- -
- 100%
- +
Винниченко просыпался поздно, не ранее одиннадцати часов утра, потом принимал ванну с персиковой пеной, не спеша завтракал, затем ещё час слонялся по квартире в мягком халате и тапках, вполглаза смотрел шоу для домохозяек, поливал цветы, кормил рыбок и только после этого отправлялся на работу, куда прибывал часам к двум дня. В офисе он первым делом усаживался в мягкое кресло, доставал из ящика стола свою любимую трубку и принимался тщательно чистить её специальным ёршиком. Прочистив и продув её как следует, Винниченко вынимал из того же ящика табак и переходил к процедуре набивания, подолгу уминая листья подушечкой большого пальца. Наконец, потратив сорок минут рабочего времени, он подносил к трубке зажжённую спичку, надувал щёки и закуривал, с удовольствием оглядывая доставшиеся ему владения.
Гаврилов согласился уступить другу половину своего кабинета, которую тот постепенно заполнил абсолютно ненужными с точки зрения прагматика вещами. Он приобрёл удобное кожаное кресло руководителя, Дивиди-проигрыватель, телевизор, огромный монитор для компьютера, чтобы удобнее было играть в Fallout, дорогую кофе-машину, которая варила несколько десятков разновидностей кофе, маленькое баскетбольное кольцо на стену и прилагавшийся к нему мяч, боксёрскую грушу на присоске, крепившуюся на стол, хьюмидор для хранения сигар, бар и несколько сортов виски и коньяков. Кроме того, Винниченко заказал себе дорогие визитные карточки, на которых лаконично охарактеризовал свою должность как «директор», посчитав ненужным добавлять слова «по развитию». От подчинённых он с первого же дня потребовал называть себя не иначе как просто хозяин, а друзьям и знакомым дал понять, что ему нравится, когда к нему обращаются не по имени отчеству, а по занимаемой должности – Директор.
Анна Геннадьевна была в шоке, когда вошла к друзьям в кабинет и увидела холодный офисный аскетизм на половине Н. И. и пышное великолепие барокко на половине Винниченко. Последний сидел в новом кресле, с удовольствием курил трубку, пил кофе и почёсывал живот, обтянутый подростковой майкой со смайликом. На столе сверкала внушительная табличка с гравировкой: «Тарас Григорьевич Винниченко. Директор».
– Он никогда не повзрослеет! – сказала вечером Анна Геннадьевна мужу. – Он одевается как подросток, говорит, говорит как подросток и ведёт себя как подросток. Да.
– Со временем всё изменится, – убеждал её Н. И. и сам слабо верил в то, что говорил.
– Его надо уволить, – покачала головой Анна Геннадьевна.
Гаврилов не мог этого допустить и предложил:
– Знаешь, для того чтобы понять, на что человек способен, надо его отпустить.
– Как отпустить?
– Дать возможность действовать самостоятельно.
– Я не могу… не могу рисковать бизнесом, – заявила Анна Геннадьевна.
– Аня, – Н. И. обнял её за плечи, – давай один единственный раз доверим ему какой-нибудь небольшой самостоятельный проект.
– Хорошо-хорошо. Я согласна, но… но только если он всё испортит, я его уволю.
– Договорились.
Н. И. очень хотел, чтобы у друга всё получилось, и был ошеломлён, когда Винниченко блестяще справился с заданием. Гаврилов вместе с Анной Геннадьевной пришли к выводу, что Тарас Григорьевич обладает ценнейшим для бизнесмена талантом легко сходиться с людьми.
Анну Геннадьевну окружающие побаивались из-за жёсткости её характера, к Гаврилову относились настороженно, слишком уж он был правильный, а Винниченко принимали с распростёртыми объятиями, до того жизнерадостно он грешил, предаваясь чревоугодию и распутству. И там, где ни Анна Геннадьевна, ни её супруг не могли добиться заключения контракта, Винниченко легко получал нужные подписи, выпивая с людьми в банях, резвясь с путанами, гоняя на снегоходах, оставляя сотни тысяч рублей в кабаках по всей России.
