Девья яма

© Ирина Богатырёва, текст, 2024

© Леонова А., обложка, 2024

Издательство благодарит литературный конкурс «Короткий список, или Саламандра»

Автор благодарит Надежду Щербакову за помощь в работе над рукописью

Пролог

Они всё ещё здесь. Их не слышно, но они здесь. Оба. Не уходят. Ищут. Может, совсем рядом. Прямо за этой дощатой стеной.

Закрыть глаза. Не дышать. Даже не думать о них.

Господи, господи, как же страшно!.. Нет, не плакать. Нельзя даже всхлипнуть. Любой звук выдаст. Замереть и ждать. Они уйдут. Постоят. Поищут. Не найдут и уйдут. Просто жди. Просто представь, что ничего не происходит. Представь, что сейчас лето. Или даже весна. Вот соберёшь Грома и поедешь в поля, за реку, на станцию – куда угодно. Просто поедешь кататься.

Нет, неправда, всё уже давно не так! Тут даже пахнет по-другому – не живым, не тёплым: овсом, соломой, лошадьми. Пустой, безжизненный запах. Что брошенный дом, что брошенная конюшня – пахнет одинаково: пустотой и смертью.

Но когда же, когда всё осыпалось, повалилось и рухнуло? В какой момент понятная, счастливая жизнь превратилась в кошмар, горячечный бред? Ведь совсем недавно она была иной. Когда? Прошлой весной? Да, они как раз уезжали – папа и Марго.

Это было в апреле, сразу после Пасхи. В апреле семнадцатого. Прозрачном, радостном. Какой день тогда стоял – яркий, умытый! Небо высокое-высокое, и сияющий парк замер в напряжённом, волнующем ожидании – вот-вот прыснут в небо первые зелёные искры.

Они выехали утром. Игнат вёл от дома шагом и только у ворот тронул рысью. Колокольчик звенел на весь парк – Марго любила, чтобы с колокольчиком. Прихоть, каприз. Но мило.

А они вышли позже, дали фору. Уже собранный Гром стоял у конюшни, и вместе они слушали удаляющийся колокольчик – а сердце брякало таким счастьем, такой невозможной радостью!

А потом – в седло, и сразу в гору. Гром взял в галоп с места. Замелькали, замелькали – ветки, деревья. Берегом промчались – дом остался позади. И вылетели на длинный, прямой, к воротам ведущий выезд. Тут Гром вытянулся, как на скачках, только сиди и держись – или в стременах привстать, чтобы не мешать ему.

И крик – звонкий, победный, на весь парк:

– Э-ге-гей!

Сначала шляпка мелькнула – Марго приподнялась в коляске, увидела, замахала.

Потом папа.

А они уже их настигали – куда двоим упряжным против Громушки!

– Вот чёрт какой! – слышался ворчливый голос Игната.

Папа смеялся, а Марго аж заливалась смехом, который звенел, как колокольчик, и махала шляпкой.

– Возвращайся! – папа, сквозь смех.

– Ух, раззадоривашь, ваша светлость! По-берегись! – Игнат встал на козлах и хлестнул воздух. – П-шли! Давай! Д-дармоеды! Н-но!

Пара разгонялась медленно, как паровоз. Подъём кончился, и вылетели из ворот на полном ходу. Тут пришлось Грома сдержать, а то он рвался вперёд, но надо же с ними вровень, лица их видеть, смеяться им в такт. Гром шёл широким, удобным галопом, легко, без натуги, пока упряжные рвались, ширя ноздри. Можно откинуться в седле и расслабиться, позволить ему идти как хочет.

– Прибавь, прибавь, родимые!

– Не сдавайся, Игнатушка, милый, гони! Вот ведь заноза! Всё равно не возьмём тебя с собой! Правда, папа? – Марго показывала язык.

– А и не надо! Звать станете, не поеду!

– Езжай домой! – кричал папа.

– До встречи в Петербурге! – Марго махала рукой.

