Грехи города ангелов

ГРЕХИ ГОРОДА АНГЕЛОВ

ПРОЛОГ: ВЗГДЯД ПОД УГЛОМ

     Дождь заливал Лос-Анджелес так, будто у небесной канцелярии кончились синие чернила, и в ход пошли сплошные серые. Я сидел в своем офисе, рассматривая пятно на потолке, которое с каждым днем все больше мне напоминало профиль моего бывшего шефа. Внезапно дверь с треском распахнулась, впустив порыв влажного ветра и клиентку.

     Она была из тех, кого принято называть «блондинкой за тридцать» – с ногами до подбородка, в норковом манто, от которого пахло деньгами и дорогим парфюмом с нотками отчаяния.

– Вы Рик Варгас? – голос у нее был хрипловатым, как у джазовой певицы после бессонной ночи.

– А кто же еще? Санта-Клаус в отпуске, – брякнул я, указывая на стул. – Чем могу служить, мисс…?

– Флеминг. Моника Флеминг. Моего брата, Арчибальда, нашли мертвым в его студии. Полиция говорит – самоубийство. Чушь!

     Она выложила на стол пачку хрустящих банкнот. Они пахли лучше любого парфюма.

– Арчи был художником, – продолжила она, закуривая. – Эксцентричным. Его студия – это бункер сумасшедшего: зеркала повсюду. На стенах, на потолке… Он говорил, что ловит в них «истинные формы». Полиция нашла его сидящим перед огромным зеркалом, на котором он кровью нарисовал какой-то идиотский символ. Как будто бы прощальная записка.

– Звучит как дешевый трюк из фильма ужасов, – проворчал я.

– Именно! Но я знаю, его убила эта стерва, Анита, его модель и моя бывшая лучшая подруга. Она его обобрала, а теперь, боюсь, добила. Докажите это. И найдите последнюю картину Арчи, – Моника протянула мне снимок – Ему за нее предлагали пятьсот тысяч баксов.

    Студия Арчибальда Флеминга напоминала не то бальный зал, не то кабинет иллюзиониста. Зеркала искажали пространство, дробили его на тысячи безумных осколков. Посреди этого хаоса, на полу, мелом был очерчен контур тела. Напротив – пустое кресло и то самое зеркало, с засохшим коричневым рисунком, напоминающим клубок разъяренных змей.

     Ко мне подошел усатый детектив Брикский в помятом плаще.

– Варгас? Опять вляпался во что-то? – буркнул он. – Бросай, это самоубийство. Художник-неудачник, депрессия, театральный жест. Дело закрыто.

– Меня больше интересует, куда делась его последняя картина, – сказал я, оглядываясь. – Говорят, он писал нечто гениальное. А здесь – ни одного холста.

     Я подошел к зеркалу. Рисунок был хаотичным, бессмысленным. Я отступил на пару шагов, и мой взгляд упал на другое зеркало, висевшее сбоку под странным углом. И тут случилось это.

     В его отражении кровавый рисунок преобразился. Искаженные линии сложились в идеально четкий, узнаваемый образ. Это был чертеж. План подвала с потайной комнатой, помеченной крестиком.

– Ну что, Шерлок, нашел улику? – ехидно спросил усатый детектив.

– Улику? Нет, – отозвался я, уже направляясь к выходу. – Но, кажется, нашел кое-что поинтереснее. И передай своему начальству, что Анита Опаллин вышла на связь. Думаю, они помнят это имя.

     Брикский присвистнул.

– Та самая? Которая три года назад провела старика Ван Дер Била на полмиллиона? Так это ее новые художества?

– Похоже, она сменила профиль с мошенничества на убийства, – бросил я через плечо. – И повысила ставки.

     Подвал вонял сыростью, краской и страхом. Я отодвинул грязную холстину, прикрывавшую потайную дверь – идеально вписанную в стену, заметную только тому, кто знал, где искать. Дверь была не заперта. Я вошел.

     Комната была логовом алчности. Десятки картин, прислоненных к стенам, – шедевры, за которые могут убить. И в центре, залитая светом единственной настольной лампы, стояла та самая, последняя работа Арчибальда – ослепительная, яркая абстракция. А перед ней, как перед алтарем, металась Анита. Она лихорадочно срывала с картины упаковочную пленку, дрожащими пальцами. Рядом на полу лежал открытый деревянный ящик. Анита заметила меня, когда я уже почти дошел до стола.

