Донжуанский список Ксюши Кораблевой

Донжуанский список Ксюши Кораблевой.      

К двадцати четырем годам, то есть, к концу второго двенадцатилетнего цикла по восточному календарю, Ксюша умудрилась натворить в своей жизни столько, что терпение у ответственного за организацию этого мероприятия, если так можно выразиться о жизни, закончилось, и судьба принялась приучать ее к смирению. К порядку. К уважению. Жизнь вплотную занялась ее воспитанием. А иначе – этакую стервь – хоть под топор.

И главным учителем стал ее муж – Гоша. Кто бы мог подумать! Сначала терпел, терпел все ее выходки, а потом принялся образовывать. Да не просто так, а жестко, как он умел, в соответствии с глубоко скрытыми, истинными свойствами своего характера.

Ксюша сначала понять не могла: в чем засада? Что случилось? Вчера еще все шло гладко, ходко, по ее правилам, а сегодня – «нате получите по-полной». За собой она особых грехов не замечала и не знала, потому что в себе копаться ей было некогда. Жить-то когда?! Приступы дурного настроения, время от времени одолевавшие ее, она списывала на тонкие женские моменты, погоду, недосып и все, что угодно, но только не на попытку природы подправить ее как-то, подшлифовать, подкорректировать. Образумить.

Если бы Ксюша все-таки решилась вспомнить и обдумать прошедшие годы, то, возможно, и нашла бы что-нибудь нелицеприятное в себе любимой. Но Ксюша была к таким вещам не приучена. А потому, обходилась без всей этой «достоевщины» и оставалась в собственных глазах чиста, свежа и прозрачна, как утренняя роса. Полгода как замужем и уже сильно беременна. Пусть немного капризна и вспыльчива, нетерпима и своенравна. Но, что ж вы хотите, женщина ведь.

«Неуважение к любви – большая провинность».

Эти слова были произнесены так, между делом, применительно к другой истории, тренером по йоге, у которой Ксюша занималась уже в зрелом возрасте, лет двадцать спустя. Женщина, сказавшая это, была так велика и всемогуща, с точки зрения Ксюши, что все сказанное ею врезалось в ее память сразу и навсегда, а потом просто выскакивало в подходящий момент.

Подходящим для этого высказывания моментом оказался разговор с подросшей дочерью, которая пошла по материнским стопам, и Ксюша вдруг ахнула про себя: «Да разве ж можно!»

К тому времени многие методы воспитания по отношению к ней самой были применены с большим или меньшим успехом. Вот теперь и дети подключились к процессу, каждый по-своему, и Ксюша, неожиданно для себя, в их жизненном почерке увидела свои каракули и спохватилась, и начала перебирать пострадавших. Всех поименно. Девичий любовный список был невелик.

Кули – красавец-туркмен из древнего восточного рода, радиотехник Леня, Ксюшин одногруппник Валентин Михайлович, дальневосточный простой парень Юра и Миша-шалопай. Причем первый и последний из этого списка пострадавшими точно не являлись, даже наоборот.

В этом не таком уж и многочисленном ряду были еще двое, оба – Александры. Оба появились неожиданно, уронили Ксюшину самооценку ниже некуда и так же неожиданно исчезли. Обиженными их назвать никак нельзя. Может, и страдали они в жизни своей, но только, так же, как и Ксюша, от собственной глупости.

Ну, и Гоша, конечно, – Ксюшин муж.

Леня

История Ксюши с Леней началась и закончилась на втором курсе института, а потом время от времени аукалась им обоим. Неявно и неоднозначно.

С Леней Ксюша познакомилась на танцах в студенческом общежитии радиотехнического факультета. Скорее всего, их дорожки никогда бы не пересеклись, но в густонаселенную комнату, где жила Ксюша, кто-то из девчонок с факультета автоматизированных систем притащил приятеля -радиотехника. Тот в ответ пригласил девушек на танцы в свою, рядом стоящую общагу. На автоматизированных системах ребят было – раз, два, и обчелся, зато на радиотехническом наблюдалось полное отсутствие девочек. Две неполноценные системы, соприкоснувшись, обрели гармонию и целостность, и все поняли – это хорошо!

Сначала Ксюша невысокого Леню не рассмотрела. После двухметрового красавца Кулямова, она, вообще, мало кого из мужчин замечала. Леня-хитрец не настаивал. Крутился рядом: то вместе со всеми на каток, то в поход на дальние озера, то так просто погулять компанией. Не навязывался, не приставал. Улыбчивый, умный, говорливый. Обаятельный, чертяка.

