Дети Зари. Книга пятая. Запасные
- -
- 100%
- +
– Ох, брат, доиграешься! – друид шутливо погрозил пальцем. – Даже до Совета дошли слухи о том, как ты хитростью вызнал у северных карликов способ приготовления этой «живой воды»…
– Клевета завистников!
– …однако я бы не отказался от фляжечки сего снадобья – в дороге ведь всякое может случится… Так я заберу одежонку? И объявлю твою школу лучшей в германских землях.
– Забирай, – согласился наконец Олгирд. И, глядя, как брат снова сворачивает узелок, неожиданно добавил: – Только это не самое удивительное из имущества Берда.
– Вот как? – друид резко вскинул голову. – Есть еще что-то? Покажи!
– Рад бы, да не могу, – старик-наставник нарочно тянул время, дразня важного гостя. – Это оберег. Мальчик носит его на шее под рубахой, не снимая ни при каких обстоятельствах. Я заметил, когда ребята в речке купались…
– Даже тебе, главе школы, не дал поближе рассмотреть? – удивился друид.
– А я и просить не стал. Сам поймешь почему, когда увидишь оберег. Кстати, двое глупых мальчишек, наших главных забияк, как-то ночью попытались умыкнуть у новенького невиданную штучку…
– И что?
– Ничего. По рассказам очевидцев, оба вдруг обмякли и осели на пол – а потом два дня не могли говорить, только рты разевали, словно рыбы. Примечательно, что сам Берд даже не проснулся…
***
В путь отправились немедля. Коротко, даже весело попрощавшись со школьными приятелями, Берд безо всякой опаски забрался в добротную карету, в которой путешествовал друид. Кучер Мардуд, он же личный слуга Олвида, сам из серых, то есть низших друидов, запрыгнул на козлы, и запряженный двумя гнедыми экипаж покатил по узкой, но сухой, вполне приличной в летнюю пору колее, мягко стуча колесами.
– Нравится? – спросил Олвид, видя, с каким любопытством осматривается юный попутчик.
В карете действительно имелось все необходимое для долгого путешествия: мягкие, обитые кожей сидения, ларь со съестными припасами, сундучок с личным вещами друида (у мальчика, понятное дело, никакой поклажи не было), на окошках плотные шторки от солнца и пыли, масляный светильник и даже печурка-жаровня на случай холодов.
– Полный комфорт! – одобрил мальчишка. – Не сравнить с раздолбанными повозками трубадуров… Хотя с ними было весело: что ни день – новое селение, и представление каждый вечер!
Олвид отметил очередное странное словечко в речи найденыша, но отвлекаться от темы не стал:
– Ты долго с ними путешествовал?
– Месяц, если не больше – я дни не считал.
– И где успели побывать?
– Сначала долго ехали вдоль левого берега Дунава, затем три дня провели в Вуковаре – там был большой праздник. Потом свернули к Хаммаборгу, а оттуда уже и до обители мудрейшего Олгирда было недалеко, – подробно доложил мальчишка.
– Почему трубадуры отвезли тебя именно к Олгирду? – продолжал допытываться друид.
– Так ведь Ильмар, который у них за старшего, сам когда-то учился у Олгирда. Правда, недолго, всего год: освоил счет, грамоту и решил, что хватит с него наук, да здравствует искусство! Ну, так он сам рассказывал. А мне, наоборот, стало любопытно, чему же здесь в школах учат…
– Здесь? – насторожился друид. – А ты сам откуда родом будешь?
– Не помню, – снова пожал плечами Берд. – В общем, я стал проситься в школу, и ребята меня отвезли, хоть и без особой охоты: к тому времени у Ильмара созрели на меня планы…
– И какие же?
– Он хотел обучить меня искусству трубадура! – не без гордости сообщил мальчишка. – У меня ведь и голос есть, и слух, я лютню освоил всего за неделю, потом еще флейту. Слова песен с ходу запоминаю – все говорят, память у меня суперская…
– Какая?
– Ну, намного выше среднего. Вот только что было со мной до взрыва, не помню…
– А сам взрыв помнишь? – резко подался вперед Олвид.
Мальчик немного подумал, прежде чем ответить:
– Нет… почти. Только где-то внутри осталось смутное ощущение полета… или падения. Очнулся на краю большого поля за городом, кругом кавардак: люди, шатры, телеги, кони – все вперемежку. Я плохо соображал, голова звенела. Встал и пошел…
– Куда?
– Вперед.