– Знакомые всё лица, Анита, – сказал я тихо, останавливаясь. – В последний раз ты так же суетилась, пытаясь запихнуть в чемодан бриллианты Ван Дер Била, пока я ломился в дверь твоего номера в «Беверли-Хиллз».

     Она замерла. На ее лице не было удивления, только холодная, отточенная ненависть.

– Варгас, – произнесла она мое имя так, будто это было ругательство. – Рыцарь в сияющем пальто, нанятый обманутыми стариками. Я думала, ты уже сгнил в каком-нибудь дешевом пансионате. Ты опоздал на собственные похороны, Варгас. – ее голос был тонким, как лезвие бритвы. В ее руке, словно само собой, возник маленький, но смертоносный револьвер. – Любуешься?

– Признаю, зрелище завораживающее, – сказал я, медленно делая шаг вперед. – Особенно твоя паника. Бежишь? Усатый коп наверху наверняка уже вызвал подкрепление. Шум от того, как ты пытаешься запихнуть гениальность в ящик для посуды, слышен аж на улице.

– Он был гением! – выкрикнула она, и в ее глазах вспыхнула странная смесь ненависти и одержимости. – Но он не понимал, что такое его талант! Он прятал их, эти картины, как драгоценности, говоря, что мир еще не готов! Я его готовила, этот мир! Я находила покупателей. А он вдруг решил, что стал слишком коммерческим! Он хотел все вернуть, все уничтожить!

– И для этого нужно было его убить? – спросил я, медленно приближаясь. Я кивнул в сторону невидимого этажа, где нашли тело. – С помощью какого-нибудь тяжелого и удобного предмета? А потом обставить все так, чтобы это выглядело как театральное самоубийство сумасшедшего художника? А рисунок на зеркале?

– Это был ключ! – она истерично рассмеялась. – Его последний, жалкий ребус! Он всегда так делал – прятал планы в искажениях, в отражениях! Думал, что только он один умеет смотреть под правильным углом! Я знала, что он оставил карту этой комнаты. Просто нужно было… правильно прочитать его послание.

– И ты прочитала, – констатировал я. – Поздравляю. Теперь ты и наследница, и беглянка.

     Она убийственно сверкнула глазами.

– Знаешь, Анита, – сказал я, ухмыляясь, – твоя подруга Моника платит щедро. Но, полагаю, награда за найденные картины будет куда существеннее. Так что, с точки зрения финансов, ты мне сейчас даже полезнее. Но вот усатый господин наверху, – я кивнул на ступеньки, – он со мной, пожалуй, не согласится.

     Она направила ствол прямо мне в грудь. Ее рука почти не дрожала.

– Сейчас я возьму эту картину, – она указала на нее подбородком. – и выйду через замаскированный чёрный ход к своей машине. А ты останешься здесь. Навсегда. Полиция решит, что частный детектив погиб в перестрелке с грабителями, которые и убили бедного Арчи.

– Отличный план, – я ухмыльнулся, медленно поднимая руки. – Почти как у твоего покойного друга. Театрально и с фатальным изъяном.

– Каким? – ее брови поползли вверх.

– Тот самый усатый коп, детектив Брикский – я сделал паузу для драматизма. – Он не наверху. Он прямо за этой дверью. И его слух, испорченный годами службы в шумных районах, все же достаточно хорош, чтобы расслышать слово «перестрелка».

     Ее глаза на мгновение метнулись к двери. Этого мне хватило. Я не стал бросаться на нее – с револьвером в трех шагах это самоубийство. Вместо этого я резко махнул рукой, и тяжелая настольная лампа с грохотом полетела на пол, погрузив комнату в кромешную тьму.

– Сука! – завизжала она.

     Выстрел ослепительно белым пламенем разорвал темноту, пуля со свистом врезалась в стену над моей головой. Я уже катился в сторону, к груде рам. Второй выстрел. Третий. Она палила наугад, ослепленная яростью и страхом.

     Внезапно дверь с грохотом распахнулась, выхватывая из мрака силуэт Аниты, застывшей в позе стреляющей дивы.

– Полиция! Бросай оружие! – прогремел знакомый голос усатого.

     Она обернулась, и я увидел ее лицо в полосе света – искаженное отчаянием, понимающее, что игра проиграна. Ее рука с револьвером медленно опустилась.

     Я поднялся с пола, отряхиваясь.

– Что, Брикский, – сказал я, подходя к нему. – Говорил же, что это не самоубийство. А ты не верил.

     Усач фыркнул, наблюдая, как полицейский заламывает Аните руки за спину.