Очень скоро Анна Геннадьевна поняла, каким незаменимым человеком для «Каменного сада» является Тарас Григорьевич Винниченко. И хоть симпатии к нему у неё не прибавилось, всё же она вынуждена была признать справедливость доводов Н. И. о том, что каждому человеку можно найти достойное применение.
Ближе к вечеру Винниченко позвонил Н. И. и сказал:
– Привет. Я освободился.
– Отлично, – ответил Н. И., – приезжай в офис, Директор.
– Нет, – в голосе Винниченко слышалась озабоченность, – мне надо в церковь.
– Зачем тебе в церковь? Что случилось?
– Приезжай к Спасу-на-Крови. Я всё тебе расскажу.
Н. И. был атеистом и не любил православных церквей; его угнетала их византийская тяжесть. Он стоял у входа, будто бы опасаясь шагнуть к алтарю, и наблюдал за тем, как его друг, заспанный, небритый, со всклокоченными волосами, суетливо бегает от иконы к иконе, кладёт кресты и ставит самые толстые свечи, которые только удалось приобрести в церковной лавке. «Это не вера, а глупое суеверие», – подумал Гаврилов, уже начиная скучать, а потом вдруг улыбнулся, решив, что растрёпанный Винниченко с его объёмистым животом отлично подходит на роль грешника, которого внезапный порыв раскаяния вырвал из эпицентра античной оргии.
Наконец, запыхавшийся Винниченко подошёл к Н. И. и, кивнув в сторону выхода, произнёс:
– Ну, всё, кажется, теперь можно идти.
Когда они вышли на улицу, друг ещё раз обернулся лицом к храму, несколько раз перекрестился, беззвучно шевеля губами, и поклонился до самой земли.
– Ты не представляешь, – с удовольствием вдыхая вечерний воздух, произнёс он, – как я рад, что сегодняшний день подходит к концу! Столько мне всего пришлось пережить!
– Всё опять из-за женщины? – поинтересовался Н. И. больше для того, чтобы заполнить паузу, поскольку сомнений в том, что всё из-за женщины, у него не было никаких.
– О, брат! —многозначительно протянул Винниченко. – Это, знаешь ли, была не женщина! – и, помолчав, он добавил, сохраняя серьёзное выражение на лице: – Это была машина.
– Машина для чего? – не понял Н. И.
– Для разрушения мужиков, – пояснил Винниченко и, схватив приятеля за локоть, спросил, заглядывая тому в глаза: – Знаешь, как она мне представилась?
– Как?
– Я, говорит, Кристина. Кристина, как машина-убийца у Стивена Кинга.
– Жуть! – добродушно иронизировал Н. И. – Видимо, японцы поставили производство женщин-андроидов на поток, и те вышли из-под контроля? – добавил он, вспоминая глупую новость, услышанную утром по радио.
Разговаривая, они незаметно добрались от церкви до автомобиля Гаврилова и сели в него.
– Напрасно смеёшься, – серьёзно заметил друг, ворочаясь в автомобильном кресле. – Из-за неё я в такой переплёт угодил!
Н. И. завёл двигатель, но решил не трогаться с места до тех пор, пока не дослушает истории.
– Да в какой переплёт? Рассказывай уже, наконец.
– Короче говоря, слушай, дружище.
Винниченко в подробностях рассказал о своём приключении с Машиной-Убийцей Кристиной. Внимательно выслушав его, Н. И. заразился от друга мистическим настроением и в тон беседе заметил:
– А со мной, представляешь, тоже сегодня случилось событие!
– Какое? – участливо поинтересовался Винниченко.
– Я призрака видел у себя в коридоре!
– Да ты что! А на кого он был похож? Это важно!
– На лысого мужика из рекламы. Мистер Пропер веселей, в доме чисто в два раза быстрей! – шутливо напел Н. И.