– А потом?
– Потом, видать, снова упал. И меня подобрал Ильмар…
Таким образом они вернулись к тому, с чего начали. Друид умолк, погрузившись в раздумья, а потом и вовсе, казалось, уснул, по крайней мере, глаза его были закрыты. Мальчик же подсел ближе к окошку, раздвинул шторку и стал смотреть на дорогу.
Покинув лесистую долину без всяких происшествий – видимо, Мардуд действительно глубоко загнал проказника лешего – карета теперь катила мимо возделанных полей и покатых зеленых холмов, на склонах которых паслись тучные стада. Это был плодородный край, населенный трудолюбивыми людьми: кельтами, германцами, славянами – здесь, на восточной границе Соединенного Королевства, народы давно перемешались. Не останавливаясь, путники миновали несколько деревень с аккуратными белыми избами, крытыми соломой; изредка попадались и приземистые кирпичные дома с черепичными крышами. Только когда колеса повозки гулко застучали по деревянному мосту через речку с живописными берегами, друид открыл наконец глаза.
– Почему ты не спрашиваешь, куда мы едем? – спросил он юного спутника, словно их беседа и не прерывалась.
– Подумал, ты сам скажешь, мудрейший, если сочтешь нужным. А если не сочтешь, что ж, увижу по прибытии, – ответил мальчик, привычно пожав плечами.
– Разумно, – согласился Олвид. – Я действительно собирался рассказать тебе по дороге. Так вот, я везу тебя в другую школу…
– Опять в школу? – огорчился Берд, однако тотчас спохватился: – Прости великодушно, мудрейший, обещаю больше не перебивать тебя!
Друид снисходительно кивнул: мальчишка ему все больше нравился.
– Это необычная школа, можно сказать, единственная в своем роде. И учатся там необычные дети, особенные… – Олвид внимательно смотрел на спутника: тот хотел было что-то сказать, однако сдержался – обещал ведь молчать. – Да, отрок, ты тоже особенный и тебе действительно нечего делать среди обычных детей. Я уверен, тебе понравится в новой школе… Ты знаешь, кто я? – вдруг спросил он без всякого перехода.
Мальчишка, однако, не растерялся:
– Великий друид.
– А кто такие друиды?
Берд и в этот раз ответил с неизменной готовностью и обстоятельностью:
– Это замкнутое сословие кельтских жрецов. Они также являются хранителями древних преданий, обладают глубинными познаниями природы, в том числе природы человека, поэтому способны исцелять не только тело, но и душу, а также поддерживать порядок в обществе…
– Хм, а брат Олгирд действительно неплохой учитель! – губы друида изогнулись в довольной ухмылке. – В сущности, все верно. Можно только добавить, что со временем мы взяли на себя еще и обязанности воспитателей подрастающего поколения, дабы подготовить достойных преемников. Мы собираем самых одаренных детей и обучаем их всему, что необходимо знать, чтобы грамотно править обществом, обеспечивая его процветание… А для этого нужно немало! Вскоре ты сам убедишься, что наши ученики времени даром не теряют. Толпой гонять мяч по двору им точно некогда… Что скажешь? Не передумал еще ехать со мной?
– Нет, конечно. На самом деле я не такой уж фанат футбола – просто делать было нечего, вот и научил ребят…
– Фанат – это что? – полюбопытствовал друид. – Знаток?
– Скорее, одержимый, – слегка смутился мальчишка. – Так называют тех, кто без ума от чего-нибудь или кого-нибудь.
– Где называют?
– Не помню…
И снова долгое молчание. Олвид размышлял, каким образом спросить о том, что его интересовало больше всего, а Берд не имел привычки болтать, когда его не спрашивали.
Солнце клонилось к западу, косые лучи били прямо в окошко кареты, и так нагретой за день. Стало тепло, даже душно. Мальчик расстегнул ворот короткой летней курточки, затем и вовсе скинул ее.
– Потерпи немного, скоро доберёмся до постоялого двора, там перекусим и разомнём ноги… – начал Олвид и вдруг, без перехода, спросил: – А что это у тебя на шее? Оберег? Или просто украшение?
Мальчишка схватился за кожаный шнурок, выглядывающий из расстегнутого ворота.
– Это мой талисман… Ну да, в каком-то смысле оберег.
– Можно взглянуть? – самым обыденным тоном попросил друид. – Я не прошу снять, просто покажи.