– Повезло тебе, Варгас. Как всегда. Хотя, черт возьми, – он окинул взглядом картины, – ты, кажется, раскопал целую мумию в этом египетском захоронении.

     Я подошел к последней картине Арчибальда. В свете фонарей она играла новыми красками.

– Да, – тихо согласился я. – Только мумия оказалась очень даже живой. И очень, очень опасной.

     Я посмотрел на Аниту, которую уводили. Ее взгляд был пуст.

     На следующий день Моника Флеминг сидела в моем кабинете, ее глаза сияли.

– Вы были великолепны, Рик! Как вы догадались?

– Элементарно, мисс Флеминг, – протянул я, наливая виски. – Ваш брат был не сумасшедшим, а талантливым художником. Он не писал прощальную записку. Он оставил карту. Но карту, которую мог прочитать только тот, кто смотрит на мир под правильным углом. Как и он. Как, впрочем, и я.

– И что же было на этой карте?

– Путь к его настоящему сокровищу. Которое, кстати, теперь все Ваше. А что до Аниты… – я сделал глоток. – Ей теперь предстоит долго смотреть на мир через решетку. Думаю, это отличная возможность поразмышлять над своими ошибками. Особенно над той, когда она связалась с частным детективом, у которого счет за аренду офиса просрочен на месяц.

     Она рассмеялась, положив на стол новый, еще более толстый конверт.

– Знаете, Рик, Вы – единственное зеркало, в котором я вижу правду.

     Я проводил ее взглядом, поднял бокал к пятну на потолке, все больше и больше напоминающему мне моего бывшего шефа. – За Зазеркалье, – провозгласил я в пустой комнате. – И за то, чтобы оно, предпочтительно, оставалось на моей стороне.

ГЛАВА 1: ОБЛАВА НА ПРОШЛОЕ

Дождь заливал Лос-Анджелес с таким упорством, будто хотел, чтобы у города не осталось ни одного не промокшего греха. Я сидел в своем офисе, совершая утренний ритуал – цедил кофе, который был настолько безвкусным, что мог сойти за слезы бухгалтера, подсчитавшего мои долги. Пятно на потолке моего офиса, смутно напоминавшее мне профиль бывшего шефа, сегодня казалось особенно зловещим, будто старик, наконец, решил сплюнуть на меня с того света.

Внезапно дверь скрипнула, и на пол бесшумно упал конверт. Без марки, из плотной, дорогой бумаги. Такие используют адвокаты, когда хотят, чтобы ты понял: дело пахнет не только трупом, но и деньгами. Я выглянул за дверь. Кроме дождя, никого. Кому я мог понадобиться в такую погоду? Я вскрыл конверт кортиком – подарком от одной благодарной клиентки, чьего мужа я нашел в обществе двух стриптизерш.

Внутри лежала одна-единственная потрёпанная фотография. Два молодых парня в дешёвых костюмах, ухмылялись у стены, исписанной граффити в портовом районе. Моя рука непроизвольно потянулась к ящику с антацидами – верными спутниками моей работы. На снимке были я и Джек Гаррисон. Мой первый напарник. Его убили десять лет назад. Официально – случайная пуля в перестрелке с контрабандистами. Неофициально – день, когда моя полицейская карьера отправилась на свалку.

К фото была приколота записка, напечатанная на машинке: «Его смерть не случайна. Ищите того, кто смотрит со стороны». Анонимки – моя слабость. Особенно когда бумага пахнет деньгами, а текст – большими проблемами.

Мой «Роллс-Ройс» – а точнее, потрёпанный «Шеви», который скрипел всеми болтами, – привез меня к дому Леона Дюваля. Его квартира напоминала лабиринт из картонных коробок, сдобренных ароматом фотобумаги и старого одиночества. Леон был хроническим пакрэтом – он скупал фотоархивы умерших коллег, делающих фото из окон своей квартиры или дома, на улице, везде, где и когда возможно. Он коллекционировал чужие моменты, как маньяк.

– Леон, мне нужно взглянуть на твою коллекцию портовых зарисовок, – сказал я, кладя на стол несколько зелёных банкнот, от которых у старика загорелись глаза.

– О, месье Варгас! Для вас – всё! – он засуетился, и через полчаса я уже рассматривал серию снимков той роковой ночи.