– Нет, правда? – Винниченко демонстрировал искреннее любопытство. – Просто на лысого мужика из рекламы?
– Ага.
– Мистика какая-то, – он сложил руки за голову, – согласись, что мистика и чертовщина?
– События действительно странные, – согласился Н. И.
– И на первый взгляд, как будто несвязанные, – подхватил Винниченко, – но что-то мне подсказывает, что связь здесь присутствует!
– Да Бог с тобой, Директор! Между мистером Пропером и Машиной-Убийцей?
– Ты, кстати, когда крестишься? – внезапно сменил тему Винниченко. – Креститься тебе надо, брат, к Богу прийти. И ещё, – добавил он, – я бы на твоём месте квартиру освятил. Есть у меня один знакомый батюшка…
– Нет, нет, нет и нет, – запротестовал Гаврилов, – к вере, понимаешь, надо прийти путём осознанного духовного роста, а не так, что крест повесил на пузо и будь здоров!
– Причём тут пузо? – в шутку обиделся Винниченко, погладив огромный живот, обтянутый майкой с изображением Че Гевары, которую он привёз из недавнего своего путешествия на Остров Свободы. – Неправильно ты рассуждаешь, Н. И.! Сначала крестись, а потом уж Бог тебя сам направит.
– Тебя направил? – язвительно поинтересовался Н. И. у друга.
Своё отношение к религии он считал делом интимным настолько, что не любил его обсуждать даже с очень близкими людьми. Тем более что легко увлекающийся Винниченко не был для Гаврилова духовным авторитетом. За последние несколько лет Тарас Григорьевич успел побывать убеждённым буддистом, кришнаитом, а однажды даже чуть было не принял иудаизм. Религиозное самоопределение его зависело целиком от компании бизнесменов, в которую он попадал, с кем вёл дела и тесно общался. Стоило какому-нибудь влиятельному человеку обронить фразу вроде: «Знаешь, вчера в церковь сходил, свечку поставил, и жизнь супружеская наладилась», или: «Медитация мне помогает, настраивает на нужную волну; недавно я тендер выиграл исключительно благодаря медитации», – как Винниченко заботливо укладывал услышанное в один из ящичков своей памяти, а после отыскивал в жизни иные указания на то, к какому течению стоит прибиться.
«Ты понимаешь! – обыкновенно делился он затем с Н. И. – Я сегодня сделал то-то, и это немедленно привело к тому-то! А мне про это ещё такой-то говорил! Но я ему тогда не поверил, а сейчас гляди сам! Ну, разве же это случайность?!»
Гаврилов улыбался, у него имелось самостоятельное суждение на указанный счёт.
– Ты понимаешь, дорогой друг, – сказал он и на этот раз, продолжая начатый разговор, – за несколько лет ты сменил пяток религиозных систем, а мой метод остался прежним.
– Вечно ты говоришь о каком-то там методе! – взмахнул руками Винниченко. – А я что-то никак в толк не возьму, в чём же он состоит?!
– Мой метод – прямая противоположность твоему отношению, – пояснил Н. И. – Вот ты поставил свечку и забыл о проблеме. Ты не дал себе труда задуматься о собственной жизни. Почему ты попал в переделку с Машиной-Убийцей? Где корни у этой истории? Что дальше делать, чтобы уж больше не попадаться? Не ответив на эти вопросы, ты и потом будешь раз за разом наступать на одни и те же грабли, ставить свечку, забывать о граблях и идти дальше, чтобы за углом снова получить по лбу. Удары только с каждым разом будут становиться сильнее.
– Так в чём же метод? – не выдержал Винниченко.
– Метод прост. Если в одном месте что-то убыло, значит, в другом прибыло, и наоборот – всё взаимосвязано! – продолжал Н. И. – Это если объяснять примитивно. Существуют определённые законы, определённые механизмы человеческой жизни, но они не универсальны; для каждого свои. Если ты потрудишься наблюдать за собой, за тем, что с тобой происходит, то скоро их заметишь. Наиболее простые из них очевидны, до других нужно докопаться. Надо только наблюдать, думать, анализировать. А это наиболее тяжкий труд, которым обычно никто не желает заниматься.