Дорога ушла вправо, на станцию. Всё, проводили… Отпустить повод и слегка привстать в седле. Гром, умница, понял и пустился прямо, на луг, размашистой рысью. Коляска ещё долго мелькала за холмом, поднимая пыль.

До встречи в Петербурге…

А потом всё кончилось, и теперь не скажешь когда. В октябре? В марте? Папа звал, папа требовал, чтобы бросали дом и приезжали. Сначала в Петербург. Потом за границу. Сейчас они с Марго, наверное, уже в Париже. От отца давно не было писем, но должны быть там – полгода прошло с последней почты. А мама всё не решалась оставить дом. Ждала, на что-то надеялась. Решилась вот только теперь, а теперь что? – поздно. Людей не осталось. Лошадей не осталось. Грома последним отдали тому же Игнату, он один ещё приходил к ним по старой памяти. Даже хлеб приносил и почти не брал за это вещей. Впрочем, брать-то было уже нечего – давно растаскали. Свои ли, чужие – кто знает. Мама уберегла только библиотеку, хотя кому здесь нужны книги даже и на русском, а тем более на французском, английском, немецком? И Грома держали и прятали как могли, летом пасли сами, осенью делились с ним хлебом.

Третьего дня мама отдала его Игнату с уговором, что отвезёт их на станцию сегодня ночью. И где теперь Игнат?

Ни Грома, ни Игната.

За стеной зашуршало. Ветер? Открыть глаза, прислушаться. Мамин голос давно стих. Она, конечно, уже всё поняла и не выдаст. Но эти всё ещё здесь, где-то рядом – даже про себя нет сил назвать их по-настоящему. Хотя как это – по-настоящему? По-настоящему они просто бандиты! Ходят, рыщут. Но не слышно. Только ветер за стенами конюшни.

Пустые денники, грязный пол, гнилая солома по углам. Знал бы папа, во что здесь всё превратится. И как же быстро! Разруха, руины. Дом ещё стоит, но что он без людей, без семьи. Сегодня, когда ждали Игната, бесконечно ждали его в холодной прихожей, сидя на узлах, не зажигая света – в собственном доме как беглецы, – это стало окончательно ясно: прежняя жизнь оборвалась, рассыпалась и больше не соберётся. Какая жизнь будет дальше, Бог знает. Только он один.

– Tu te souviens le chemin au champ lointain? Après tu vas en ville, à la gare. Si quelque chose arrive tout-à-coup.

– Oui, maman1.

– Молчи, нитку закуси – на тебе же шью. – Мама порой бывала суеверна, как деревенская девушка, хоть и графиня.

Её руки быстро мелькали в потёмках, почти на ощупь – стежок, ещё стежок. Не раздевши, зашивала в подол, аккуратно укладывая, нитку драгоценного – не просто дорогого, а семейного, памятного. Напряжена как струна, спина – как у статуи, но ни голос, ни руки – ничто не выдаст этого внутреннего напряжения.

– Maman, à quoi cela?

– Qui sait ce qui nous attend. Peut-ètre, cela nous sauvera la vie2. Запомни: настоящее у тебя. У меня тот, Маргаритин.

– Но зачем так прятать?

– Так надёжнее.

Она затянула последний стежок, откусила нитку. Потрогала шов. И вдруг заговорила тихо, задумчиво, как будто они не бежать готовились, а сидели вечером, после чаю, у камина.

– Это колье подарил бабушке её отец, твой прадед. Привёз из Кавказской кампании. Говорил, что получил его в дар от грузинской княжны, чью семью спас от башибузуков. Вернулся с войны без единой царапины и верил, что это не просто колье, а амулет. И бабушка верила, что оно хранит от беды. – Задумалась, вздохнула. – Вот, может, и пришло его время.

Тут в дверь постучали.

– Именем революции! Открывайте!

– Спят, что ли? Али сбёгли?