« Дружок», – думала Ксюша о нем.

Однако, Леню статус дружка не устраивал, Ксюша ему нравилась по-настоящему, и он долго и терпеливо ждал, когда она это заметит. Она заметила через пару месяцев, удивилась, прислушалась к себе и… не почувствовала ничего, кроме спокойно-снисходительного приятия и понимания, что ей не неприятно находиться рядом с этим человеком. Леня, дождавшийся, наконец, внимания, но, не уяснивший всех тонкостей девичьего приятия, ликовал, предчувствуя скорую победу. Однако день шел за днем, а дело дальше поцелуев и посиделок в обнимку на широком, низком подоконнике черной лестницы студенческого общежития не продвигалось.

– Может, что-то в ней не так, – говорил Леня соседу по комнате в общежитии, другу-радиотехнику Витьке, мучился, но и отстать от нее не мог. Целовалась Ксюша божественно.

У Ксюши никаких дефектов не было, кроме поджившей, но оставившей на всю жизнь рубчик болячки под названием «Кули Кулямов» и связанной с этим боязни опять заблудиться в чувствах, как в темном лесу, не знать, как оттуда выбраться, да и не желать этого, потому что «без него и жизнь не мила». И не то, чтобы она так думала, а просто каждая клеточка ее организма так чувствовала, так была настроена. А попробуй-ка выгнать из себя этот яд, когда он не выявлен и не опознан.

Леня долго терпел, а потом не выдержал и попросил Витьку:

– Ты ее прощупай. Что-то в ней не так. Ну, там, приобними, попробуй поцеловать. Посмотри на ее реакцию. Потом расскажешь.

Дело происходило в походных условиях на озере, под вечер. Вечером у костра все выпили – в те годы пили много и без особого разбора. Витька во хмелю Ксюшу от общей компании оттеснил с намерением выполнить Лёнино поручение, но увлекся соблазнительной девицей. В-общем, перебрал немного.

А пока Витька Ксюшу прощупывал, Лёня, чтобы времени зря не терять, Ксюшиной подружкой Леной занимался. Та долго не сопротивлялась, потому что Лёня, на самом деле, был парень хоть куда.

– Девчонка – во! – показывал Витька большой палец Лёне на следующий день. – Не шалава. Зажата немного, но хороша. Я бы сам с ней загулял.

– Дурак! – разозлился вдруг Лёня. – Тебя о чем просили? Забудь и рта не раскрывай больше. Ничего не было!

Витька к Ксюше все-таки попытался подъехать, потому что понравилась она ему очень, но получил категорический от ворот поворот.

– Пошел вон! – сказала Ксюша, зло прищурив глаза. – И никогда ко мне больше близко не подходи. Знать тебя не хочу.

– Да это не я. Это меня попросили, – мямлил влюбившийся в один миг Витька.

«Вот оно что – попросили!» – поразилась мужской подлости Ксюша, но скандал раздувать не стала. Через неделю заглянувшая в гости Ленка проболталась о Лёниных достоинствах, о том, как хорош он при ближайшем рассмотрении.

Ксюша даже не поморщилась. Через пару недель, когда, казалось, все походные истории ушли в прошлое, выйдя вечером к ожидавшему ее в коридоре общежития Лёне, она вдруг сказала ровным голосом:

– Знаешь, Лёнь, мне кажется, наши отношения затянулись. Не пора ли нам расстаться?!

Говорила и смотрела внимательно, как вытягивается и мертвеет физиономия парня.

– Да ты что, Ксюша? Что ты говоришь? Что случилось?

Она склонила голову набок, чтобы лучше видеть выражение отчаяния на его лице и повторила спокойно:

– Да, ничего особенного. Я думаю, пора нам расстаться.

«Вот здесь оно и было – неуважение к чужим чувствам, насмешка над любовью, – думала по прошествии многих лет Ксюша. – Но ведь и он надсмеялся. За один вечер дважды».

Наверное, это была месть за ее несостоявшуюся школьную любовь, за красавца туркмена с верблюжьим профилем, который очень недолго любил ее. За их божественный танец на выпускном вечере, когда он сказал, кивнув на соседнюю пару: «Как ты думаешь, Надя красивая?». Кореянка Надя была не просто красивая. Она была красоты невозможной – черные, блестящие постриженные под каре волосы, гладкая кожа, а глаза! Ксюша взглянула на нее глазами своего возлюбленного и все поняла. Выпускной вечер, так красиво начавшийся, закончился для нее катастрофой.