– А Бог? – спросил Винниченко, думая, что своим вопросом срезал друга, найдя брешь в его рассуждении. Но Н. И. давно уже подумал и на эту тему.
– Бога предлагаю оставить за скобками, – ответил он, – я изучаю механизм, вижу его работу – этого мне достаточно.
– Голая какая-то у тебя выходит механика! – воскликнул Тарас Григорьевич.
– Повторяю, всё гораздо сложнее. Мой метод – это не механика и не математика. Тут нет какой-то теории. Я просто постоянно анализирую свой опыт и ставлю определённые эксперименты.
– Эксперименты над собой? – в притворном ужасе отшатнулся Винниченко.
– Выбор у нас невелик, – отвечал Н. И., – либо ты сам ставишь над собой эксперименты, либо их над тобой ставят. Пройдя через десяток экспериментов, ты вырабатываешь то, что я называю правильное отношение к жизни. Иными словами, ты получаешь ключи к ситуациям, и, когда они с тобою случаются в полевых условиях, ты уже знаешь, как себя надо вести.
– Всё это звучит ужасно, брат, – посетовал Винниченко. – Теперь понятно, почему от тебя пахнет больницей, хоть ты и не врач.
– Это туалетная вода, – с улыбкой заметил Н. И.
– Смени её.
– Мне нравится.
Винниченко сладко потянулся в кресле:
– Ты, конечно, как знаешь. А по мне, уж лучше грешить, а после Богу молиться, – он перекрестился, глядя на храм, – чем вот так маяться. Одного только понять не могу: что заставляет тебя поступать правильно, если Бога ты выносишь за скобки? И что вообще тогда правильно?
– Поступать правильно, – объяснил Н. И., – это значит поступать, не нарушая принципа собственного психологического равновесия. Правильно – то, что соответствует только мне, то, что меня не разрушает. Я, например, человек совестливый, воспитанный в коммунистической морали, которая многое взяла от христианства, – для меня, следовательно, одно правильно; для тебя – другое; для дикаря с берегов Амазонки – третье. Объединяет нас вот что: мы не должны разрушать собственную психологическую целостность, за которой следует распад тела и смерть.
– А если мне для сохранения психологической целостности требуется убивать и насиловать, тогда что? – спросил Винниченко.
– Так не бывает, – уверенно возразил Гаврилов.
– Э, брат, – Тарас Григорьевич шутливо погрозил другу пальцем.
– Ну, а вот ты, – продолжал Н. И., которого уже захватил азарт спора, – оставляешь Бога внутри скобок и тем не менее часто поступаешь неправильно! Так есть ли тогда тебе польза от Бога?
– Помилуй, брат! – опять замахал руками Винниченко. – Что значит «польза от Бога»! Бог не микроволновка!
– Согласен, – признал Гаврилов, – для тебя он вечное оправдание.
– Да, я грешу, – запальчиво произнёс друг, – и помаленьку, и помногу, но Бог меня спасает от самого главного греха – от гордыни! Кто я перед ним? Козявка! Что мои грехи, даже самые страшные? Козявкины грехи. Я понимаю своё место и не горжусь.
– И заодно снимаешь с себя ответственность, – закончил Н. И.
– Да, я безответственный, – согласился Винниченко, – у меня две жены и четверо детей, которых я толком не содержу и не воспитываю. Так что с того? Им есть нечего? Жить негде? Они умирают? Дочери стали проститутками, а сын – наркоманом? Нет. Ведь нет, дорогой брат! Может, я и задуман таким вот безответственным человеком, и поэтому никто не страдает от моей безответственности?
– Конечно, это твоя жизнь, – сказал Н. И., – и ты делаешь с ней то, что захочешь. И всё-таки на твоём месте я бы попытался как-то разрешить ситуацию.