– Не, тама. Некуды им детьси. Эй, хозяйва!

Они обмерли, забыв дышать.

А потом мама засуетилась, стала жалкая, маленькая.

– Сейчас, сейчас! Подождите минутку! – И шёпотом, в самое лицо: – Не бойся. Они ничего нам не сделают.

– Открывайте!

– Уже иду! – Мама нарочито громко звенит ключами. Распахивает – врывается ветер, с листьями, с холодом. Октябрь, пустота и мрак. – Света нет, керосин кончился. Что случилось?

– Совет народных комиссаров… Ваше имущество конфискуется.

Две фигуры маячат на ветру, одинаковая форма, на головах – островерхие шапки. Кони фыркают за спинами. Не Гром ли? А может, Феличе или Кнопа. Их увели ещё летом. Кого-то вот так же возят. Ночами, на ветру. Бандитов.

Эта мысль почему-то вдруг придала сил и злости. Невероятной злости. Ну уж нет, я вам не дамся! Лошадей забрали, но меня – нет!

Дальше всё само вышло – сорваться с места, шмыгнуть прямо под руками – «Стой?! Куда?!» – и полететь из дома, в ночь, в парк.

– Саша! Reviens!3 – голос мамы мечется между деревьями.

– Стой! Стрелять буду!

Топают, бегут. Но куда им? Тут каждая тропинка, веточка, кустик – всё своё, родное. Уйду, конечно, уйду.

Если только правда не станут стрелять.

Промчаться по парку, юркнуть в конюшню, забиться в гнилую солому. Лежи теперь здесь, затаившись, как заяц. Хорошо, что дома не топили, ждали Игната одетыми. Сейчас эти уйдут, тогда выбраться – и туда, под гору, в ледник. А там уже и ход, тот самый, о котором говорила мама.

– Не видать?

– Как сквозь землю.

– Чертяка…

Снова голоса, не близко, но различимы. Пусть уходят. Лишь бы маме ничего не сделали.

И тут в носу начинает нестерпимо чесаться – зажать, стерпеть!..

А-пчхи!

Всё от гнилой соломы!

– Туда! Живо! – застучали сапогами.

Ждать нечего – выскакивает из дверей и вперёд, опять через парк, в гору.

Глупо бежать в гору, не нужно бы, лучше вниз, где ледник. Но ничего, свернёт. Главное – запутать. Главное, чтоб отстали. Не выводить же их прямо ко входу в лаз!

Но бегут, не отстают. Кричат.

А потом – ба-бах!

Внутри всё обмерло. Стреляют? Неужели правда? Здесь, у родного дома! В человека – как в зверя!

Бежать! Вверх, вверх. Под ногами скользит – мокрая склизкая земля, мёртвые листья. Осыпаются камни. Ничего, я дома. Это они – воры, бандиты. А я – дома. Сейчас найду где спрятаться. Парк не предаст. Скроет.

И тут под ногой поехало. Земля как будто расступилась и неумолимо, как в страшном сне, принялась засасывать – внутрь, в холод и тесноту. Падаю? Падаю! Цепляться, карабкаться! Хвататься пальцами, ногтями! Уже сыплется сверху. Уже засыпает с головой. И всё скользит и скользит – вниз, во мрак и холод. Влажная, прелая, стылая земля осыпается на голову, сыплется за шиворот, забивается в волосы. Не кричать, кричать нельзя!..

Грудь уже сдавило…

…а потом наступила темнота.

Двое красноармейцев прибежали через минуту, но не нашли ни следа.

– Только что здесь же!

– Как сквозь землю…

Пошёл стылый осенний дождик.

Человек плачет слезами, а гора – камнями. Крошечными самоцветами, застывшими осколками неба. Видит ли гора небо? Конечно, видит. А видит ли его тот, кто живёт в горе? Вопрос. Драгоценные слёзы горы – это её, духа пещеры, плач о небе. Он всегда мечтал их найти.

