Мастер Грёз

Великий кукольник Джанмария ди Геццо

Наконец, после стольких скитаний, неожиданных появлений то тут, то там Мастер Грёз объявился в известном своим великим очарованием городе Чарманто, в столице королевства Лив, где о недавнем чудотворчестве Мастера знали пока лишь понаслышке. То был воистину королевский город. Санта-Марция по сравнению с ним – лишь маленький клочок земли, усыпанный хижинами и крестьянскими избушками как небо звёздами, а Чарманто же в свою очередь был колыбелью всевозможных изысков, о которых такие как малыш Карло и остальные деревенские сироты синьорины Вероники могли только грезить во снах.

Мастер Грёз появился в Чарманто впервые в гостях у человека, известного на всё королевство как Великий кукольник Джанмария ди Геццо. Так же как и лавочник-скрипач Никола д’Андреа, он владел своей лавкой, а жил со своей юной дочерью в доме, сопряженном с торговым залом. В конце извилистой улицы Старого города его лавка, прозванная «Кукольной лавкой ди Геццо» была самой видной. За её витринами красовались и самые разные прелестные, любовно наряженные куклы – тряпичные, фарфоровые, глиняные, деревянные в искусных одеяниях из дорогих тканей, бахромы, кружева и бархата, – и театральные марионетки, и щелкунчики, и другие игрушки, вроде множества оловянных солдатиков, сувенирных мышек, кроликов, пони и бравых скакунов, фигурок подвешенных на блестящих ниточках фей, ангелов, гномов, принцев и принцесс, королей и королев, известных героев сказок, божественных нимф, чародеев в колпаках и с волшебными палочками, – даже сама фигурка Мастера Грёз, с золотой маской, в цилиндре и чудном тёмном плаще, имелась за витринами. Впрочем, любой ребенок мог найти себе игрушку или куклу по душе в лавке Джанмарии ди Геццо, и это выделяло её среди всех остальных в Чарманто.

Кроме того, был Джанмария и в некотором роде знаменит своей неизменной страстью к этому мастерству. Он был тем самым кукольником, для которого куклы – вовсе не игрушки, не инструмент для заработка, а искусство, в которое подчас он уходил совершенно самозабвенно, настолько теряясь в кукольном мире, что красавицы из фарфора для него, казалось, становились значимее, чем собственная дочь, живущая вместе с ним. Они жили вдвоем уже много лет: поговаривали, что жена Джанмарии однажды не выдержала его пристрастия к куклам, завещала ему дочь, а сама стала странницей. По крайней мере, этим слухам потворствовал и сам Джанмария, когда в очередной раз выдумывал для своей дочери, пока та ещё была мала и наивно верила в любые рассказы, истории о её матушке, как она в одночасье покинула их, дабы стать странствующим рыцарем и покорить все три королевства своими подвигами. Помимо этого, и другие слухи овеивали дом и лавку кукольника: темный дым, по ночам струящийся из дымохода его лавки, странные звуки, доносящиеся из его мастерской и не совсем похожие на работу мастера игрушек, его усилившиеся за последнее время скрытность и таинственная отрешенность давали право подозревать, что, быть может, всё-таки жена не ушла, не покинула их в прошлом, а он… сотворил из неё куклу? Может, он заколдовал её? Ведь мастером он был слегка сумасшедшим, даже помешанным, как говорили очевидцы, и часто поражал гостей лавки своим стремлением к достижению совершенства и вовлеченностью в детский мир кукол и игрушек.