– А чего ж тут ещё разрешать? – удивился Винниченко. – Я всё, что надо, уже сделал: Богу помолился, тебе рассказал! Сейчас вся надежда, – он поднял глаза наверх, – на высшие силы! Само собой как-нибудь образуется.
– Может, подключить кого, – попытался предложить Н. И., имея в виду связи Анны Геннадьевны, – чтобы тебя больше не дёргали?
– Я же говорю тебе, не волнуйся, всё само собой рассосётся. У меня уже сто раз так бывало. Ни к чему суетиться.
– Ну, раз ты сам не считаешь ситуацию серьёзной, – пожал плечами Н. И.
– Она была серьёзной, – Винниченко посмотрел на храм и перекрестился, – а теперь нет.
IV. Машина-Убийца
– Ну, Директор, первый вопрос тебе, – Бумер приложил нос к душистой сигаре, и его ноздри со свистом отполировали гладкую восковую поверхность. – Как кубинки?
– Понимаешь, я жил в Варадеро, а это такая отдельная провинция. Типа специально для туристов…
Собеседники находились в офисе компании «Каменный сад», в том самом кабинете, который Директор делил со своим партнёром Гавриловым. Диалог имел место в понедельник вечером, то есть примерно за сутки до беседы друзей возле Храма-на-Крови.
Несмотря на то что Бумеру и Директору исполнилось почти сорок, общались они совершенно как легкомысленные завсегдатаи интернет-чатов лет четырнадцати-пятнадцати.
Бумер отнял сигару от носа и, держа её вертикально, внимательно оглядел, поворачивая большим и указательным пальцами. Сигара была безупречна. Аккуратно скрученная трудолюбивой мулаткой, она напоминала короткую и толстую ароматическую свечу.
– И?
– Ну и короче, туда обычных кубинцев типа не пускают, кроме персонала. Кордоны, посты. Все дела. Строго всё. Просто пипец. Как будто вообще другая страна! Варадеро отдельно. Куба отдельно.
Бумер поискал глазами гильотину. На низком журнальном столике стояли бутылка рома десятилетней выдержки, две бутылки «Колы», грязная пепельница, пластмассовые стаканы, открытая коробка с сигарами, валялись огромных размеров спички и нож.
– А гильотина где? – спросил Бумер.
– А гильотины нет, извини, брата.
– Чё, не мог гильотину что ли купить приличную?
– Ну, млядь, извини, брат, я и так потратился!
– Чем теперь конец отсекать, позвольте спросить, уважаемый Тарас Григорьевич? – Бумер поцарапал ногтем гладкий скруглённый кончик сигары.
– А вы свой конец-то поберегите. Он вам ещё пригодится когда-нибудь. Девок портить.
– Так ведь я же совсем о другом конце вам толкую. Экой вы не понятливый, ей-богу.
– С другого, значит, конца заходите, батенька?
– Именно. Именно так, – подтвердил Бумер.
– Ну, так я вам вот что скажу: вы возьмите нож да дырочку кончиком и проковыряйте. И курите на здоровье, как сэр Уинстон Черчилль.
– Дудки, – ответил Бумер, – мы уж тогда по-рабочекрестьянски.
Нагнувшись из кресла к столу, он закряхтел и принялся срезать ножом кончик сигары. Тупое лезвие соскакивало и стукалось о стеклянную поверхность. Хрупкий табачный лист лохматился и крошился.
– Со столом аккуратнее. Не казённый всё-таки. Мне за него Н. И. счёт выставит!
– Стараюсь, – пробормотал Бумер. – А ведь ножичек-то у Вас скверный. Совсем тупой, – и, отложив нож, он с облегчением откинулся обратно в кресло, жирно склеивая взлохмаченные края толстым языком.