Лёне досталось сразу за всех – за Ленку и Витьку, за Кулямова, за одноклассников из Отрадненской школы, которые, когда ей было тринадцать лет, а потом четырнадцать и пятнадцать, в упор не видели худую, бледную, высокую девочку с двумя косичками и неровными зубами. Это была месть за всех мужчин, которые когда-то обидели или могли обидеть ее. Теперь-то она понимала это.

Лёня сдался не сразу. Терпения ему было не занимать. Он вспомнил все свои промахи, осознал ошибки и решил подождать. Однажды такая тактика уже увенчалась успехом. Но время шло, а Ксюша была непреклонна. Он искал пути сближения: приглашал ее на медленные танцы на общежитских дискотеках, рассказывал веселые истории или громко смеялся, когда она могла слышать его, находился рядом в походах. Все было напрасно.

Через несколько месяцев после разрыва он подружился с симпатичной девушкой, невысокой, милой, ему под стать, и стал появляться с ней повсюду, стараясь вызвать ревность у бывшей подруги. Никакой реакции. Ксюшу будто подменили, как будто почистили ее память, убрав воспоминания о нем. Он начал злиться. Злость многолика, всепроникающа и разрушительна. Она скручивает пространство, создавая темные ловушки, тупики и щели, из которых лезет всякая нечисть. Ксюша испытала это на себе.

Возвращаясь как-то поздно вечером с институтской дискотеки, она нарвалась на озабоченного полуночника, который, наверное, тоже был кем-то обижен. Он ухватил ее стальной клешней под локоток и потащил между домами, в сторону маленького темного и пугающего сквера. Ночное рандеву с незнакомцем не входили в Ксюшины планы. Она дернулась, но ощутила силу чужих рук. Тогда она подняла правый свободный кулак, целясь в лицо мужчины. Он был более опытен в драке, поэтому не стал дожидаться Ксюшиной слабосильной плюхи, а ударил первым, сильно и точно, намереваясь испугать и обезоружить жертву. Никогда не битая мужчинами Ксюша, возмущенно взвизгнула, отлетела на несколько метров и завопила так, что ночь содрогнулась, а в окнах близстоящих домов стал зажигаться свет. Стоял теплый октябрь. Хлопнули открывшиеся на крик форточки. Но Ксюша этого уже не видела и не слышала. Завывая, как пожарная сирена, она стремглав мчалась в сторону общежития, до которого было рукой подать – метров пятьдесят, не больше. Желтая кожаная сумка со всеми документами слетела с ее левого плеча, да так и осталась в руках у неудавшегося насильника. Ксюша сумку потом искала, но напрасно.

Кулак прилетел в левую верхнюю скулу. Щека была рассечена. Переносица и оба глаза – левый больше, правый меньше – еще две недели цвели всеми цветами радуги – от темно-багрового до желто-зеленого. Маленький шрам под глазницей так и остался на всю жизнь.

Леня, узнавший о происшествии, пришел навестить бывшую подругу. Смотреть на нее было страшно. Растрепанное существо с распухшим лицом мало напоминало желанную Ксюшу, и он почти успокоился.

Ксюша перенесла ночное происшествие с юмором, только губы ее сжимались в жесткую и презрительную линию при воспоминании о «ночном гаденыше», как она его окрестила. Она сделала кое-какие выводы относительно поздних прогулок, поменяла документы, купила новую сумочку, но к Лёне так никогда и не вернулась.

Валентин Михалыч

С Валей все было по-другому. Они с Ксюшей учились в одной группе. Валя был на год старше, и, безусловно, умнее всех остальных одногруппников – двадцати девиц-пигалиц, не до конца понимавших, где они учатся, и двух молодых людей, из которых один был родственником заведующего кафедрой, а другой – посланцем братской южной республики – то есть, тоже с серьезной поддержкой за спиной. Валя в институт поступал сам, учился сам, разбирался и доходил до всего сам. Он был невысокий, худой, бледнолицый и большеглазый, с растерянным взглядом из-под вечно взъерошенных бровей. Он был безотказный – помочь, подсказать. Одевался более чем скромно: носил тряпичные синие джинсы, клетчатую рубашку и коричневый джемпер. Собственный внешний вид не очень его волновал. И напрасно. Кроме учебы Валя интересовался девушками, а девушек интересовало все, и внешний вид тоже.