Он увлекался кукольным мастерством с самого юношества, когда ещё в школьные годы познал интерес к кукольному театру, а затем и сам стал кукловодом. Он присоединился к уличным актерам и, вдохновленный до глубины души, принялся сочинять роли для своих кукольных «подопечных», к которым с самого начала относился слишком благоговейно. Поначалу ему нравилось иметь эту незримую власть над созданными им же самим героям: он воображал себя святым волшебником, творящим судьбы. Затем же, со временем, юношеское тщеславие сменилось благодатным трепетом. Чем старше он становился, тем меньше он ощущал своего покровительства и тем больше он проникался светлой любовью, привязанностью к своим куклам; он воспринимал их как друзей, как настоящих личностей со своими историями. Вскоре он вдохновил этими историями и одну городскую даму, ставшую впоследствии его супругой, и свою маленькую дочку. Теперь он был уже не так молод, чтобы испытывать похожие чувства. В этом году ему стукнуло уже сорок лет, его лавка уже имела большую известность, и всего, чего он хотел, он уже достиг. По крайней мере, так думал не только он, но и его гости. Однако имелась всё же у него какая-то неведомая тайна, словно тень, шагающая подле его облика. Последнее время он стал закрывать лавку на ключ раньше обычного, в течение всего торгового дня он то и дело убегал к себе в чулан, а руки его были вечно чем-то перепачканы. С куклами он всё ещё был на «ты» и увлекал приходящих детей своими выдумками про каждого игрушечного героя, при этом взрослых этим – крайне смущая. Тем не менее, никто не мог отрицать, что несмотря на его некоторое помешательство на кукольном мастерстве, дарованиями он обладал действительно немалыми, иначе немудрено, что сам граф Корнели покупал у него куклы для кукольного театра, а уличные актеры, его бывшие собратья, присматривали у него марионетки для ярмарочного театра кукол, проводимого на чармантских площадях. Правда, за последнее время он стал действительно немного нелюдимым, и хранились за дверцей его лавки свои таинства и секреты, постепенно становившиеся городскими легендами.

В тот зимний вечер, перед появлением нежданного гостя, Джанмария ещё принимал своих обыкновенных посетителей – горожан, присматривающих подарочные игрушки к Новому году. Близилось празднество, и даже тесные улочки Старого города, где находилась лавка, были сплошь заполнены детьми и их родителями, выстраивающихся в очередь в кукольную лавку или проходящих мимо, заглядываясь на увешанные мишурой и ёлочными венками витрины. Ближе к новогодним праздникам лавка ди Геццо встречала необычное раздолье: то и дело скупались в подарок куклы, фигурки и сувениры, Джанмария без конца бегал в мастерскую за новыми игрушками, хлопотливо упаковывал игрушки в подарочные упаковки, обвязывая их лентами и подписывая открытки; он успевал при всем при этом давать растерянным взрослым советы, что можно было бы подарить их детям, и сам общался с пришедшими детьми, среди которых были и те, кто, бродя по лавке, зачарованно оглядывал заполненные игрушками и подсвеченные свечами полки, шкафы, изящно убранные всякими игрушечными безделушками, каруселями и изукрашенными ларцами, и те, кто озорничал, бегая по лавке туда-сюда и гогоча, – им Джанмария успевал только прикрикнуть: «А ну тише, детвора!», а сам продолжал обслуживать гостей, смиряясь со всем этим шумом и гамом, таким привычным в канун праздников. Весь день у прилавка было не протолкнуться, Джанмария не мог сосчитать, сколько за сегодня кукол он уже уложил в подарочные разноцветные коробки, сколько раз ему пришлось бегать в мастерскую, но ближе к позднему вечеру толпа слегка расступилась, дети убежали, и Джанмария в кое-то веки смог выдохнуть и скатать рукава.

«Спасибо, синьор!»

«С наступающим Новым годом!»

«Спасибо, с праздником вас!»

«Успехов в вашем деле, ваши игрушки лучшие в городе!»

Он слышал благодарственные речи уходящих, но уже спешил поскорее закрыть за ними дверь. Когда наступило время укладываться на покой, он спровадил последних гостей, а сам, тяжело вздохнув, уже готовился было проковылять обратно к себе в мастерскую – вниз, в чулан, где его дожидалась уже другая работа, та самая, о которой кроме него и его кукол больше никто не ведал, – но для начала он, конечно, направился наверх, на второй этаж, где томилась в своем мезонине юная дева Дея ди Геццо.

Покои Деи были обставлены на сказочный детский манер, поскольку с того самого дня, как она родилась, в этой спальне ещё стояла её колыбелька. Когда-то Джанмария с любовью обставлял эту комнату, желая очаровать свою новорожденную девочку: над её кроватью он повесил розовый балдахин, укрепив его на обтянутых бархатом столбах и повесив на него толстые золотые кисти, все подушки обтянул цветочными наволочками с рюшами, у изголовья установил фарфоровую лампу с уютным шелковым абажуром, отливающим теплым жемчужным светом, у изножья – сколотил ей замечательный сундук в золочёном орнаменте, и, конечно, он никак не мог не обставить комнату своей дочери всевозможными игрушками и куклами. Под потолком порхали, покачивались на подвесках, маленькие бумажные феи и золотились маленькие звёзды – крапинки из драгоценных камней. По обе стороны от кровати, на тумбочке и комоде, лежали некогда любимые куклы Деи: принцессы и чародейки в многослойных костюмах, а также сидели в углу мягкий кролик-фокусник в бархатной мантии, мышонок в забавном чепчике и несколько фигурок ангелов.