– Огоньку, – попросил он и, дождавшись, пока услужливо поднесённое пламя с краёв подпалило сигару, втянул в себя воздух сквозь плотно спрессованные табачные листы. Сигара издала треск, загудела, как подбирающийся издали лесной пожар, и выпустила первый зелёный вяжущий дым.
– Благодарю. Ну, так что там с кубинками? – спросил Бумер.
– Так я же и говорю: жил в Варадеро, а там…
– Ты короче скажи: было или не было, – строго оборвал Бумер.
– Не было.
– Ну и хули ты тогда… – Бумер хотел продолжить, но огорчённо махнул рукой. – Считай, зря съездил.
– Так я ж не за блядьми ездил!
– А зачем же, ёб-б-банавро?
– За впечатлениями.
– Да ты ебанулся!
Бумер издал ироничный смешок, выражавший крайнюю степень недоверия, шлёпнул себя по ляжке и, выпустив к потолку целую грозовую тучу, зашёлся в истерическом кашле.
– А кто говорил, – всё ещё кашляя, спросил он, – кто говорил: «Я туда еду, потому что там бляди – доллар ночь»? А?
– Не говорил я такого.
– Не мзди, сцуко.
– Не говорил.
– Вот мздун! – Бумер ткнул в собеседника пальцем, желая пригвоздить к позорному столбу. – Смотри, какой мздун!
– Я ехал за одними впечатлениями. За природой. А бляди меня вовсе и не интересовали.
– Там что, вообще блядей не было?
– Не было. В Варадеро.
– А в других-то местах хоть были?
– В других были. До хуа. Доллар – ночь.
– Так что ж ты, не мог за ними съездить, ёб-б-банавро?
– В этом-то весь и цимус! Там бензин дорогой. Чтоб за ближайшей блядью сгонять, надо таксисту отдать триста долларов! Я подумал, что за триста долларов я тут в Бурге так могу зажечь!
– Да ты ебанулся!
– Ни хуа.
– Засада какая-то: блядь – доллар ночь, а чтоб за ней сгонять, надо отдать триста долларов!
– Засада полная, Бумер.
– Полная, ёб-б-банавро, я так считаю!
– Ты думаешь, я бы не… если б была возможность? Да я бы… Ты вон ром пей лучше. Реальный ром. Кубинский. Аньехо – очень старый.
– Да я не стану, – ответил Бумер. – Я вот лучше лока-локи выпью.
Он потянулся за бутылью. Два года назад Бумера укусил энцефалитный клещ. С тех пор он не употреблял алкоголь. Из соседней комнаты донеслось громкое уханье и крики «ура!»
– Ничего у тебя подчинённые зажигают! – прокомментировал Бумер.
– Ага, – согласился Директор, – я им тоже рому привёз, только другого, дешманского. И сигар. Короче, гуляй, рванина!
– А сигары-то, поди, вообще за углом купил в киоске по 40 рублей за штуку? – съязвил Бумер.
– Обижаешь! – склонил голову набок Директор. – Не «Коиба», конечно, но и не полный отстой, скажу я тебе. У меня в последнее время дела неплохо идут. Могу и подчинённых побаловать.
Рассказывая о делах, он никогда не упоминал Н. И. в качестве партнёра и не говорил «у нас» или «наш бизнес», но всегда «у меня» и «мой». Происходило это не от злого умысла, не от желания присвоить себе чужое, а в силу эгоистической жилки Тараса Григорьевича, который во всём и всегда видел одного только себя.
– Колись давай, к кому присосался, сцобаго? – спросил Бумер.
Директор загадочно улыбнулся.
– Есть одна тема. Я возврат НДС мучу.
– Молоцца, хуле, – не без зависти заметил Бумер, хлебая лока-локу.
– Кстати, лока-локи на Кубе нет вообще, – сказал Директор. – Приколись, нах!
Он стоял посреди офиса в красной майке с культовым изображением Че Гевары на брюхе и пиджаке от Zegna. В зубах Директор держал пыхающую сигару, в руках – стакан рома. Стоя ему удобнее было рассказывать.