Позже, когда Ксюша вспоминала о нем, она всегда, даже про себя, называла его не иначе, как «Валентин Михалыч», по имени отчеству, и искренне надеялась, что уж его-то ожидает гладкая дорога и замечательная жизнь.

Валя был поздним ребенком, его старшая сестра жила своей семьей, отдельно.

Родители обожали его. Отца он едва терпел, а к матери относился любовно-снисходительно. Она наполняла мир компьютерных программ и железа, в который он был погружен с головой, теплом и уютом. Они жили на окраине города в своем доме с огородом, подвалом и чердачным помещением, забитым множеством Валиных вещей. В подвале дома хранилась большая коллекция собранных им превосходных вин, которые в те времена были большой редкостью. Сам Валя не пил, потому что программирование требовало кристальной чистоты мысли, но друзей угощал. В гости к нему, порой, заруливали всей группой, и устраивали шумные вечеринки. Никто не знал, что думали в бессонные ночи его родители, слушая топот пятнадцати пар ног, пьяные вопли и музыку до утра. Да никого это и не интересовало.

Отец иногда выходил из спальни и что-то говорил сыну. Ксюша помнила лицо Вали в эти моменты. Что-то смущало ее в его упрямом и отстраненном взгляде куда-то в сторону, мимо глаз отца.

Периодически Валя оказывал Ксюше недвусмысленные знаки внимания, но она шугалась его в такие моменты, как черт ладана, – друг ведь! Он был упорен и предпринимал попытку за попыткой. Это было в его характере – не сдаваться.

Он понял, что не сможет достичь желаемого, только когда Ксюша собралась и укатила по распределению на Дальний Восток. И тут Валя не столько расстроился, сколько удивился: до сих пор он всегда, рано или поздно, добивался желаемого.

– Я что-то делал не так? – спросил он у матери.

Мать, глядя на его недоуменное лицо, чуть не расплакалась.

– Просто это не твоя девушка. Все еще будет, сынок, – сказала она, словно по голове погладила.

Юра

Юра нарисовался перед Ксюшиным взором, слегка затуманенным советским шампанским, в новогоднюю ночь. Ксюша уже полгода работала по распределению после окончания института в далеком дальневосточном городе и немного скучала по ушедшим веселым студенческим временам.

Их отдел программирования, как и весь большой завод, встречал Новый год во дворце культуры. В большом зале были накрыты длинные столы, и сотни нарядных людей ели, пили, танцевали, играли и смеялись, как и положено в новогоднюю ночь.

Юра пригласил Ксюшу на танец сразу после новогодних поздравлений с боем часов, шампанским и хлопушками. Он высмотрел ее с другого конца стола, где сидел их сборочный цех: яркое бордовое платье, тонкие руки, подвижное лицо. Она была цаца, конечно, – из технического отдела, но и Юра знал себе цену. Вокруг нее увивался толстый хмырь с отвисшей губой. Явно не местный, городской. Лицо было знакомым и противным до тошноты.

Весь танец Юра держал Ксюшу крепко за руку и за талию, потом за талию, потом обняв, прижимал плотно к себе, ощущая каждый изгиб тела под тонким платьем. От этих прикосновений голова становилась пустой и звонкой, как барабан. А музыка звучала и звучала, все крепче соединяя их. И он мечтал, чтобы танец никогда не заканчивался, а радость и блаженство, которое он ощущал, длились бы бесконечно.

Иногда Ксюша отстранялась, бросала короткий взгляд на партнера и улыбалась, ощущая его готовность откликнуться на каждое ее движение и слово.

После первого танца и бокала шампанского Юра пригласил ее снова, опередив других претендентов, и хмыря, в том числе.

– Спасибо, – шепнула Ксюша ему на ухо, – Спасибо, что спасли меня от этого медведя. Он ужасно танцует.

Через три танца они вышли подышать на улицу и потом долго целовались в вестибюле, возле темного гардероба, прячась за могучую колонну. Когда кто-то выходил из зала, Ксюша не могла удержаться от смеха, и Юра еще крепче обнимал ее, буквально впечатывая в себя, и закрывал ее губы своими губами.

Юра был красив, добр, весел и заботлив. Он был сложен, как бог, смугл, черноволос и черноглаз – в Ксюшином вкусе. Новогодняя ночь разрешала все. Когда у обоих не осталось сил терпеть телесную разобщенность, они, наспех накинув пальто, добежали до близстоящего Ксюшиного общежития, пронеслись ураганом через вахту и ввалились в темную пустую комнату, благодаря небеса за то, что Ксюшина соседка еще не вернулась с праздника.