Возле окна, на туалетном столике с зеркалом, уже располагались вещи, принадлежащие повзрослевшей душе Деи. Однажды Джанмария смастерил для неё шкатулку, где она могла бы хранить свои дамские украшения, румяна или пудру, но Дея уложила под крышку шкатулки лишь несколько сухоцветов, а в основном прятала там золотые монеты. Рядом лежала маленькая корзинка с красными наливными яблоками и нежными сиреневыми хризантемами – тоже подарок Джанмарии. Он надеялся, девочкам должны нравятся подобные украшательства, но Дея, казалось, не обращала на это никакого внимания. По мере того, как она взрослела, она постепенно переставала обращать внимание вообще на всё, что её окружало в её покоях. Единственное, что поистине ещё нравилось ей в своей детской комнате – это старинные механические часы-ларец, подаренные когда-то одним важным для неё юношей… этого юношу, впрочем, Джанмария на дух больше не переносил. Не только по причине того, что его подарки любились его дочери больше, чем собственные, но и по многим другим причинам, о которых и сама Дея прекрасно была осведомлена. Но она ничего не могла с этим поделать. Она продолжала жить в своем прелестном мезонине, ничего не меняя, только теперь вся эта спальня являла собою лишь давно ушедшее, невозвратное воспоминание о былых годах, когда Джанмария сам был исполнен детской мечтательности, а его дочь, его милейшая послушная девочка ещё не стала нелюдимой затворницей-подростком, которой всё нежное и детское было отныне совершенно чуждо.

В этом году ей исполнилось шестнадцать лет. Самая чудная пора для испытаний молодости, для друзей и веселья, – думал Джанмария. С самых малых лет Деи он верил, что она станет прекрасной юной дамой, но, увы, чем старше она становилась, тем мрачнее и меланхоличнее становился её облик. Несомненно, она всё ещё была миловидна и вполне аккуратна, однако почти всегда Джанмария видел её с опущенной головой, словно в вечном трауре, и всегда она была одинока. Её длинные темные волосы падали ей на глаза, и она пряталась за ними, как за кулисами. Она почти никогда не наряжалась, она вообще редко меняла свои наряды, не укладывала причесок, как было принято среди юных дам, не носила украшений, разве что на праздник могла надеть серебряное колечко и ободок. Обычно облачалась в мешковатые чёрные или коричневые платья, без корсета, вместо туфель носила старые мальчишеские сапоги, натягивая их прямо поверх чулок. Взгляд её всегда был томный, скучающий, просящий всё и одновременно отталкивающий, говорящий: «Не трогайте меня, будьте добры». Говорила Дея тихо, вяло, почти шептала, и постоянно вздыхала. Она почти не улыбалась и двигалась степенно, как будто собственная ноша была для неё слишком тяжела. Взгляд поникших серых глаз оглядывал мир снизу-вверх, уныло и со смертной скукой. И это досадовало Джанмарию. Он негодовал, что его дочь, его маленькая шалунья Дея, которая всё детство бегала по лестнице звонко смеясь, обожала его куклы и без конца сочиняла развеселые песенки, с возрастом превратилась в вечно утомленную, печальную девушку, не знающую смеха, не имеющую друзей и подруг, а что ещё хуже – косо смотрящую на работу отца с куклами. Джанмарии казалось, что теперь Дея не только не понимала отцовского увлечения, но и относилась к нему с неприязнью. Прежде любившиеся ей куклы стали ей по-настоящему претить, и это больше всего оскорбляло Джанмарию, который без кукол просто не мог представить свою жизнь.