И вот – сподобился.

Он улыбнулся, снова покатал между пальцев маленький синий камень. Нет, это, конечно, не слеза горы. Обработан рукой человека – вот грани, а вот две крошечные дырочки – память о низке. И всё же хочется верить, что это подарок ему. Дар Белой Девы. Он знал, что она всегда его любила.

Мысли путались, хотелось спать – он провёл в пещере сутки. Накануне водил группу, а когда все вышли, его вдруг потянуло обратно. Как будто кто-то за руку взял и стал звать: назад, надо назад. И ладно бы залез куда-то, где никогда ещё не был. Нет же – нашёл на видном месте: во второй галерее, на полке. Просто никогда не поднимал глаза, не смотрел туда. Кто знает, сколько он там пролежал?

А потом пришлось повозиться. Пытался понять, откуда камень, как тут оказался. Не мог же никто обронить – полка наверху, метра полтора от пола. Облазил всё и нашёл – дыра в стене, шкуродёр. Но сколько ни пытайся, не пролезть и на полметра. Ширина под ребёнка. Надо Колю Быстрова, вот кто сможет.

Он всё это ей и рассказал – про камень, а не про Колю, конечно. Откуда, как нашёл. А она только и спросила: «Больше нет? Один?» Конечно, один. Было бы больше, разве он не показал бы?

– Слушайте, вы меня, наверное, неправильно поняли. Я ведь не для оценки принёс. Мне просто самому интересно, что это. Я же вижу, что не бижутерия какая-нибудь. А вот что, определить не могу.

Но она ему, похоже, не верила.

Конечно, это потому, что он встретил её здесь, а не в музее. Хотя он и шёл вообще-то в музей – рабочий день скоро, он успел только выйти из Ямы, забежал домой помыться. А по дороге, прямо на углу – лавка, он никогда на неё и внимания-то не обращал.

Ломбард

И ниже, мелкими буквами:

Скупка и оценка драгоценностей

Подумал: а ведь сюда мне и надо! Работает с десяти, посмотрел на часы – только девять тридцать, но дверь была приоткрыта, явно кто-то уже на месте. Вот и зашёл. А она как раз тут – стояла у прилавка со скучающим видом, смотрела в телефон. Обернулась, бросила: «Закрыто!» Но он её сразу узнал: встречал в музее. Молодая женщина, симпатичная, работает недавно, вроде приехала из Питера. Он слышал, что Алексей Геннадьич отзывался о ней как о большом специалисте.

– О, какое совпадение! Вы же у нас в музее работаете?

Она смотрела с удивлением, похоже, не узнавала.

– Я Юра. Я кружок спелеологии веду. А вы же из отдела реставрации?

– Я ювелир, – сказала она неохотно.

– Точно! Вспомнил! Это ведь вам на экспертизу колье отдавали? Ну, когда его с экспозиции вроде как пытались украсть. А потом оказалось, что оно поддельное. Эх, какой скандалище вышел! Что, не нашли его ещё? Я не очень слежу. – Он говорил быстро и весело, хотя она до сих пор смотрела холодно, без улыбки. – Здорово, что я вас тут встретил. У меня вот какое дело. Посмотрите. Это из пещеры, только что нашёл. Вы можете определить, что это?

Сухая, высокая, в деловом костюме, с очень строгим лицом. Взяла камень, стала рассматривать. На лацкане пиджака – большая брошь в виде кустика ежевики, крупные чёрные ягоды. Похожи на агаты, только прозрачные. Что бы это могло быть? Эх, так и не научился как следует разбираться в камнях, а ведь всегда было интересно. А вот она, конечно же, прекрасно в них разбирается. Ювелир всё-таки.

Она рассматривала находку долго. Сощурившись, крутила так и эдак – на свет, в лампе. Потом зашла за прилавок – он удивился, она здесь была как своя, – взяла инструменты и смотрела через лупу и через специальный прибор, похожий на короткую подзорную трубу, который зажала правой бровью. На лице – ни тени. Один только вопрос и бросила, как бы между прочим: «Больше нет?»

