Легенда о водяном коне. Часть II. Забытое мстит всегда

Иллюстратор Александр Анатольевич Гоголев

© Петр Богдан, 2020

© Александр Анатольевич Гоголев, иллюстрации, 2020

ISBN 978-5-4474-5723-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

– Ну, вот и вся моя история, – закончил я.

– И что, так и не удалось определить, что это было за животное?! – Татьяна Федоровна откинулась на спинку кресла. Я внутренне улыбнулся тому, как она заметно расслабилась. Все же я неплохой рассказчик!

– Нет. Пленку у меня уже в начале следствия «временно» конфисковали вместе с фотографиями – то бишь, приобщили к делу. Однако, назад я ее, конечно, не получил. Как мне сказал по секрету Петр Васильевич – следователь по особо важным делам, ведший это дело, – и то и другое забрали в КГБ, там у них есть архив по аномальным явлениям. Кстати, туда попал и мой задокументированный рассказ. Но часть фотографий я, конечно, сохранил. Я показал их подряд всем знакомым биологам и зоологам – по их словам, ничего подобного в природе не существует. Таких животных нет! Так что нам остается вслед за КГБ причислить это существо к аномальным явлениям, и на том успокоится!

– Нет, ну послушай, – вмешалась Марина. – Ведь эти биологи видели фотографии собственными глазами. Неужели им нечего было сказать?!

– Конечно, было. Первое, что они говорили – фальшивка; второе – подделка; третье – что за ерунда, быть такого не может! Большинство ограничивались первым и вторым. Только пару раз я услышал, что это лошадь-мутант, жеребенок-мутант, в общем, игра природы. Но это я и сам могу себе сказать.

– Да, жаль… – протянула Марина. Она явно была разочарована в нашей биологической науке.

– Но все же, кое-что мне удалось узнать! – я сделал паузу и с удовлетворением посмотрел на вновь вспыхнувшие острым вниманием глаза моих слушательниц. – Вы слышали когда-нибудь о водяном коне?!

Обе отрицательно покачали головой.

– Так вот, один из биологов, немного интересующийся тем же, чем и КГБ, то есть аномальными явлениями, сказал мне, что описанное мной существо более всего напоминает водяного коня – мифологическое животное, имеющееся в легендах почти всех европейских народов! По его словам, появляется водяной конь во влажных болотистых местах. При этом он как бы существо скорее энергетическое, чем телесное. Нечто вроде воплощенного зла. Водяной конь возникает там, где злоба и ненависть рассыпаны очень щедро, где люди забыли Бога, – как своеобразная кара. И тогда, соединившись с болотной гнилью и останками мертвых животных, зло рождает чудовище – водяного коня, который будет преследовать и убивать все живое, пока не погибнет сам.

Напряженная тишина, воцарившаяся на добрых два десятка секунд в комнате, вновь послужила чем-то вроде награды моему измученному рассказом сердцу. Казалось, некое наваждение заполнило освещенную льющимся из-под низкого потолка мягким светом комнату. И, быть может, всем нам троим на какое-то мгновение почудился призрак водяного коня.

Я дотронулся до чайника.

– Ого, да он почти совсем остыл.

– Да, заговорил ты нас, – встрепенулась Татьяна Федоровна, – и чаю с твоими ужасами не выпьешь.

– Ничего! Зато после них чай пьется хорошо.

– Да уж, – поддержала меня Марина, – после таких рассказов просто необходимо согреться. А то зуб на зуб не попадает. – Она взяла чайник и пошла на кухню.

Чай нагрелся быстро. Несколько минут мы почти молча наслаждались горячей влагой, уплетая шоколадные конфеты, которые я в изобилии привез из города.

– А ты, Саша, веришь, что это был именно водяной конь? – вдруг спросила, неожиданно задумавшись о чем-то, Татьяна Федоровна. Чашка с дымящимся чаем замерла на полпути между столом и ее губами.

– Разве мне остается что-то другое? – с улыбкой пожал плечами я. – Все произошедшее со мной сном назвать – увы! – как бы я того не жаждал – невозможно. То, что рассказал мне этот биолог – Вадим – единственное объяснение, и, за неимением другого, я вынужден принять его. Тем более, что, на мой взгляд, оно вполне подходящее.