Берд повиновался, вытащил из-под рубашки длинный шнурок, на котором болтался плоский кругляш величиной со сливу. Кругляш был совсем тонкий и блестел, словно металлический, однако, насколько было известно друиду, на земле не существовало ярко-синих металлов, да еще с радужным отливом. Он пригляделся: оказалось, странный предмет был не совсем круглый, по форме скорее напоминал рыбью чешуйку, только очень большую и твердую.
И тут Олвид понял, отчего его брат пришел в такое замешательство, увидев оберег найденыша.
– Ты сам-то знаешь, что это, отрок? – с трудом выдавил друид.
– Чешуя дракона.
– Откуда она у тебя?
– Не помню, – ответил Берд, как обычно, но неожиданно добавил: – Подарок, надо полагать.
– Почему подарок?
– Вряд ли возможно предположить, что я сам сковырнул чешуйку со шкуры живого дракона!
– Почему именно живого? – быстро спросил Олвид.
– Чешуя дракона сохраняет радужный блеск, пока жив ее хозяин… ну то есть прежний обладатель, – мальчик слегка смешался.
– Тебе так хорошо известна природа драконов? – густые брови друида взлетели вверх. – Откуда?
Ответ прозвучал вполне предсказуемо:
– Не помню…
Однако в этот раз Олвид не оставил мальчишку в покое, продолжал с удвоенным нажимом:
– Но ты ведь хочешь вспомнить? Хочешь понять, кто ты и откуда?
– Конечно, хочу, – кивнул Берд.
– И наверняка надеешься встретить людей, которые опознают тебя?
– Ну да.
– Тогда могу тебя обрадовать: я знаю, кто ты! – старик в упор смотрел на юного спутника.
Тот сначала замер, только большие карие глаза еще больше расширились в радостном изумлении.
– И кто же я? – наконец спросил он.
– Тебя зовут Тодар, – медленно проговорил Олвид.
Мальчик вздрогнул, снова застыл на миг и вдруг широко улыбнулся:
– Тодар… Точно – Тодар!
«А ведь ты, оказывается, легко поддаешься внушению, – подумал Олвид, глядя на просветлевшее лицо подопечного. – Что ж, это даже лучше, чем можно было ожидать!»
«Внушению? – про себя удивился Берд, вернее, Тодар, сохраняя на лице радостную улыбку. – Ничего подобного, мудрейший. Просто это действительно мое имя!» И быстро отвернулся: незачем показывать старику, что шустрый найденыш еще и мысли читать умеет.
Глава 2. Необычная девочка
Мать Геновефа шла по длинному каменному коридору, и гулкие своды многократно усиливали мерный стук ее посоха. Блеклый утренний свет лился сквозь высокие окна, открывая взору великолепные мозаики на стенах и сложный узор из трехцветной плитки на полу. Настоятельница, однако, не смотрела ни под ноги, ни по сторонам. Зачем? Она до сих пор помнила каждую пядь этих стен и полов, и количество шагов от колонны до колонны, от окна до окна. Сотни, тысячи бесконечных часов провела она на коленях, драя эти холодные плиты и начищая до блеска колючие кусочки стеклянных картин… Стоило только вспомнить об этом, и у нее вдруг заныли ноги, больно защипало в пальцах затекших рук. Наверняка то же самое теперь чувствовали десятки маленьких девочек, наводивших красоту в парадной галерее к приезду столь важной особы, как глава ордена сестер-воспитательниц. Вряд ли в почтенном учреждении, славящемся верностью старым добрым традициям, хоть что-то изменилось за последние шестьдесят лет.
Десять лет из этих шестидесяти она провела здесь, в приюте милосердных сестер. Десять лет и десять зим… Зимы больше запомнились: студеные постели, лед в рукомойниках, промозглые классы, где перья выпадают из закоченевших пальцев, вечно холодные ноги, бледные лица подруг – таких же никому не нужных девочек, как и она. Сестры-воспитательницы мерзли не меньше, и носы у них были красные, а губы синие. А все потому, что каменные помещения невозможно было как следует протопить: огромные очаги, в которых когда-то целиком жарились на вертелах туши кабанов, были бесполезны для обогрева спален и учебных комнат, а звериные шкуры, раньше утеплявшие полы и стены, давно побила моль… Если кто и был виноват в страданиях и без того несчастных сирот, так это король, прадед нынешнего наследника престола, подаривший обездоленным детям свой старый охотничий замок в лесах Радосбоны, чтобы все знали: Тодарик Первый не зря носит прозвище Щедрый! С тех пор они все Тодарики: Первый, Второй, Третий, Четвертый… Последнего, правда, народ еще не видел: за малолетнего королевича правила его мать, а точнее, Совет мудрейших…
Да какой с них спрос, с Тодариков, славных властителей Соединенного Королевства! Откуда их величествам знать, что такое нищета, одиночество, безысходность – и холод, вечный холод…
С тех пор, как ее забрали из приюта, она жила в куда более теплых краях, а став матерью-настоятельницей, и вовсе поселилась в Никее, на берегу Лазурного моря. Управление сети приютов находилось в главной обители сестер-воспитательниц, которая так и называлась – Лазурная. Высокая должность обязывала время от времени наведываться даже в самые далекие обители. Мать Геновефа исправно выполняла свои обязанности, но в «родной» приют приезжала исключительно летом.