Потом отложила в сторону, будто забыла. И молчала. Глядела на него. Словно ждала, что он первым заговорит. А он нервничал, как в конторе какой, словно это чиновница и она его судьбу сейчас решает, а не камень пытается определить.

Не выдержал:

– Так что?

– Что? – сделала вид, что не поняла.

– Камень – что это?

– Вы хотите сказать, что не знаете?

Он опешил.

– Вы думаете, я бы вам его принёс? Если бы знал.

Она почему-то посмотрела на улицу. Потом вышла из-за прилавка и заперла дверь. Подошла к нему.

– Юрий… – она сделала выжидательную паузу. Он опешил от такой официальности, но поспешно дополнил:

– Фролович.

– Юрий Фролович, вы давно работаете в музее?

– Да, как бы… всю жизнь.

– А поточнее?

– Двенадцать лет. Кажется.

– Кажется. Ну, значит, вы прекрасно знаете, что это такое.

– Вы шутите? – Он чувствовал себя дураком. – Что бы я тут делал тогда?

– Юрий Фролович, не надо обманывать. Вы не ко мне шли. Вы шли в ломбард.

– Ну и что, что в ломбард? Мне же не для оценки, мне же понять… – Он почувствовал, как холод подступает к спине. И в голове становится холодно. Сонливость никак не проходила, мысли продолжали путаться. Но что-то неприятное уже зародилось на уровне желудка.

– Вот вы и поняли. – Она усмехнулась, потом вдруг взгляд её стал злой и хищный. Заговорила быстро, без прежней расслабленности: – Так, давайте начистоту. Пока нас никто не слышит. Вы несёте мне всё. Вам десять процентов. А я за это не иду в полицию.

– Какую ещё полицию? Вы совсем, что ли?! Что это за камень, можете мне сказать?

– Юрий Фролович, не надо изображать дурака. Мы с вами не дети. Я должна была вызвать полицию десять минут назад. Но я этого не сделаю. Договоримся по-хорошему. И разбежимся. Вы меня не видели. Я вас не знаю.

– Вы с ума сошли! – Он шагнул к двери, дёрнул. – Откройте немедленно! – Потом вспомнил про камень, прыгнул к витрине, схватил его со стекла. Как ни странно, она ему не мешала. – Больная, точно. Выпустите меня!

– Да нет, Юрий Фролович. Я не больная. Это вы ещё ничего не поняли. – Она помолчала, оглядывая его так, будто вешала бирку. Оценила. Сказала: – Мне вас даже жалко. Я вам дело предлагаю. Чтобы историю всю замять. А вы ломаетесь.

– Да какую историю?! Я этот камень в пещере нашёл! Сегодня ночью! Я понятия не имею, откуда он там. И что это вообще такое. Какая, к чёрту, история! Нет никакой…

– В пещере, говорите? – Она явно заинтересовалась. – Вот где вы его спрятали, значит. Умно, умно.

– Чего?! – он взревел. Внутри уже клокотало. – Ничего я не прятал! Я нашёл, я же говорю! Там щель, шкуродёр, там вообще никто не пролезет, ребёнок разве что.

– Ребёнок?

– Ну, не ребёнок, подросток.

– Из вашей секции?

– В смысле? – Он растерялся. Он не понимал, к чему она ведёт. – Я что-то…

– Ладно, остальное-то достанете? Или ребёнок этот ваш – достанет?

– Что – остальное?

– Остальное колье? По описи – сто сорок два камня.

– Какое колье?

Она замолчала. Нарочито не смотрела в глаза. Глядела на улицу, как ехали там машины. Потом достала из кармана телефон.