– Ну, а как на счет кары? – заметила Марина, – В чем была виновата несчастная Света? Или Дэн? Я не понимаю.

– Ну, как тебе сказать… – я немного задумался. – В свое время я немало размышлял над этим. И здесь есть множество вероятных ответов. Во-первых, никто из погибших в Бога толком не верил, что, само по себе, уже великий грех. Во-вторых, кто знает, как они были грешны помимо этого греха? Денис, например, по христианской морали был порядочный прелюбодей, – Марина при этих словах прыснула. – В-третьих, в Индиии есть понятие кармы – совокупности влияния поступков человека в его прежних воплощениях. И, кто знает, если это правда, может быть все они были наказаны за прегрешения в прошлых жизнях? В-четвертых, есть понятие ответственности за поступки отцов и дедов (в христианстве в том числе), то есть они могли пострадать за вину своих предков.

– Да… – заметила как бы сама себе Татьяна Федоровна, – интересно все же было бы узнать, есть ли что-нибудь там, за порогом жизни…

– Нечто наверняка есть, – осторожно заметил я. – В некоторые моменты жизни это чувствуется особенно остро.

– Конечно, – согласно кивнула Татьяна Федоровна, – что-то существует, более мудрое и разумное, чем мы. Но если бы знать наверняка…

– О, Татьяна Федоровна! – рассмеялся я. – Если бы люди все знали наверняка, они вряд ли бы подвергались искушениям. Понятие греха тогда бы давно исчезло. Бог, Провидение, Абсолют – называйте это как хотите – был бы постижим. Такая жизнь, по-моему, была бы весьма скучна.

– Ха! И это я слышу от будущего коммуниста?! – с наигранным пафосом воскликнула Марина, – и где же твой праведный атеизм?

– Мой атеизм всегда со мной! – я строго посмотрел на нее. – Я всегда его ношу в правом заднем кармане джинсов.

– А ну-ка, покажи! Не верю!

– Не веришь? Ну, смотри же! Сейчас я достану из своих широких штанин самый большой атеизм из всех, которые ты когда-либо имела честь лицезреть! – я привстал и полез в карман. – Но где же он? Странно. Отправляясь в поездку, я кладу его именно в этот карман джинсов! Может быть, я его случайно положил в задний левый карман? И там нет! – я с удивлением развел руками. – Может быть, я положил его еще в какой-нибудь карман? – с этими словами я лихорадочно принялся шарить по всем своим карманам, изо всех сил изображая на лице растерянность и испуг. Марина смеялась от души. Татьяна Федоровна тоже не смогла удержаться от улыбки. Наконец, запыхавшись, я перевел дух и в бессилии опустил руки.

– Увы! Должен признаться, по всей видимости, я совершенно случайно оставил его в своей кандидатской книжке. Хотя, – я подмигнул Марине, – для желающих побыть с Матушкой-Природой наедине, он был бы третьим-лишним.

– Да, – вдруг с каким-то энтузиазмом согласилась Татьяна Федоровна, – атеистом легко быть в городе, среди суеты мирской. Но здесь, на свежем воздухе, в лесу – так и чувствуешь, как какие-то силы вливаются в тело. И душе иногда так и хочется вверх, вверх к облакам.

– Боже мой! – я всплеснул руками, – Татьяна Федоровна, признайтесь, в молодости вы, наверняка, писали стихи!

– Признаюсь, – покорно улыбнулась Татьяна Федоровна. – Еще студенткой. И знаете, ребята, когда я их писала, меня охватывало самое настоящее божественное (она подчеркнула это слово) вдохновение.

– Прочтите что-нибудь! – попросила Марина.

Татьяна Федоровна грустно усмехнулась:

– Хотела бы. Да уж не помню ничего. А тетрадки со стихами выбросила раз, после ссоры с мужем. Теперь вот жалею, локти кусаю, да поздно уже. Но вот что интересно: состояние, в котором я писала стихи, я помню очень хорошо, и состояние это было удивительное, до того светлое и чистое – что в нем и нет сомнения – Бог есть, и он несет счастье, и он добр! Жаль, что после него снова охватывали сомнения – вокруг всегда было столько жестокости, и так называемая «настоящая» жизнь просто переполнена грязью и гадостью.