Ныне, увы, припоздала: осень уже вступала в свои права. После целого ряда землетрясений, разрушивших несколько городов и десятки мелких селений на юге страны, забот у сестер прибавилось. Немало детей действительно остались сиротами, но были и такие, которых сами родители сдавали в приют – временно, пока строятся новые жилища. Мать Геновефа уже думала в этом году оставить Радасбону без личного внимания, просто послать одну из помощниц проверить, как там дела. Но тут случилось это несчастье – взрыв газа на ярмарке в Сингидуне. С десяток раненых детей отвезли именно в радасбонскую обитель: до бывшего королевского охотничьего замка был всего день пути по реке, к тому же сестры-воспитательницы слыли умелыми сиделками. Вот и пришлось самой заглянуть сюда по пути домой…
– Матушка, какое счастье, что ты приехала! – подобрав полы просторного одеяния из немаркого серого сукна, навстречу спешила сестра Кунигунда, заведующая приютом. Она была лет на двадцать младше матери-настоятельницы, однако из-за полноты страдала одышкой. – Я ведь писала тебе в Лазурную обитель, да ты, видимо, мое письмо не получила – который месяц в дороге, благодетельница ты наша!
– В письме было что-то срочное? – не замедляя шага, осведомилась мать Геновефа. – Тогда мне должны были его переслать.
– По мне так срочное, но твои заместительницы могли этого и не понять, – пропыхтела сестра Кунигунда, с трудом поспевая за настоятельницей. – Подумаешь, дитя умирает! Таких случаев, небось, в стране и не счесть, лекари не всесильны, а богам виднее…
– Кто умирает? – мать Геновефа приостановилась.
– Так уже никто… – промямлила заведующая. – Считанные часы оставались, девочка уж не дышала почти – и вдруг резко пошла на поправку! Иначе как чудом не назовешь! Стало быть, у Триединой Госпожи на сиротинушку нашу свои виды имеются. Ведь не зря же такая краса на землю пришла…
– Что, и вправду настолько хороша собой? – деловито поинтересовалась настоятельница, сворачивая в узкий коридор, ведущий, как она прекрасно помнила, в больничное крыло.
– Сейчас сама увидишь, матушка, – сестра Кунигунда с явным облегчением остановилась у первой же двери. – Сюда изволь…
В крохотной палате с холодным каменным полом и голыми белеными стенами стояли четыре узкие койки, застеленные одеялами из некрашеной козьей шерсти. Три были пустые, а на дальней, стоявшей под окном, лежала девочка лет двенадцати. И да, она была невероятно красива! Даже длительная болезнь не смогла уничтожить столь щедрый дар природы. Насколько можно было судить по контурам тела под одеялом, девочка была стройна и высока. Тугие локоны очень светлых волос разметались по подушке, обрамляя нежный овал лица с безупречными чертами. Густые длинные ресницы бросали тень на довольно высокие скулы. Но вот больная, видимо, разбуженная вошедшими, открыла глаза, и мать Геновефа с трудом сдержала возглас удивления: она в жизни не видела такой чистой, такой глубокой, такой завораживающей синевы!
Пухлые губы раздвинулись в улыбке, обнажив жемчужные зубки.
– Приветствую тебя, матушка… – больная попыталась приподняться в постели.
– Лежи, дитя, лежи! – остановила ее настоятельница и, приблизившись, присела на краешек узкой койки. – Как тебя зовут?
– Не помню… – девочка растерянно заморгала, прекрасные глаза мгновенно наполнились слезами.