– Понятно. Договориться нам с вами, похоже, не получится. Жаль. Но может, вы одумаетесь. Давайте так – в любой момент. Ну, вы-то достать его уже не сможете. Но вдруг ребёнок этот ваш – какой-нибудь пещерный вундеркинд. Наверняка же есть такой, да? Кто вам помогал. Кто его туда спрятал.

– Что-то я перестаю вообще понимать…

Она уже не слушала. Взяла телефон – он успел заметить, высветился контакт «Глеб». Поднесла трубку к уху.

– Вы куда звоните? – Он занервничал.

– В полицию, Юрий Фролович.

– Чего? Зачем?

– Да очень просто. Я вас предупреждала. Я вынуждена на вас заявить.

– За что?!

– За кражу. Сапфировое колье восемнадцатого века. Музейный экспонат. Это вам не шутки. – Она говорила так, будто её это вообще не касалось.

– Что? Так этот камень…

– Сапфир, Юрий Фролович. Голубой сапфир, первая группа чистоты.

Глава 1

Он проснулся до будильника – вздрогнул и выплыл из сна. Только что увиденный кошмар быстро откатывал, как вода в отлив. Привиделось, что он в пещере и его завалило, не может ни пошевелиться, ни вздохнуть. Но оказалось, просто рука затекла. Стоило потянуться, и нахлынуло тёплое счастье: он дома!

Ник улыбнулся и открыл глаза.

Солнце заливало комнату. На потолке плескались резные тени – липа на ветру, клейкая, пахучая, запах долетал в открытое окно. Чвиркали воробьи в ветках. Колыхалась белая тюлевая занавеска – не от солнца, а так, овеществлять ветер. И Ник вдруг почувствовал, что любит всё это до головокружения: и это лето, которое обещает быть бесконечным, и липу, и воробьёв, и смешную куцую занавеску, и запах – книг, старых документов, деревянной скрипучей антикварной мебели, даже этого жёсткого дивана, – неповторимый запах дедушкиного кабинета.

Зажмурился от удовольствия и тихонько засмеялся.

Да, он уснул у деда в кабинете. Как маленький. Просто не смог отказать себе в удовольствии. Всё равно Милка в их комнате засела вчера в Сети и собиралась трындеть до утра, а он не может уже выносить её болтовню. Да и спать надо было лечь пораньше – вставать ни свет ни заря, Коля просил. И сдалось ему встречаться так рано, как будто что-то стряслось. «Утром узнаешь», – написал. Разводит таинственность, как всегда. Правда, сейчас Ник был этому рад – он соскучился по Коле, он бы ещё вчера, с поезда к нему прибежал, только дед обиделся бы («Ты к нему, что ли, приехал?»), да и тот сам написал: «Завтра в 7». Вот не спится, сразу видно – не столичный житель.

Ник потянулся и перевернулся на живот. Он тоже не столичный, фигушки. Не будет столичным. Они там ничего не понимают. Накатило неприятное воспоминание, как в новом классе стали кривиться, когда узнали, откуда он приехал: «Это где хоть? На карте покажешь?» Им кажется, кроме Москвы, вообще ничего нет. Выросли в своих бетонных коробках и даже представить не могут, что человек может жить в квартире, где ещё его прабабушка жила, с четырьмя комнатами, потолками в три метра, со старинной мебелью. И всё в самом центре города, из двора вышел, за угол завернул – вот тебе и администрация, и парк с аттракционами, и Дворец творчества, он же музей – дворянская усадьба, и даже Яма!

Ну, про Яму-то он, конечно, не рассказывал, этого бы там точно не понял никто.

Нет, решено: он упросит деда. Мама не станет возражать, а Милка только обрадуется. Вот папа… Ну что – папа. Он в итоге поймёт. Должен понять.

Ник поднял глаза, привычно отыскал на стене и подмигнул фотографии.

– Дед согласится. Ему же самому этого хочется, я-то знаю.

Саша с фото улыбался – он тоже этого хотел.

– И по тебе я скучал, – чуть слышно проговорил Ник.