– Да уж, это точно, – сделав сочувствующее лицо, закивал я. Я всегда так делал, когда разговор становился мне неинтересен, а уйти было неприлично.

– Ты нам рассказывал об этом жутком существе, – продолжала тем временем Татьяна Федоровна, – с которым ты столкнулся – водяным или еще каким-нибудь конем, говорил, что это легендарное существо – воплощение зла, что появляется оно там, где зла много, а я думала, как же полно вокруг нас этого зла, и было, и есть, и будет. Полезут и не такие чудовища. Ты рассказывал, и мне вдруг вспомнилась одна история, которую поведала мне еще бабушка. И ты знаешь, Саша, она чем-то похожа на твой рассказ.

Я резко поднял голову от чашки.

– Там есть существо, которое сильно напоминает твоего водяного коня.

– Не может быть! – я впился в глаза Татьяны Федоровны. Появившаяся было сонливая рассеянность испарилась без следа.

Марина с удивлением смотрела на Татьяну Федоровну.

– Однажды вечером, когда мне было лет восемнадцать-девятнадцать, – начала Татьяна Федоровна, – Сталин к тому времени уже умер, и люди уже не так боялись говорить, бабушка – ей тогда было, наверное, не меньше семидесяти – она была еще в полном здравии – принялась говорить мне о прошлом. Как сейчас помню тот вечер: мама с папой ушли в театр, младший брат Гога (теперь Георгий Федорович) убежал к соседскому мальчишке играть, и мы с бабушкой остались одни. – Татьяна Федоровна говорила, лицо ее слегка покраснело, выдавая волнение, но глаза как-то заполнились чем-то большим и теплым, они словно обратились вовнутрь, и через них потекла, волной за волной, вступая в свои права, боль неистребимо живущего в нас прошлого.

– За день перед этим я поссорилась со своим тогдашним кавалером. Я надеялась, что он придет мириться и сочиняла про себя упреки, которые выскажу ему при встрече, – Татьяна Федоровна ласково улыбнулась чему-то внутри себя. – Бабушка оторвала меня от так и не прочитанной страницы учебника и позвала ужинать. За ужином она незаметно вспомнила про свое житье-бытье, и почему-то разговорилась, хотя была не из любительниц «побалакать». Я сначала слушала в пол уха, но потом неожиданно для себя увлеклась и уже не могла пропустить ни одного слова. Может быть, оттого, что бабушка рассказывала о своей жизни очень редко, или оттого, что мне хотелось отвлечься от своих огорчений, но так или иначе я запомнила ее рассказ очень хорошо. Тогда он произвел на меня потрясающее впечатление.

Глава II

– Случилось это в начале тридцатых годов, в самый разгар коллективизации. В каком точно году, не помню. Мужики в нашем районе были, в основном, середняки, в колхозы шли неохотно. В некоторых деревнях ситуация была лучше – где были сильные партячейки и комбеды. Но в большинстве сел поначалу колхозы возглавляли самые крепкие и уважаемые хозяева. Не вступить в колхоз тогда было невозможно – автоматически попадаешь в кулаки и антисоветчики. Сейчас все чаще говорят об этих перегибах. Но мне кажется, вся эта коллективизация была сплошным перегибом.

Бабушка рассказывала, нормативы поставок зерна были совершенно непосильными – приходилось чуть ли не последнюю рубаху снимать. А попробуй хоть пикнуть – сразу попадешь в саботажники. А комбедовцев бабушка откровенно называла дармоедами, лодырями, пьяницами и оборванцами. Сколько я с ней ни спорила, она упрямо стояла на своем: комбедовцы – самые отъявленные бездельники на деревне. Сейчас-то я понимаю, что скорее-то всего была права моя бабушка, но тогда я просто горела от негодования. Но была в бабушке какая-то мягкая мудрость – она не навязывала мне своего, а только приглашала послушать.

В нашей Ивантеевке комбедовцы сразу взяли верх. Мама с папой года за два еще, почуяв, к чему идет, распродали имущество и переехали в город. Дедушка умер в двадцатые от тифа. Но бабушка какое-то время еще жила в деревне – она была вдова красноармейца, вдобавок ей было за пятьдесят – старуха, по тогдашним меркам. Ее никто не трогал. Поначалу она наотрез отказалась покинуть родной дом, но в коллективизацию, как она говорила, ей стало до того тошно, что она сама отдала свой дом родне и переехала к маме с папой. Но в разгар событий, что она мне рассказала, она была еще здесь.