– Да? А чё так? – поинтересовался из кресла Бумер.
– Беднейшая страна! Кругом одна нищета. Лока-локу никто себе не может позволить, кроме туристов. Потому что дорого, мля.
– А чё они пьют?
– Газировку. С сиропом.
– Советский Союз, ёб-б-банавро!
– Советский Союз реально! Я первый день приехал: кругом наши тачки гоняют, «москвичи», «жиги», «запорожцы». И жиги, приколись, одна классика! Никаких новых моделей! Думаю, всё back in USSR, нах!
– Ну дак и чё, тебе понравилось или нет, ёб-б-банавро?
– Ты знаешь, с одной стороны, понравилось. Какая-то ностальгия была, а с другой, неприятно, когда все кругом нищие. Зарплата девять долларов в месяц, прикинь! Реально страшно ходить по улицам. Только от своих отбился, сразу начинается. Попрошайничество и разное там: «Руссо, руссо, уон э сига?» Одному чуваку так сигару из банановых листьев впарили. Реально из банановых листьев! Приколись, нах!
– Наебали не по-детски, я считаю, – вставил Бумер.
– Реально наебали. И так на каждом шагу. Все наябывают, все денег выпрашивают, все в рот тебе смотрят. Не успел дожрать – уже кто-нибудь подбегает за объедками. Праздничное блюдо у них, прикинь, рис с чёрными бобами. Мяса вообще не едят, нах. Дорого. Короче, пипец полный!
– Ну, а достопримечательности там есть какие-нибудь?
– Да какие, нах! Все их достопримечательности – места, где был Хемингуэй. Тут жил Хемингуэй, тут ел Хемингуэй, тут срал Хемингуэй, тут Хемингуэй пил свой мохито. И каждый гид, мля, тебя тащит в свой бар, где имеет откат, и активно тебе втирает, что именно здесь и делают тот самый настоящий мохито, а в остальных барах не мохито, а так – говно. И что ты думаешь, мне там мохито реально принесли с червями. Которые на мяте живут! А в другой раз лежу на пляже, спросил мохито, а у чувака мята закончилась. Он, короче, не потерялся, метнулся тут же за наше бунгало, нарвал там мяты и мне несёт. А я за тем бунгало реально недавно ссал! Приколись, мля, сервис!
– Ах-х-хуительно, я считаю, – ответил Бумер между двумя затяжками.
– И несмотря на это, – продолжал Директор, – народ, мля, весёлый, пипец! Поёт, танцует. Один негр с барабаном выйдет на улицу, и тут же вокруг него толпа, и все пляшут. А песни какие поют! Сейчас дам тебе послушать. Я целый диск нарезал.
Он подошёл к дивиди-проигрывателю, вставил диск и нажал кнопку воспроизведения.
Полная кубинка с немного печальными карими глазами запела. Её голос будто бы следовал за прихотливыми извивами сигарного дыма:
– Ко-ман-да-а-анте Че Ге-ва-а-а-а-ра….
Казалось, что она горюет по своему мужу, убитому на гражданской войне.
– Так, слушай, – спросил Бумер, – а чё, ты там русскую тёлку никакую не отодрал?
– Да это вообще нереально. Все русские тёлки, которые со мной приехали, с таким были гонором! Богини, нах! Супермодели! Не подойти.
– Да не мзди! Так и скажи, что не умеешь тёлок снимать, мля!
– Хуль ты пиздишь-то, ёб-б-банавро! Умею я тёлок снимать, и сам не мзди.
– А я говорю, не умеешь ни хуа! Реально не умеешь снимать тёлок. Был на Кубе и вернулся неёбаный. Значит, не умеешь!
– Да я тебе щас наваляю!
– Да я сам щас тебе наваляю. Держите меня трое, я ему наваляю! – Бумер вытянул вперёд сжатые кулаки и сделал вид, что собирается подняться из кресла, но Директор первый подошёл к нему и в шутку приплюснул его нос кулаком со словами: