем шуры-муры крутишь? — набросилась на меня приятельница Катька, по чьей милости я вчера полночи упражнялась в начертательной геометрии.
— Чем он тебя шантажировал? — Люда, в отличие от нашей блондинки, смотрела на мир под более прагматичным углом.
— Вместе в автобусе ехали, — буркнула я, вываливая на стол анатомический атлас, половину канцелярского магазина и треть аптечки. Как говорится, все свое ношу с собой, — И он за это уже поплатился.
На время аудитория погрузилась в деловитое молчание: студенты шуршали конспектами, кто-то досыпал, некоторые отчаялись и клепали оригами из шпаргалок. Я, прикрываясь атласом, снова зыркнула на дверь лабы, но ни Крокодила, ни его дружка видно не было.
— Много этот Малюгин себе позволяет! — не выдержала я еще минут через пять. — Крокодила у нас уводить во время зачета!
— Ему можно, — возразила Людка, не отрываясь от конспекта.
— Что он за шишка, что ему все можно?
— Аль, остынь, ты просто не знаешь, — одернула меня Катька. — И вообще, на самом деле, Дамиль — душка.
— Не гони, — мрачно возразила Люда, — не душка, но и не такой гад, как на первый взгляд.
— Вы с ним что, в свободное время сами крутите? — я подозревала что-то подобное, потому что иногда видела девочек в компании белобрысого вне стен альма-матер. — Как не тошнит?
— Аля, все сложнее, — Людмила, в отличие от нас с Катей, была терпелива и терпима к чужому упрямству, — Мы с Катей и Дамиль вместе работаем после универа. Не дружим, но сотрудничаем.
Мне оставалось обиженно сопеть. На эту загадочную работу меня в свое время не приняли, хоть я честно встряла в очередь по протекции девчонок и почти прошла собеседование. А этого… Малюгина… значит, взяли?
На середине моих невеселых раздумий открылась дверь, и оттуда появился наш Крокодил, еще более недовольный, чем до того, и взгромоздился за учительский стол. Дамиль Аркадьевич явился следом и, прощально помахав классу, ушел.
— Так, — сердитый Геннадий Игнатьевич становился до обидного колким и немногословным, — Все на выход. Заходим по одному. Новикова остается.
Люда обреченно села обратно за парту, а остальные поплелись в коридор. По счастью, Чуда там уже не наблюдалось. И вот потянулись тягостные минуты ожидания. Я пыталась на коленке вызубрить поганые кости, одногруппники входили в аудиторию. Все мы знали, что у нее есть второй выход, а Крокодил — перестраховщик по части списывания, но тот факт, что никто не возвращался, навевал на оставшихся упаднические настроения.
— Фетисова! — раздалось зловещее.
— Удачи! — шепнула Катька и подтолкнула меня в спину. Ей-богу, как на битву отправляет.
Разумеется, в кабинете не было ничего страшного, за исключением Крокодила. Тот сурово глядел на меня как, наверно, на полсотни других студентов до этого. Все бы ничего (суровость — перманентное состояние нашего аллигатора), но я всегда была чутка к чужому состоянию, и сейчас мне казалось, что Геннадий Игнатьевич по-настоящему озабочен.
— Геннадий Игнатьевич, у вас все в порядке? — осмелилась наконец спросить я.
Препод вышел из транса и смерил меня недовольным взглядом.
— У меня, Фетисова, все прекрасно. А вот как у Вас с анатомией? — и Крокодил сделал широкий жест на скелет, распластавшийся на первой парте.
Скелет, к вящему ужасу студентов, был настоящим и до дрожи красивым: благородного цвета слоновой кости, рельефный — все места крепления мышц видны. Где Крокодил его отрыл и зачем, а главное, как такое безобразие позволила администрация — история, покрытая завесой тайны. Часть наших на первом курсе спеклась еще до первого посещения анатомического театра, когда Геннадий Игнатьевич внес на руках очень даже человеческий скелет и объявил:
— Знакомьтесь, студенты, это Константин. Прошу любить и жаловать.