Когда он наведался к ней перед сном, он застал её в её привычном положении. Она сидела, как и обычно, скрючившись у окна, с книгой в руках. Вся спальня её, околдованная золотисто-розовыми девичьими цветами и сказочными игрушками, куклами и сувенирами, была залита полумраком от тускло горящей в углу лампы, а сама Дея, заволоченная тоской и облаченная в черное платье, выглядела как безликая тень у окна. Под глазами её залегли темные круги, а худые пальцы с трудом перелистывали страницы книги. Когда она увидела отца в дверях, она бросила на него тоскливый взгляд исподлобья, а затем снова вернулась к книге. Джанмария, в своей обычной манере, попытался завязать с ней разговор.

– Как ты, радость моя? Ещё не спишь? – Он спросил с улыбкой и подошёл к ней чуть ближе.

– Не спится, – ответила Дея понурым голосом. – Как и всегда.

– Ох, – вздохнул Джанмария, – ну отчего такая тоска? Погляди за окно: снег идёт, какая красота, скоро ведь праздник! Ты же всегда так любила Новый год, так его ждала, а теперь что?

– Больше не люблю. Больше не жду.

Джанмария хоть и привык к тоскливости дочери, всё равно не мог смириться с тем, что в этом мрачном настроении она проводила каждый день, и как ни приди, она всё погружена в саму себя, в свой тщательно оберегаемый ею же самой мир, запертый ото всех на множество замков, как древний сундук сокровищ. Джанмария и сам старался оберегать его: даже не только оберегать, но и наполнять драгоценностями. Однако, сколь бы даров он ни преподносил, принимали их не всегда, а ключа от этого плотно закрытого сундука он так и не возымел. Он продолжал подносить к сундуку дарственные сокровища и уже не ждал, что крышка хоть когда-нибудь отворится перед ним. Последнее время это уже не печалило его: его это начинало задевать и глубоко досадовать, отчего он хмурился и приходил в праведное, как ему казалось, негодование.

– Вот так весть! – взмахнул он руками. – Уж слишком быстро ты повзрослела, думается мне. Или избаловалась. Такой светлый праздник она, видите ли, больше не любит. Где же ты весь свой дух растеряла? Уж неужели я тебе недостаточно подарков приношу, недостаточно хлопочу целыми днями, чтобы тебе, синьорина, угодить? Ответь мне, почему же ты хандришь?

Дея отвернулась от отца и взглянула в окно, обняв свои колени и спрятавшись за тёмными прядями распущенных, почти не причесанных длинных волос. Голос её прозвучал тихо, с утомленным придыханием:

– Этот праздник будет без него… а я скучаю.

Ничто не могло заставить Джанмарию вознегодовать больше, чем это. Слышать подобное из уст дочери было невыносимо, и немудрено что Джанмария позволил себе выругаться:

– Вот чертовка! Я же просил не вспоминать о нём. Ты всё ещё хранишь его подарки? Тц!

В ответ на бурное негодование отца Дея лишь закатила глаза.

– Началось, – протянула она. Джанмария тем временем не унимался:

– Что началось? Ты ведь знаешь, я на него в обиде, и я просил тебя больше не дурманить себе голову воспоминаниями об этом обалдуе! Этот человек больше не друг семьи, да и давно пора забыть его, как и его подарки эти глупые; только загромождают твою чудную комнату.

– Он не хотел тебя обидеть, отец, – ответила Дея, наконец переведя свой взгляд на Джанмарию. В её глазах он видел скромную мольбу. – Вспомни только, сколько он помогал тебе. Сколько раз он встречал гостей, развлекал детишек в лавке, помогал тебе в мастерской. Более того, он терпел твои приступы вдохновения… а такое не каждому под силу.

– Брось, – отмахнулся Джанмария. – Он ничем толком и не помогал, лишь под ногами путался да вечно молол языком. Плевать, что с ним стало и где он сейчас. Скатертью ему дорога, раз он думает, что знает всё лучше всех! А ты больше о нём не зарекайся. Не нравится мне, когда ты начинаешь тосковать, особенно по нему!

Скромная мольба во взгляде сменилась разочарованием.

– О маме нельзя говорить, о нём нельзя… – прошептала разочарованно она. – О чём с тобой можно, отец? О куклах? – При слове «куклы» тон её нарочито исказился, став пренебрежительным. Уж больше всего она терпеть не могла отцовских кукол. И это в очередной раз задело Джанмарию.

– Это дело всей моей жизни, Дея, не говори об этом так! Сколько можно мне слушать твои пререкания, ты, неблагодарная!

– Я, пожалуй, вообще никак не буду говорить.

Право, тогда она замолкла, уткнувшись в книгу. Джанмария почувствовал бессилие. Чаще всего он чувствовал, что истощен на уговоры. И также он, несомненно, чувствовал стыд за свои слова, однако же никак не мог за собой уследить. И он, и дочь молчали, находясь в нескольких касаниях друг от друга, но словно так далеко, за тысячи вёрст. Молчать Дея могла бесконечно, она лучше всего умела молчать и быть одной, Джанмария как никто иной знал об этом, поэтому не стал больше допытывать её разговорами и, смирившись, всё же покинул спальню дочери, оставив её наедине с книгой, наедине со своей бесконечной тоской.

В расстроенных чувствах Джанмария спустился вниз и прошёл по лестнице в подземный чулан, где пряталась его мастерская. Что же в ней хранилось? Право, там взору предлагалось ещё большее разнообразие разных творений ди Геццо. Большую часть мастерской занимали шкафы, все сверх меры заполненные куклами, игрушками и фигурками: волшебными героями сказок, песочниками, чудодеями, святыми Лоренцо и Вико, принцами и принцессами, королевами и королями, ангелами и духами, воплощенными в виде безликих кукол в тканевых плащиках с капюшонами; гномами, феями, дриадами, троллями, кукольными воплощениями сказочных злыдней: волосатых чудовищ, горбунов, волков и лисов, ходящих на задних лапах словно люди; а также великанами и джинами, домовыми в соломенных шляпках. Имели место быть и тряпичные фигурки для кукольного театра: знакомые всем в королевстве Лив комедийные герои – арлекины в пестрых нарядах, сшитых из золотых и красных заплаток, в колпаках с ослиными ушами и в узких чулках, герои-«негодяи» в черных масках и полосатых платьях, скоморохи и прочие шуты, гуляки, слуги, доктора, графы и графини – словом, весь кукольный театр поместился в одну крохотную мастерскую Джанмарии. Остальное пространство творческого подземелья кукольника было занято подручными материалами. Помимо досок, бревен, глины, стекла и фарфора, Джанмария хранил у себя разные многоцветные ткани, набивки из пуха или перьев, блестящие нитки, иголки, акварельные краски, бисер и самоцветы, сверкающие в полумраке подземелья, отражая огни зажженных свечей. На подмостках примостились игрушечные «сцены» со своими «кулисами», сотворенными из разных тканей. Джанмария разукрасил их красками, оснастил цветами и блеском, лоснящимися лентами и бантами. Для создания фарфоровых или бисквитных кукол мастер хранил материалы в глубоком, заполненном до краёв сундуке. Для обычных деревянных, глиняных или тряпичных все материалы беспорядочно лежали тут и там по всему подземелью, как разбросанные драгоценности клада. Вот такой она была: мастерская великого кукольника: расписная, беспорядочная, переливающаяся самоцветными огоньками и зачарованная таинствами.

В основном Джанмария мастерил в ночное время, обязательно удостоверившись, что входная дверь заперта, а ставни окон надежно затворены. Перед тем, как затворить их и приступить к тайным делам, мастер выглянул на улицу и быстро обвёл её глазами в поиске любопытствующих проходимцев. Хотя ночь уже накрыла Чарманто звёздным иссиня-чёрным куполом, во дворе ещё шатались всякие ночные гуляки, хмельные мужички и юноши, идущие из таверн с бутылями крепкого душистого эля и горланящие народные песни. Стражники в доспехах грозили им своими клинками, гнали с площадей: «А ну кыш, пьянь!» – кричали они будто бы дворовым кошкам. Но дом Джаннетто как раз находился в том узком дворике, где не протиснуться карете, ни пройти королевским стражникам. Там слишком тесно и темно, лишь тускло горели масляные лампы в окнах напротив друг друга. Постепенно затворялись и соседские ставни, а на чердаках тем временем уютно копошились вороны. Становилось всё тише и тише, шёл спокойный ночной снегопад, серебрящий черепичные крыши. Вот соседка из дома напротив задула в окне подсвечник, другая соседка заперла дверь на ключ. И вот весь двор погрузился в объятия ночного сна.

Удостоверившись, что все гуляки ушли с улицы, Джаннетто закрыл все окна, зажёг масло в лампе, поставил её на подставку в мастерской и обратился к труду – работой над своей давней идеей. Вот уже сколько лет Джанмария вынашивал эту весьма сложную задумку, на воплощение которой тратил все свои силы, что часто и являлось причиной его периодически возникающей неприветливости. И вот снова он в своей мастерской, склоняется над рабочим столом, застеленном чертежами неведомых черновых творений. На сей раз инструментами его были шестеренки и разные механизмы.

Как только Джанмария опустил маленький рычажок, все механические детали задвигались, заскрежетали, захлопали в гулком разрозненном хоре, пока из прикрепленной к ним трубе струился тёмный дым, уползающий через дымоход на крышу. На мгновенье Джанмарии показалось, что механизм заработал так, как ему и хотелось. Но едва он успел обрадоваться и предвкусить долгожданный успех, последняя шестеренка дала сбой, весь чудаковатый, несуразный механизм щёлкнул и остановился. Запустить его заново не удалось. Джанмария тяжело вздохнул, полный уже надоевшего ему разочарования. Снова неудача. Он уже опустил было руки и готов смириться, крикнув в сердцах: «Пропади оно всё пропадом! К чёрту это всё! Ничего не выходит!», как вдруг услышал странный шорох. Ему показалось, или кто-то спустился к нему в чулан? Немедля он подумал на Дею и, не оборачиваясь к ней, сказал:

– Дея, ты почему не спишь? Время позднее. Возвращайся к себе в постель.

Ответила ему далеко не Дея.

– А по-моему, время как раз самое подходящее для созидания. Вы так не считаете? – произнёс чей-то бархатный, завлекающий мужской голос.

Джанмария мигом повернулся. «Ох, что это я, – рассеянно подумал кукольник, – забыл запереть дверь?» Но нет, он точно её запирал, посему кроме Деи никто бы не смог пройти к нему в чулан. Однако действительно, то была не она. Откуда ни возьмись перед Джанмарией возник силуэт незнакомого мужчины. Лицо его скрывала золотая карнавальная маска, одеяния так и излучали элегантность, благородство и при этом – причудливость, потому что напоминали вполне типичные одеяния фокусника. Джанмария как никто иной был знаком с таким кроем. Но оценить его качество он не смог: так перепугался, что даже побледнел.

– К-кто вы? – заикнувшись, спросил он. – Мне показалось, я запер дверь на ключ… К-как бы то ни было, лавка закрыта, прошу меня извинить.

– Замечательно, – сказал мужчина в маске. – Тогда нас никто не потревожит.

Джанмария растерялся от неожиданности, однако гость поспешил поклониться и в надлежащей манере извиниться перед хозяином:

– Простите, что напугал. Добрый вечер, – промолвил он учтиво. – Извините мне моё вторжение, но я пришёл к вам без каких-либо злых намерений. Считайте, я всего лишь любопытствующее лицо.

– Так отчего вы, позвольте спросить… – продолжал нерешительно Джанмария, – отчего вы решили, что у вас есть право любопытствовать, забираясь к простому люду в дом? Я… я ведь мог позвать бы стражников. Вы в маске… вы можете быть вором.

– Прошу, поверьте: я никогда не посягну на ваши творения. Я, признаться честно, ваш большой поклонник, синьор ди Геццо, и хотел бы увидеть, каков вы, когда работаете над своими шедеврами.

Лестная речь мужчины слегка усмирила испуг кукольника: он понял, что по крайней мере его не хотят обворовать. Тем не менее уверенным в добропорядочности незнакомого гостя он ещё не был, поэтому спросил:

– И всё же я хотел бы знать, кто вы такой?

– Позвольте представиться: я Мастер Грёз, – почтительнейше, с галантностью слуги поклонился он.

Джанмария округлил глаза. Можно было подумать, что он недоуменно удивился, но спустя один лишь миг недоумение его затмилось выражением благоговейного трепета, которое обычно испытывали люди, когда неожиданно получали то, к чему в глубине души устремляли свои упования. К лицу Джанмарии прилила краска. До этого бледный и растерянный, теперь он был воодушевлен – так воодушевлен, что даже покраснел. В конце концов не часто к нему наведывались подобные гости. Хотя он уже верил Мастеру, он всё же хотел знать наверняка:

– Неужто Вы тот самый чудодей, о котором молва по всему королевству ходит? – осведомился он.