В следующую субботу, в десять часов утра, Юра уже стучал в дверь Ксюшиной комнаты.

– Мы собрались пойти на лыжах, – сказал он, вглядываясь в Ксюшино лицо, будто выискивал в нем что-то жизненно важное для себя. – Пойдем с нами! Сопки! Солнце! Снег скрипит! Сделаем шашлыки. Будет весело.

– Холодно! – поежилась Ксюша.

– На лыжах не замерзнешь! – обрадовался, что ему не отказали, Юра.

Все получилось, как нельзя лучше. Ксюша позвала Лену, соседку по комнате. Та уговорила подругу Надю, а Надя – Иру с семьей. Через час они вывалились из общежития большой, шумной толпой. Внизу их ждали ребята – Юра с друзьями.

Отдохнули хорошо. Мороз жег щеки, но бежать на лыжах было легко и радостно, как в детстве, среди сказочной красоты, между поросших пушистыми соснами сопок. Тишина завораживала. Только скрипел снег, да перекликались и смеялись растянувшиеся длинной вереницей лыжники.

Ребята и впрямь оказались веселыми. Шашлык вкусным. Юра не отходил от Ксюши ни на шаг, держался рядом. Ей было с ним легко и просто, как будто они знали друг друга тысячу лет.

Как он управлялся с беговыми лыжами! Как разжигал костер! Как вертел шампуры с мясом над огнем! Когда он брал ее за руку или обнимал, Ксюша понимала, что мир устроен правильно и стопроцентно надежно.

Девчонки – соседки по общежитию завидовали ей. Но что-то было не так, чего-то не хватало в их отношениях. Ксюша пыталась разобраться, но каждый раз останавливалась где-то на середине рассуждений, и – ни с места.

Юра был отправлен в отставку в солнечный апрельский день. Сразу и навсегда. Он понуро выслушал ее вердикт, повернулся и ушел. И больше не объявился ни разу. Он знал себе цену и не собирался выпрашивать любовь.

Ксюшу это удивило. Она даже подумала, что, возможно, поторопилась, и парень не так прост, как казалось. Но проверить ей это не удалось, потому что гордый Юра ушел безвозвратно.

Через неделю после разрыва с Юрой Ксюше выпало нежданное испытание, о сложности которого она поначалу и не догадывалась. Начальник отдела вызвал ее в свой кабинет, был ласков, долго рассказывал о красотах дальневосточной природы, богатствах Амура, о заводской базе отдыха, куда летом выезжает весь завод и которую нужно подготовить к сезону, потом спросил:

– Поедешь?

Она пожала плечами и кивнула: почему нет? Весна и солнечные деньки уже манили из кабинета на улицу. Снег оплывал на солнцепеке, а с крыш так музыкально капало. Почему не окунуться в эту красоту?

Так оказалась Ксюша на правом берегу Амура, на заводской базе отдыха, раскинувшейся среди деревьев – десяток домиков, банька, столовая-кафе и директорский флигель. Красота невозможная – река, лес, рыба какая хочешь. Тишина! И небо весеннее, высокое. И начинающий подтаивать на солнечных местах снежок! Только человек такую гармонию может нарушить.

В бригаде подобралось пятнадцать человек строителей, да пятидесятилетняя повариха, кругленькая и улыбчивая тетя Зина, да Ксюша – ее помощница: почистить, помыть, принести-унести. Народ разношерстный.

Тетя Зина при встрече улыбнулась широко, во все лицо и сказала загадочно:

– Ничего не бойся.

Смысл этой фразы Ксюша поняла уже на второй день пребывания на базе. К вечеру народ наработался, в баньке намылся, разомлел после ужина и возжаждал развлечений. Неожиданно для себя Ксюша – дурья башка обнаружила вдруг повышенный и настойчивый интерес к собственной персоне. Кругом – лес – сколько хватает взгляда, город далеко, за широкой и могучей рекой. Ни моста нет поблизости, ни катера. Только весельная лодка лежит перевернутая вверх дном на берегу, Без весел. В лесу – зверье, а в деревянном доме на базе – те же хищники, только пострашнее будут.

В подобной щекотливой ситуации Ксюша еще не бывала. Когда осознала она свое неприглядное положение в полной мере, пробил ее озноб. Мир притаился и ждал случая, чтобы напасть. И она была одна, один на один с этим миром, и никто не мог ей помочь. Да никто и не собирался – ни улыбчивая тетя Зина, ни директор базы, Григорий Наумович. Они знали местные законы – каждый сам за себя.