Кое-где мужики сопротивлялись коллективизации более успешно, чем у нас в Ивантеевке. Особенно отличались Мокрый Луг и Зеленовка, объединившиеся в один колхоз. Сейчас этих деревень уже нет – на Мокром Лугу только осталась небольшая бревенчатая постройка – охотники иногда ночуют и не дают развалиться. А Зеленовка вся заросла.

Колхоз, хоть и был там создан, но, конечно, только потому, что мужики понимали: попробуй его не создать. Самые крепкие и умные из тамошних хозяев были избраны в сельсовет и правление колхоза. Бабушка называла их по именам – до того они были известны и почитаемы во всей округе. Председателя она, кажется, дай Бог памяти, называла Игнатом. Редкое имя сейчас, поэтому я и не забыла. Этот Игнат повел дело так: часть посевов укрывать, часть скота укрывать, всячески прибедняться с урожаем – словом, хотел спасти свои деревни от разорения. Так тогда многие пытались делать, не он один. Надеялись приспособиться и пережить лихую годину. А година-то, она чуть ли не в век обернулась! Однако, у Игната со товарищи все шло лучше других. Комбедовцев у них было мало, а тех, кто оставался, удалось подкупить или запугать.

Так более-менее хорошо шли дела у него с год-полтора. Но тут появились двадцатипятитысячники. Помните таких по школьной программе?

Мы с Мариной закивали головами.

– Приехали они в Ивантеевку. Как-никак самое большое село в округе. Приехали с вооруженной охраной и партактивом из города. Местного председателя сразу сместили и поставили двадцатипятитысячника. Уж на что тот старался, а местные активисты свинью подложили – нажаловались, «вскрыли», так сказать, недостатки. В окрестных колхозах тоже сняли почти всех председателей, да поставили двадцатипятитысячников. Съездили и в Мокрый Луг, к Игнату. Уж как он сумел их увещевать там, как угодить и обмануть – остался он в тот день председателем. Видно, горой за него встали свои мужички.

Уехало районное начальство с этими двадцатипятитысячниками из села, а на следующий день прибегает к ним в Ивантеевку комбедовец из Игнатова колхоза – так мол и так, контрреволюция свила в нашем колхозе свое кулацкое гнездо. На собрании-то он выступить не посмел.

Районные комитетчики решили схитрить – вызвали к себе сюда одних комбедовцев и активистов. Те воспряли духом, устроили здесь заседание актива, и вечером же, все вместе, с револьверами, заявились в Мокрый Луг. Игнат, естественно, ничего не ожидал. Его и нескольких его ближайших соратников арестовали как вредителей и кулаков. Тем же вечером собрали собрание и возмущенным мужикам показали нового председателя из 25-тысячников. Однако ночью часть мужиков решила взбунтоваться. Они освободили Игната с товарищами, и тот, наверное, от отчаяния, – он понимал, что ни ему, ни деревенским пощады не будет, – в ту же ночь перебил всех комитетчиков, а заодно и активистов. Случайно спасся только один двадцатипятитысячник, только что назначенный новым председателем колхоза – Николай Щербаков. Ты, наверное, знаешь его внучку, – Татьяна Федоровна посмотрела на меня, – Милу Щербакову. Кажется, ты с ней учился.

– Да, знаю. Мир тесен! – пожал я плечами, сделав равнодушное лицо. Однако в моей груди противно заныло.

– Она, кстати, часто приезжает в Ивантеевку, – продолжала ничего не подозревавшая Татьяна Федоровна. – У ней тут родня. Между прочим, – она лукаво посмотрела на меня и Марину, – когда мы встречаемся, она всегда спрашивает о тебе, Саша.

– Весьма польщен, – я растянул свои губы в улыбке. В груди заныло еще противнее. Ну сколько можно упоминать это имя?! Марина тоже улыбнулась. Но в глазах ее, обращенных ко мне, промелькнула настороженность.