– Ох, прости, не успела предупредить тебя, матушка, – неуклюже подскочила сестра Кунигунда. – Бедняжку вытащили из-под обломков обрушившегося здания – все тело было в синяках. К тому же, видать, получила удар по голове. Она ничего не помнит: ни откуда родом, ни кто ее родители, ни даже как ее зовут.
– Вот как… – мать Геновефа задумчиво поглядела на растерянную девочку. Затем повернулась к заведующей приюта: – Сестра, ты всегда отличалась познаниями в событиях прошлого. Не напомнишь, как звали жену Тодарика Первого?
– Ирмхильда Прекрасная, – с готовностью ответила сестра Кунигунда. – Летописцы еще называли ее божественной и сравнивали с самой Бригит, девичьей ипостасью Триединой Госпожи… А почему ты вспомнила про Тодарика, матушка? – вдруг насторожилась она.
– Да так, красота вашей обители навеяла… – иронично хмыкнула настоятельница и снова повернулась к больной: – Негоже человеку жить без имени, словно дикому зверю. Отныне нарекаю тебя Ирмхильдой – пусть это славное имя принесет тебе счастье, дитя! – мать Геновефа коснулась ладонью бледного лба девочки. – Теперь отдыхай, набирайся сил. А завтра отправишься со мной в Никею. Я забираю тебя в свою школу…
– Завтра? Как завтра? – сестра Кунигунда до того разволновалась, что посмела прервать мать-настоятельницу. – Она же еще очень слаба!
– Слаба, но уже совершенно здорова. Ей нужен лишь свежий воздух, хорошее питание и побольше солнца. А я не могу ждать – мне давно пора быть дома, дел накопилось невпроворот, – с этими словами настоятельница степенно поднялась на ноги. – Проводи меня в мои покои, сестра, хочу отдохнуть…
И тут кто-то дернул ее сзади за рукав. Мать Геновефа, никак не ожидавшая такой дерзости, резко обернулась: перед ней стояла еще одна девочка, до этого, видимо, таившаяся в тени оконной ниши – серое платье воспитанницы позволяло остаться незамеченной. Она была тоща и мала ростом, коротко остриженные волосы торчали неровными буро-серыми пучками, щеки впалые, под глазами круги. А глаза, большие и ясные, редкого светло-карего оттенка, умоляюще глядели на важную гостью.
– Что такое? – строго спросила мать-настоятельница. – Ты кто?
– Прости Триединой ради, матушка, недоглядели! – всплеснула полными руками сестра Кунигунда и засуетилась, запыхтела, тщетно пытаясь протиснуться в угол за кровать и схватить нарушительницу порядка. – Это вторая наша бедняжка, тоже после взрыва к нам попала – и тоже без памяти!
– Но что она делает в больнице? – требовательно осведомилась мать Геновефа, внимательно вглядываясь в лицо второй девочки. – Она не выглядит больной, хотя подкормить бы не помешало…
– Так она почти ничего не ест, матушка! И почти не спит – все сидит около… Ирмхильды, за руку ее держит. С тех самых пор, как их привезли из Сингидуна, считай, ни на шаг от больной не отходит!
– Получается, они знакомы? – настоятельница наклонилась к странной девочке. – Вы родственницы или, быть может, подруги?
Девочка молча помотала головой, затем так же молча кивнула, не отрывая от гостьи умоляющего взгляда.
– Матушка, она не разговаривает, ну то есть совсем – немая она, – сбивчиво пояснила сестра Кунигунда. – Но понимать все понимает, это точно. И сообразительная очень – ухаживает за больной не хуже опытной сиделки…
– А как ее зовут, тоже не знаете?
– Откуда же знать, матушка…
– А что с ее волосами?
– Так мы всех детей, которых к нам привозят, остригаем сразу, чтоб заразу никакую не занесли – так положено… Только эту вот красоту пожалели, рука не поднялась… – заведующая скосила взгляд на роскошные бледно-золотые кудри больной.
А сама больная, нареченная Ирмхильдой, смотрела на высокопоставленную посетительницу с отчаянной надеждой.
– Не понимаю… Чего они обе от меня хотят? – занервничала мать Геновефа. Вынести двойную мольбу этих глаз, карих и синих, было просто невозможно.