Все ждали драмы или фарса.

Ксюша напряглась и сделала некое внутреннее душевное усилие. Это была не агрессия, это было похоже на отстраненную доброжелательность и твердое намерение сохранить дистанцию. Этот маневр дал неплохой результат. Большинство претендентов отпало, перейдя из категории потенциальных ухажеров в категорию знакомых людей, которым ничего от тебя не нужно, которым ты не нужна тоже. Уже хорошо.

Осталось трое, привыкших властвовать, знающих свою силу, уверенных в правоте этой силы. Эта троица, каждый сам за себя, а вместе – стая – в ней, Ксюше, человеческое не признавали. Они видели в ней женское, слабое, податливое, которое надо взять, взять, использовать любой ценой.

На третий день пребывания в полевых условиях она, намывая тарелки после ужина, думала, как ее угораздило согласиться на такое безрассудство, а эти трое, в соседней комнате, приспособленной под спальню, лежа на кроватях, громко обсуждали ее стати и посвистывали, будто зазывали. Она слышала не все, но и обрывков фраз было достаточно.

И тут Ксюшу сорвало. Не было ни страха, ни предусмотрительной осторожности. Кровь ударила в голову. Она шваркнула тарелкой об пол и под звон разлетающегося на осколки фаянса вознесла свой крик до таких высот, что весь дом замер, оглушенный. Не услышать ее было невозможно.

– Я тут убираю за ними! – орала она не своим голосом. – А они лежат, матерятся и всякую дрянь обо мне несут! Что сидите там? Выходите сюда, скажите мне все это в лицо! Кто первый? – кричала она – как ножом резала вмиг установившуюся во всем большом доме тишину.

Свист стих. Никто не вышел. Только тетя Зина прибежала из кухни, притворно округляя глаза:

– Что? Что случилось, Ксюшенька?

Ксюша села на деревянную скамью у стола, где обычно сидели за обедом мужики, и заплакала. Никто не мог бы ей помочь. Только она сама. И она это сделала. Она победила.

– Хорошо, что так, – спустя много лет выдохнула мать, выслушав ее давнюю историю, пальцы ее, стиснутые крепко-крепко, побелели от напряжения. – Хорошо, что в тебе это есть. Эта сила и смелость. А то подмяли бы тебя эти звери. Они, может быть, и неплохие сами по себе, но порой из людей лезет все самое подлое, потому что они чувствуют свою силу. Кого-то чужая слабость подталкивает встать на защиту, а кого-то – воспользоваться этой слабостью. Ты ж моя девочка!

А на лесной базе после Ксюшиного восстания все улеглось, образовалось, можно даже сказать, облагородилось, Друзьями не стали, но к Ксюше начали относиться с осторожностью и уважением, а кто-то и по-доброму. Помочь норовили. Грязных намеков в ее сторону больше себе не позволяли. Иногда улыбались навстречу ей с надеждой – вдруг заметит. Но Ксюше это все было ни к чему. У нее были свои планы на жизнь.

Директор базы, шестидесятилетний Григорий Наумович, бывший бандеровец, сосланный на Дальний восток после войны, подкатывал пару раз, но Ксюшина внутренняя брезгливость выползала в такие моменты наружу и видна была – не скроешь. И он каждый раз отступался. Думал на время, но его время так и не пришло.

Через месяц Ксюша вернулась из леса в город другим человеком. О Юре она не вспоминала и уже определенно знала, что не хочет жить в этом далеком, суровом, построенном пятьдесят лет назад на человеческих костях городе. Комсомольск–на–Амуре с затерявшимися среди сопок серенькими домами и заводами, с его жестокими законами выживания не был пределом ее мечтаний.

Не ее город. И молодые люди, появлявшиеся ненадолго и исчезавшие потом навсегда, были не ее поля ягода.

Кули

Ее, Ксюшиным, конечно же, был Кулямов – красавец-туркмен, с которым она училась в школе, в Академгородке, – высокий, кудрявый, с огненным взором и верблюжьим профилем.

Жили они в соседних комнатах фымышатского общежитии. Ксюша сама того не желая, мягко отжала его у своей соседки по комнате, Алены. Пошла заступаться за обиженную подругу и влюбилась. Об Алениных проблемах после такого разворота событий она больше не вспоминала. Кулямов заслонил собой весь мир.