– Так вот, на чем я остановилась? Николай Щербаков… – начала Татьяна Федоровна свое продолжение, но тут ей помешали – в сенях хлопнула дверь, и вслед за скрипом половиц послышался приятно хрипловатый баритон:

– Хозяева, можно к вам в гости?

Глава III

Я досадливо поморщился. «К нам в гости» в который раз притащился ивантеевский агроном Виктор Степанович Лютиков. Ничего особенно приятного, кроме баритона, у него не было. Но вдовый агроном явно питал сердечную слабость к нашей Татьяне Федоровне. Я весьма подозреваю, что эта его слабость в значительной мере питалась и надеждой, что городские связи Татьяны Федоровны помогут вырваться из деревенской грязи. Сейчас он опять примется из себя корчить интеллектуала-интеллигента, которому, разумеется, не место здесь. Однако Татьяна Федоровна почему-то вполне снисходительно принимала его ухаживания. Увы! Видно, женское сердце в любом возрасте требует подтверждения своей притягательности.

Вежливость требовала остаться на некоторое время за столом, что я и сделал, проклиная этого кретина за прерванный рассказ Т. Ф. и благословляя его за то, что имя Милы Щербаковой перестало терзать мои нервы.

Агроном, местный светильник разума, начал, как всегда, с критики. Впрочем, это было даже интересно послушать – в отличии от обязательного заключения – совместных с Татьяной Федоровной похвал местной природе, которой никогда не уставала восхищаться моя троюродная тетя. Любопытно, что Лютиков никогда не замечал, что эти заключительные похвалы как-то сводят на нет его предыдущую критику. Стоит ли так критиковать такое красивое место? Но агроном не унывал: любое общение с Татьяной Федоровной, по-видимому, он готов был считать каплей, которая точит камень.

Был в его критике и еще один положительный момент – на стол вываливались деревенские новости, которые всегда, безусловно, колоритны.

– И, представляете, все трактора пришли, а стекалинской «Беларуси» нет! – говорил агроном очередную критическую новость, едва не смахивая себе на брюки чашку с кипятком. – А ведь трактор один из самых новых, и Стекалину доверили его не случайно – работник он хороший, и после майского запоя не пил уже почти три месяца. Ну, думаю, неужели опять сорвался? Выезжаю на место, где должен работать Стекалин – Лясовское поле, чуть в стороне от Мокрого Луга – с Мишей Иваньковым, нашим главным механиком, и что мы видим?! Трактор весь перегрелся, работает в холостую, солярка на исходе, а Стекалина и след простыл!!! Ну и сволочь! Извиняюсь за выражение. Наверное, снова запил – не хватило, и ушел в Князевку через Мокрый Лес, туда 5 километров, а в Ивантеевку, обратно – семь. Даже забыл двигатель заглушить – во как приперло! Теперь, наверное, в Князевке у свояка отлеживается. Недели на две в запой с ним на пару. Знает, что ему ничего не будет. И это еще не самый худший работник! Даже на хорошем счету. А просто алкоголиков сколько? Чуть ли не половина! Ну как с такими можно работать?! – он неожиданно запнулся, и глаза его чуть округлились, словно он впервые услышал сам себя и удивился – действительно, «как можно?»

– Нет, с такими людьми невозможно работать! – повторил агроном уже утверждающе. – А мы вот ухитряемся! – он скорчил гримасу. – Работать! Чуть ли не каждый пятый из этих, мягко говоря, работников – судимый. Среди них есть, не спорю, люди, как это говорится, споткнувшиеся и осознавшие, так сказать. Взять, к примеру, Лаптева. Убил по пьянке, раскаялся, работает неплохо, правда, запивает иногда. Но это отдельные случаи. А большинство – попробуй заставь работать. Так они тебе и будут.

– Неужто они все такие? – робко попыталась возразить Татьяна Федоровна.