– Похоже, они просят, чтобы их не разлучали, – осторожно предположила сестра Кунигунда. – Говорят же, что беда сближает людей больше, чем счастье. Обе девочки сиротами остались – никто ведь их, бедняжек, не хватился, никто не искал. Остальных-то детишек давно родственники разобрали, как только они на поправку пошли…
Настоятельница внимательно посмотрела в синие глаза, затем в карие. Девочки не отвели взгляда. Мать Геновефа на миг замерла, прислушиваясь к внутреннему голосу, задумчиво кивнула сама себе и повернулась к немой замухрышке:
– Ладно, возьму и тебя… Мать Геновефа строга, это всем известно, но никто не назовет ее жестокосердной. Не так ли, сестра? – хмыкнула настоятельница, искоса глянув на застывшую в изумлении сестру Кунигунду, и тотчас направилась к выходу, так же стремительно, как и вошла.
– Так, матушка, все так! – бросилась следом толстушка.
Если бы она знала, отчего мать-настоятельница всегда так холодна и даже не скрывает своей нелюбви к радасбонскому приюту, скорее всего, она бы рассказала гостье еще кое-что интересное – например, про необычную вещицу, что носит на груди немая сиротка. Хоть намекнула бы, предупредила. Но нет, сестра Кунигунда твердо решила молчать: пусть теперь начальница сама разбирается с этой чертовщиной! Возможно, мать Геновефа тоже попытается снять медальон с шеи замухрышки – ох, любопытно было бы посмотреть, что станет с высокомерием настоятельницы, когда она с размаху шлепнется на тощую задницу!
Как только палата опустела, красавица синеглазка выпростала из-под одеяла тонкую руку и сжала пальцы немой подруги: победа была за ними.
***
Отбыли чуть свет. Ирмхильда полулежала на широком сидении дорожной кареты, тепло укутанная, обложенная подушками; немая подруга сидела рядом, заботливо поправляла соскользнувшее одеяло или подавала воду, когда больной хотелось пить.
Мать Геновефа тоже полулежала, откинувшись на спинку сиденья, закрыв глаза и болезненно морщась, когда карета подпрыгивала на ухабах. В этих краях люди передвигались в основном по реке, сухопутные дороги были просто ужасные, а у настоятельницы еще со вчерашнего вечера ломило в висках, и никакие снадобья не помогали. Переутомилась, видать, да еще новолунье. От тряски боль становилась невыносимой…
Вдруг ее лба коснулись тонкие прохладные пальцы, задержались на мгновенье и решительно скользнули к вискам. Настоятельница открыла глаза: над ней склонилась немая подруга Ирмхильды. Легкими умелыми движениями девочка помассировала ей виски, макушку, затылок, с нажимом пробежалась по шейным позвонкам. И боль стала стихать! Мать Геновефа снова закрыла глаза и расслабилась, доверившись этим чудесным прикосновениям.
И почему-то из глубин памяти всплыл давно забытый эпизод: она совсем маленькая, лет шести, идет за руку с какой-то старухой, то ли смуглой, то ли загорелой дочерна, спотыкаясь на каждом шагу, потому что слезы застилают глаза. Ей страшно и зябко, холодом веет отовсюду: от высоких каменных стен, от каменных полов, от каменных потолков. А старуха неустанно повторяет: «Не плачь, Рада! Вот увидишь, тебе здесь понравится – тебя тут многому научат, и жизнь твоя сложится совсем иначе, чем у твоей несчастной матери…» Рада! Надо же, она совсем забыла, что когда-то носила это странное имя. Племя, которому принадлежала ее рано умершая мать, ушло обратно на восток и давно смешалось с другими славянскими народами…
Мать Геновефа открыла глаза и села прямо. Боли не осталось и следа. Девочка хотела вернуться на свое место, однако настоятельница удержала ее за плечо.
– У тебя удивительно чуткие руки, дитя мое, – сказала она, глядя на тонкие пальчики. – И особый дар облегчать страдания! Тебя кто-то научил этому? Или ты просто делаешь, как чувствуешь?
Девочка лишь неопределенно пожала плечами и потупила взгляд.
– Ах да, ты тоже ничего не помнишь, бедное дитя… А ведь мы забыли дать тебе имя! Подругу твою нарекли по-королевски, а про тебя забыли… – расчувствовавшись, мать Геновефа даже погладила замухрышку по остриженной голове и на мгновенье задумалась. – А знаешь, там, откуда я родом, тебя могли бы назвать Дарой… Звучит не особо благородно, согласна, но ведь тебе и не быть придворной дамой… Ну что, тебе нравится имя Дара?
Девочка радостно закивала. Счастливая улыбка мгновенно преобразила осунувшееся личико – оно стало почти милым.