Некоторых особо зелененьких особей после этой пары больше не видели, а Костя превратился в оставшегося лучшего и самого преданного друга. Вот и сейчас он лежал на парте и ухмылялся во все тридцать два, как бы говоря, что у меня все получится. Я была не так уверена, но благодарна за участие.
— У меня с анатомией не очень, — вздохнула я, садясь возле Кости. Тот свесил с парты одну руку на проволочке, и я, чтобы не прослыть невежей, пожала ее в знак солидарности.
— Вот не понимаю я Вас, Фетисова, — вздохнул Крокодил, перешедший из стадии отрицания в стадию «поговорить по душам», — У Вас же талант, вы прирожденный врач и великолепный практик. У вас пациенты встают, когда Вы только водички им в палате подносите. Так что у Вас за катастрофа с теорией?
— Не знаю, — проныла я. Вот поди пойми, меня только что похвалили или поругали, — Я учу!
— Знаю. Ваша матушка говорит, что из учебников не вылезаете, потому и обидно.
Я в шоке вытаращилась на Крокодила. Он что, за моей успеваемостью следит?!
— Ладно, довольно лирики. Начнем с элементарного, погоняю вас по названиям — у вас они чаще всего западают, — Геннадий Игнатьевич был из той страшной категории педагогов, которые могут на зачете, вне зависимости от темы, гонять по всей программе. За такую свою подлость эти преподаватели и бывают на хорошем счету у руководства. — Это что?
— Большеберцовая кость, — вспомнила я свое любимое ругательство.
— А это? И из каких частей состоит?
— Височная кость. 3 части: барабанная, чешуйчатая, — вот тут я начала плыть, — И каменистая?
— Вы это у меня спрашиваете? Программа первого курса!
Меня накрыла паника. Это и впрямь была теория первого курса, а я уже путалась. Что же будет, когда дойдем до микроскопической анатомии? Я начала нервно перебирать пальцы Костиной руки.
— А это? — отчаялся Крокодил вместе со мной.
— Ступня… — промямлила я.
— Не ступня, а стопа! И положите кисть на место! — не выдержал Геннадий Игнатьевич издевательства над экспонатом, — И что же мы будем с Вами делать, Фетисова?
— Поставьте пятерочку, — я поняла, что сейчас меня начнут валить, и решила хотя бы рассмешить Крокодила напоследок, — на халяву.
— Да, я Вам не то что пятерку не поставлю, я Вас сразу на пересдачу отправлю… — начал Геннадий Игнатьевич в возмущении, но запнулся и уставился мне за спину. Примерно с тем же выражением одногруппники смотрели на Дамиля Аркадьевича, когда мы приперлись вместе. Я даже оглянулась, но пресловутого Чуда не обнаружила, зато на подоконнике рядом с обожаемым нашим Крокодилом фикусом топтался подозрительно знакомый черный котище, очень невоспитанно примеривающийся к горшку.
— Ой! Геннадий Игнатьевич, Вы только не волнуйтесь! — на моей памяти, со злополучным растением препод носился разве чуть меньше, чем со скелетом. Если кошка, до ужаса похожая на Халяву, нагадит на этот чертов фикус, а я подвернусь под горячую руку, мне не жить и не учиться, — Я сейчас все исправлю!
И бедный Геннадий Игнатьевич в полном офигении смотрел, как я сиганула к окошку, схватила гадскую кошку, шепнув ей на ухо «Плохо старалась, зачет мне так и не поставили», и выкинула в окно.
— Фетисова, Вы что творите? — взревел опомнившийся Геннадий Игнатьевич, а меня прошиб холодный пот: может, я ошиблась, и это была любимая крокодилова кошка, которая была в своем полном праве гадить под крокодилов фикус??? От страха я, как всегда, начала нести правду-матку:
— Спасаю ваш фикус!
— Фетисова, сердца у Вас нет?! Выкидывать животных из окна… Вы же врач!