– А! Почти все! – махнул рукой Лютиков. – Вон, Горелин, «рецидивист», дважды по бытовухе сидел, в глаза так и смеется. «А что, – говорит – начальнички, вы мне сделаете? Я живу тихо-мирно, никого не режу, не бью, порядок не нарушаю. Уволить вы меня все равно права не имеете, так что зарплату, начальнички, все равно платить придется!» И ведь хорошо свои права знает, сволочь! – увлеченный своим красноречием, Лютиков на этот раз забыл извиниться за «выражение». – В городе таких на работу никуда не берут и не прописывают, вот государство и присылает их к нам в деревню – подымать сельское хозяйство! Издевательство это! – чашка с чаем снова едва не очутилась на штанах агронома. – И работу им тут предоставь, и пропиши, и жилье дай! Вот с каждым годом и идут хуже дела. План горит, даже авралы не спасают. Четверть ячменя, считай, уже пропала. А проса – не меньше половины будет. И так – постоянно!

Изредка прерываемый нашими репликами, приятный баритон Виктора Степановича еще минут пятнадцать поносил деревенские порядки в Ивантеевке в частности, и сельское хозяйство страны вообще. Правда, его он критиковал очень кратко и тоже вообще.

– Нет, гробит нас государство, гробит! С такими людьми не только не наработаешь, а совсем все запорешь! – заканчивал он свою очередную пламенную «филиппику». – Совсем ничего в деревне не останется, окромя грязи!

Безысходно-трагический тон его речи показывал, как тяжело ему такому умному, все понимающему, находиться здесь, а глаза с заискивающе-осторожной надеждой были устремлены на Татьяну Федоровну.

– Ну, что-нибудь да останется, Виктор Степанович! – с мягкой улыбкой возразила Т. Ф. – Останется эта природа, холмы, заросшие лесом, эта красота. И наше Спокойное озеро никуда не денется, и воздух тот же чудесный будет.

– Да, природа здесь прекрасная! – Подхватил Виктор Степанович, и я поднялся. Дальше слушать было нечего – предел моего терпения и интереса иссяк, правила вежливости соблюдены, и я спешно ретировался из-за стола, сославшись на желание подышать тем самым свежим воздухом, который сейчас начали и будут еще довольно продолжительное время хвалить два местных кулика.

Впрочем, Татьяна Федоровна совершенно искренне была убеждена, что воздух и вода здесь просто изумительны, что и заставляло ее последние два года, с тех пор как ей в наследство от родни достался этот дом, предпочитать отпуск на малой родине санаторию в более теплых краях. Правда, тут было скучновато, но гостеприимная Т. Ф. всегда умела зазвать к себе пару (но не более – слишком хлопотно) гостей. Она нашла старушку, которая здесь жила и присматривала за домом во все время ее отсутствия, и платила ей ежемесячно 10 рублей.

Я вышел во двор. Солнце уже зашло. Быстро смеркалось. Далекий лес безмолвно темнел в вечернем безветрии на противоположном берегу речки. Изумрудные утром поляны сейчас все больше сливались с темно-коричневой зеленью отдельных деревьев. Хорошо видная с пригорка, где весьма удачно расположился дом Татьяны Федоровны, на закат зеркалила небеса нежно лазоревая, с розовыми пятнами все еще освещенных зашедшим солнцем облаков, раскинутая во все стороны гладь Спокойного озера.

Я с наслаждением потянулся и зевнул. В деревне вместе с заходом солнца на меня накатывала непреодолимая сонливость, и дотянуть до «официального» отбоя можно было только с помощью удивительно быстро свежевшего с этим заходом воздуха. Остатки заката еще розовели над верхушками леса, сумерки быстро сгущались, меняя очертания предметов, но трудно было представить, что через три часа, если выйти по нужде, тебя обкатит будто ледяной волной ласково-прохладный сейчас ветер.

Я улыбнулся, представив, как Т. Ф. и ее деревенский воздыхатель в очередной раз расхваливают красоты местной природы.

– Ах, какой здесь воздух! Ах, какие деревья! Ах, какие виды! – то и дело слышалось от Т. Ф. Бедному агроному ничего не оставалось, как поддакивать предмету своих воздыханий. И всегда, осторожно начав, он увлекался и начинал искренне расписывать местные достопримечательности. Окончание их бесед (правда, ради справедливости, нужно заметить, что я слышал только две) было до того традиционным, что у меня закрадывалось подозрение, а не было ли оно хитрой женской тактикой, позволявшей Т.Ф. избегать чего-либо определенного в отношениях с агрономом и всякий раз выходить сухой из воды?