И один из них, несколько размытый, был тем самым. На снимке был капитан Фрэнк Робертс. Он стоял в тени, вполоборота к месту, где только что убили его офицера. Но его поза не выражала ни шока, ни скорби. Он был сгорблен над телефонной трубкой, его костюмный пиджак натянут так, что вот-вот лопнут швы. Он смотрел не на горящий склад, а куда-то в сторону, с таким животным страхом и злобой, будто видел там призрак, который вот-вот материализуется и назовёт его по имени.

Время: Согласно времени, отпечатанному на краю снимка, это было через три минуты после начала выстрелов. Робертс по официальному отчёту прибыл с подкреплением через десять. Значит, он уже был рядом. Очень близко. И ждал.

И главное – он говорил по личному, дорогому мобильному телефону, а не по служебной рации. Капитан на месте перестрелки делает личный звонок в ту самую минуту, когда его подчинённый мёртв?

    Это был портрет не командира на месте трагедии, а преступника, понимающего, что контроль ускользает.

Выйдя от Леона, я почувствовал на спине знакомый зуд. Старая привычка, которая редко подводила. Хвост. Я сделал пару лишних поворотов, но тень отстала не сразу. Кто-то очень не хотел, чтобы я копал это прошлое.

Следующая остановка – портовый бар «Треска», место, где пахло дешёвым виски и разбитыми надеждами. Мой свидетель, бывший боцман по кличке Барсук, оказался на удивление разговорчивым после того, как я пригрозил рассказать его новой подружке о его былых подвигах в контрабанде антиквариата.

Барсук в ту ночь был ночным сторожем на соседнем причале – распространённая подработка для мелких жуликов, чтобы быть в курсе всех перемещений в порту. Он не был главным игроком, но видел и слышал всё.

– Варгас, не втягивай меня в это! – он залпом выпил. – Я же мелкая сошка был! Ну да, я видел… Видел, как твой напарник, Гаррисон, перед самой заварушкой встретился с какой-то женщиной. Быстро, в тени склада №4.

– Почему же ты не рассказал полиции? – едко спросил я.

– Кому я нужен? Кто мне поверит? Но я запомнил. Потом я шмыгнул в свою будку. И оттуда видел, как капитан Робертс подъехал ещё до того, как началась вся эта канонада. Он вышел из машины, поговорил с двумя парнями из своей команды, и они пошли не на склад, а куда-то в обход. Будто знали, откуда будет удар. А потом… потом уже стрельба. И они все, как по команде выскочили из-за угла, якобы на помощь.

Барсук был свидетелем не самого убийства, а свидетелем подготовки к нему. Он видел, что Робертс и его группа находились на месте заранее и заняли позиции, не соответствующие стандартному протоколу операции. Они не пошли на помощь, они ждали сигнала. А его показания про встречу стали последним пазлом. Гаррисон не просто шёл на встречу. Он успел что-то кому-то сообщить. Он готовился к предательству и подстраховался.

– Гаррисон накопал на Робертса! Капитан крышевал все нелегальные схемы в порту! Джек нашёл тетрадь с чёрной бухгалтерией. Шёл на склад, чтобы вывести Робертса на чистую воду, но это была ловушка.

– А тетрадь? – прищурился я. – Её же так и не нашли.

– Потому что он её не брал с собой! – Барсук понизил голос до шепота. – Я видел, как он перед самой операцией встретился с той рыжей прокуроршей, Шоу. Он ей ничего не передавал. Он что-то сказал ей на ухо. Она кивнула, и они разошлись.

И тут до меня дошло. Это было гениально. Гаррисон и Шоу использовали систему «ключ-пароль». Джек мне намеками пытался рассказать, но я тогда не понял. Он, как умный человек, поместил тетрадь в одну из сотен автоматических камер хранения «ЛокерПоинт». Для доступа нужны были не физические ключи, а всего две вещи: номер ячейки и шестизначный код. Номер ячейки Шоу могла знать заранее. А код – это то, что он ей продиктовал на ухо в последний момент. Гаррисон шёл на встречу с этой комбинацией цифр в голове. Его обыскивали, но как найти то, что спрятано в памяти мертвеца?

Возможно, план Гаррисона был такой: Он идет на склад, чтобы провести обыск и, возможно, найти дополнительные улики на месте. Если операция пройдет успешно и Робертс не сможет ему помешать, он потом, с помощью Шоу, использует найденные улики и оригинал тетради как главное доказательство против капитана. Если же с ним что-то случится – у Шоу есть ключ и тетрадь, чтобы продолжить дело.

Наверное, Гаррисон сделал копии. Самые важные, компрометирующие страницы он фотографировал или ксерокопировал. Оригинал тетради он прятал в надежном месте – например, в автоматической камере хранения «ЛокерПоинт». Ключ-код от этого места – вот, что было его главным козырем.