Глупо, конечно, ему даже капельку стыдно было за это, но скучал же, правда. Когда уезжали в прошлом году, мама сказала: это копия, сделай себе такую же фотку. НоНик-то знал, что никакая это не копия. В смысле, фото – копия, да. Оригинал в музее, там ещё надпись на обратной стороне, чернилами: «Марго иСаша. Петербургъ, декабрь, 1913годъ». На этой-то никакой надписи нет. Но Саша – это же не только фотография. Это весь дедов кабинет, и вот этот запах, и старые книги, и долгие вечера, когда дед работал, а Ник сидел здесь, на этом скрипучем диване, наблюдая за его склонённой над столом фигурой, и даже такие вот яркие летние утра, и ещё сотни вечеров и утр… Саша – всё, что здесь. Его нельзя взять с собой. Хоть Ник и сфотал его на телефон, всё равно в итоге не открывал ни разу. В Москве с Сашей говорить не хотелось. В Москве вообще ничего не хотелось.

Ну и хватит об этом!

– Нас ждут великие дела! – объявил Ник и вскочил с дивана. – Будьте покойны, ваша светлость. Верный друг вас не подведёт!

Саша с фотографии улыбался – похоже, и он по нему скучал.

Дед уже не спал, был на кухне, мазал маслом хрустящую корочку горячего тоста. Тост проламывался под ножом, оголяя светлую мякоть, а масло моментально растекалось. От одного этого вида Ник понял, насколько голоден. Сцапал кусок из кучи, кивнул деду. Тот подвинул ему заварочный чайник.

– Раненько ты. – Высокий, сухой, дед уже выглядел по-деловому строго и серьёзно, был одет в брюки и свежую рубашку, только пиджака не хватало. Видно – готовится уходить.

– Ты тоже. – Ник сунул тост в рот, обжёгся и захрустел.

– Мне к восьми в областную администрацию. – Дед посмотрел на часы на стене кухни. – Сегодня заседание комиссии. Будем про Яму вашу решать.

– Про Яму? А что?

– Проблемы там возникли кое-какие… Кроме того, было предложение сделать из неё музей, помнишь?

– Так она же вроде и так при музее.

– Ледник при музее, а Яма официально нет, она природный объект. Вот переведём её в музей, будем туда туристов водить.

– Туристов… – Ник нахмурился. Он давно слышал про эту идею, кажется, её сам Фролыч предложил, но Ник не мог понять, что в этом хорошего. Фролыч говорил, что это даст возможность сохранить Яму, а ещё – официально её исследовать. А Нику казалось, чем меньше там будет народу, тем легче её сохранить и исследовать.

– Ну это пока только проект. – Дед налил себе ещё чаю и перевёл тему: – А Людмила чего?

– Дрыхнет. Хоть бы к полудню проснулась.

– Понятно. Богема. – Дед хмыкнул.

Ник скривился. Из Милки богема – как прима-балерина из мамонта, но деду такого лучше, конечно, не говорить. Он вчера радовался, что они перестали цапаться – за сутки в поезде одни, без матери не покусали друг друга: «Растёт молодёжь!» Не стоило его разочаровывать. Сам потом поймёт, что ничего у них не изменилось и жить с Милкой по-прежнему невозможно.

Вдруг сердце ойкнуло – может, поговорить прямо сейчас? Разговор он давно про себя выстроил, и все возможные возражения, и свои ответы на них – всё в голове прокрутил, только не решил, когда надо его заводить. Так не лучше ли сразу, чего ждать? И именно сейчас, когда такое солнечное утро, когда у них всё вот так просто, по-мужски, и дед доволен, что внуки приехали. А главное, Милки нет рядом. Потом ведь как будет – дед целыми днями на работе, а если дома вечером, то и Милка крутится тут же.

Да, надо сейчас.

Он набрал в грудь воздуха и решительно рубанул:

– Деда, а как ты посмотришь на такое, если я с тобой останусь?