Перед основной операцией он тайно встречается с Шоу, единственным человеком в прокуратуре, кому он пока может доверять.

Робертс был старомоден. Он даже не подумал, что всё доказательство его вины годами лежало в пластиковой ячейке, доступ к которой стоил пару долларов.

Теперь была ясна и роль Шоу. Она знала номер ячейки, но не могла сама пойти за тетрадью. Ей была дорога жизнь. Нужен был тот, кто сможет достать тетрадь и обрушить всю мощь этого доказательства на капитана в нужный момент. Ей был нужен я. Почему сейчас через десяток лет? Ответ пришел сразу. Робертс закончил службу и собирался баллотироваться в шерифы.

И тут снова щёлкнуло в голове. Именно Шоу прислала конверт.

Во-первых, кто ещё мог иметь доступ к таким старым уликам и был напрямую связан с делом?

Во-вторых, элегантная бумага и намёк «смотрит со стороны» – это почерк юриста, умного и осторожного.

В-третьих, она исчезла, испугавшись Робертса, но сейчас он собирается в шерифы. Её тихая жизнь под чужим именем повисла на волоске. Она решила действовать, используя меня как таран, но пока сама оставалась в тени.

Я снова поехал к Леону, но его квартира была уже разгромлена, а сам он лежал в луже крови. Быстро и профессионально. Значит, моя «тень» доложила, что я был здесь, и они решили подчистить следы.

Леон еще дышал.

– Они… забрали не всё… – прохрипел он, суя мне в руку ключ от камеры хранения. – Для дочери… снимок…

Камера хранения на вокзале пахла пылью и чужими путешествиями. В папке лежали нежные, почти лиричные фото. Среди них был тот самый, последний кадр – Джек Гаррисон, уходящий в темноту складских построек. И еще – маленький, ничем не примечательный листок бумаги, на котором твердой рукой было написано: «ЛокерПоинт. 118. бульвар Сансет, 1654. Для Рика».

 Это был номер ячейки. Не хватало кода.

Я нашел свой старый, потрёпанный блокнот десятилетней давности и пролистал его до дня гибели Джека. И там, в углу страницы, рядом с пометкой «Встреча с Робертсом в 22:00», стояло шесть цифр, которые я всегда считал номером дела. 478231.

Почему я их запомнил? Потому что Джек, выходя из машины перед складом, хлопнул меня по плечу и сказал с какой-то странной улыбкой: «Запомни цифры, партнёр. Пригодится в будущем.». А потом зашёл в темноту, из которой не вышел.

Я всегда думал, что это была шутка. Оказалось – это было завещание.

Выйдя на улицу, я зажёг сигарету. Где-то в городе была Эвелин Шоу. Где-то разгуливал капитан Робертс, готовящийся к выборам в шерифы. И был я – Рик Варгас, частный детектив с щемящим чувством под ложечкой и цифровым ключом, который десять лет ждал своего часа.

«Ну что ж, капитан, – подумал я, затягиваясь. – Посмотрим, кто кого переиграет в этой игре. Вы боретесь за кресло шерифа, а я – за то, чтобы офис с пятном на потолке не стал моим последним пристанищем».

     Я сел в свою тачку и направился к отделению «ЛокерПоинт». Игра началась. И на кону была не только правда о погибшем напарнике, но и будущее этого проклятого города, который я, чёрт побери, всё-таки любил.

ГЛАВА 2: НАЧАЛО ОХОТЫ

Дождь заливал Лос-Анджелес с таким упорством, будто хотел смыть город в канализацию, чтобы хоть там навести порядок. Я сидел в своей «консервной банке» – потрёпанном «Шеви», который скрипел всеми болтами в унисон моим мыслям. На пассажирском сиденье лежала она. Не дама сердца, а папка с грязно-коричневой обложкой, от которой пахло деньгами, проблемами и моей былой глупостью. Тетрадь Робертса.

Я уже пролистал её. Цифры, имена, схемы. Портовый оборот в миллионы, из которых нескромный процент оседал в карманах доблестного капитана. И вот я долистал до раздела «Активы». Мой палец, привыкший листать отчёты о разбитых сердцах и пропавших кошках, замер на знакомом имени. «Варгас, Рик. Наёмный транспорт. Регулярные выплаты, сопровождение грузов. Код: "курьер".»

Мой желудок, верный спутник всех моих неприятностей, подавил сигнал тревоги. Я сунул в рот две таблетки антацидов, разгрыз их с хрустом, напоминающим перелом собственной самооценки, и резко дернул ручник. «Шеви», протестуя, взвыл и замер у входа в порт, у того самого проклятого склада №4.

«Курьер». Вот оно как. Десять лет я считал себя борцом за правду в мире, где её нет, а оказался всего лишь идеально замаскированным ослом, возившим товар мафии под видом разбитного частного детектива. Мой «Шеви» – не символ упрямства, а каморка на колёсах для перевозки грязного белья мафии.

Мне нужен был виски. Или пуля. Или то и другое сразу. Я направился в «Треску». Бар не изменился: всё тот же запах дешёвого виски, пота и разбитых надежд.

– Рик, – бармен, толстяк Луи, смахнул со стойки невидимые крошки. – Вижу, у тебя лицо, как у бухгалтера, обнаружившего, что его счета ведёт шестилетний ребёнок. Как обычно?

– Сделай двойное, Луи. Сегодня я не просто пью, а провожу аудит собственной жизни. И, кажется, я банкрот.

– А ты что думал? Что честность в нашем городе – это валюта?

– Я думал, что хоть в своём дерьме я буду честен, – мрачно буркнул я. – Ан нет. Оказалось, я и в нём всего лишь логистическая единица.

Я залпом осушил первую порцию. Огонь в глотке был приятнее, чем огонь стыда в душе.

– Слушай, Луи, а помнишь, почему меня поперли из копов? – спросил я, глядя на пятно на стойке.

Луи вздохнул, как бык, вспоминающий о бойне. Он потер стаканом по стойке, будто стирая моё прошлое.

– Как же, Рик. Все помнят. Но не все знают, что именно произошло в тот день.

Он налил себе стопку, решив, что эта история требует сопровождения.

– Ты пришёл на разборку по тому делу, по Гаррисону. Весь в отчаянии, злой, как голодный пёс. А капитан Робертс – весь такой благостный, с официальным заключением: «Трагическая случайность, героическая гибель».

– Он назвал это «героической гибелью», – мой голос прозвучал хрипло. – Моего напарника, который шёл на встречу, чтобы развалить его схему, он назвал героем. А потом начал рассказывать, как мы все должны гордиться и «не пятнать память Джека беспочвенными подозрениями».

Луи кивнул, осушил стопку.

– А ты встал посреди этого цирка и указал на Робертса. Прямо пальцем. И сказал… что ты сказал-то? Я уже забыл.

– Я сказал: «Капитан, вы либо идиот, который не видит, что его операция была подставой, либо подлец, который эту подставу и организовал. Вам какой вариант для отчёта удобнее?»

Луи фыркнул.

– Да, вот так. А потом ты подошёл к нему вплотную, и все слышали, как ты шипел что-то ему на ухо. И после этого он тебя и вышвырнул.

Я помолчал, глядя на золотистую жидкость в стакане.

– Я сказал ему: «Я знаю, что ты был там, Фрэнк. Я знаю. И я докопаюсь до правды. А потом приду и за тобой».

– Вот это да! – Луи снова вздохнул. – И что он?

– Он побледнел. Потом, конечно, нахмурился и закричал о «неподчинении приказу и оскорблении старшего по званию». Но в его глазах был чистый, животный ужас. Меня выкинули не за истерику, Луи. Меня выкинули за то, что я был слишком близко к правде. День гибели Джека стал последним днём моей карьеры, потому что в тот день я поклялся его тени, что найду убийцу. А Робертс это понял. И решил, что уволить меня – безопаснее, чем оставить в рядах и иметь у себя за спиной того, кто знает слишком много.

Я думал, что ушёл сам, не вынеся лицемерия. Но на самом деле меня вытолкали в дверь, потому что я начал раскачивать лодку, в которой капитан был главным гребцом. И эта лодка плыла прямиком в тёплые, коррумпированные воды.

– Ну, а теперь-то ты что? – спросил Луи. – Докапываешься?

– Луи, – я отпил свой виски. – Я уже не копаю. Я докопался до гроба. И сейчас пытаюсь понять, что делать с тем, кто в этом гробу лежит.

Я вернулся в машину и зачем-то снова взял в руки тетрадь. Цифры, имена, схемы. И тут мои пальцы наткнулись на нечто особенное. Вшитый в корешок потайной кармашек из тонкой кожи. Внутри лежал маленький, старомодный ключ от металлического ящичка-ячейки с выцарапанной цифрой «7» и буквами «СВ».