Инсун Эшли Бэрри

Эйфория – Fleur

Сердцебиение – Агата Кристи

Камень – Fleur

Альтависта – Сплин

Прощай – Мельница

Инкогнито – Пикник

Злой человек – Земфира

Маленький – Дайте танк!

I

Многие назовут это плохой привычкой или зависимостью, но для меня воровство – это смысл жизни.

Я ищу перитаки – белые листы в книге жизни человека. У старика Пифа, живущего у причала, богатый улов – сорок страниц чистых перитак. Разве не чудо?

А вот холеный домик Ларри не порадовал. В богатой обстановке со множеством необычайных трофеев и сувениров всего пара заветных страниц. Ларри мне никогда не нравился.

А теперь, крадучись, стараясь не задеть скрипящих половиц и разбросанных игрушек, мне нужно найти книгу тетушки Энн.

И кто держит инсун на одной полке со старенькой хрестоматией и затасканной поварской книгой? Похоже, самый ценный трактат жизни Энн ценит не больше, чем саму жизнь.

Одно удовольствие вырывать сокровенные перитаки. Целым скопом, кучей, раз! Ах, какой приятный звук, как замечательно ощущать столько бумажек в руке разом. Разве не чудо? А потом еще и еще. Надеюсь, на моем лице не слишком уж кровожадная улыбка, но удовольствие от процесса необычайное.

Вот и все. Инсун изрядно прохудился, стал тоненьким словно у школьника. А я спешу сбежать из душного маленького домишки в прохладную темную ночь.

Да, возможно, я худший Робин Гуд – ворую у бедных и продаю богатым, но будем честны, прежде чем мне удалось украсть перитаки у этих людей, они сами украли у себя свое время. Слабое оправдание. Но другого у меня нет.

Это ведь мой единственный шанс сбежать наконец из этого душного города.

Я бегу вниз по улице. Нужно поспеть до рассвета – сбыть все награбленное.

Если узнают, что меня не было в аббатстве – мало не покажется, а еще хуже если притащу перитаки в храм. Нет. Никак нельзя, все выследят, разыщут, проверят. Обязательно нужно обогнать первые лучи сонного солнца, кровь из носа – сдать контрабанду и с чистыми руками на работу.

Лично я перитаки обычно передаю Фрэнки. Мы раньше в храме батрачили вместе, только в разных отделах. Фрэнки из этих, головой ударенных, взбалмошных и вспыльчивых. В их отделе большая текучка кадров – не удивительно.

Ну, в общем, Фрэнки по долгу службы тоже про инсуны знает. Использует белые листы для каких-то своих экспериментов.

– Что, сна ни в одном глазу? – спрашиваю я.

Фрэнки опять полуночничает, дурачится, носится по мастерской:

– А, Эшли, давно мы на глаза друг другу не попадались!

И мы смеемся.

Честно, у меня от улыбки Фрэнки внутри все сжимается. Чистый восторг. Хочется глядеть бесконечно. Запомнить каждую складку в уголках глаз, каждую ресничку. Хочется на обратной стороне век иметь портрет этого античного точеного лица. Чтобы закрыть глаза и любоваться бесконечно. Хочется обнять. Прильнуть к большой теплой груди. Затискать до одурения.

Или поцеловать. А то и покусать. А иной раз, пройди только Фрэнки мимо меня, хочется схватить эту дурную голову и втянуть запах волос. Как наркоман затягивается дурью.

И почему влюбленность делает из людей маньяков?

– Сегодня перитак не видать, – скрывая бахвальство, я ковыряю сапогом камни мастерской. А Фрэнки волнуется, верит:

– Совсем ничего? Мне бы хоть одним глазком!

– Больше не на что глаз положить? А то у меня всего сто двенадцать.

– Сто!

Лицо Фрэнки надо видеть. Столько счастья, лучезарного победного удовольствия, столько энергии, что ненароком тоже поддаешься веселью.

– Глазам не верю, – и улыбается, и сжимает мои плечи горячими ладонями, и ждет чего-то. Взгляд чуть бегает, не знает куда смотреть, направлен мне в район шеи. А я улыбаюсь неловко, киваю, будто Фрэн может видеть мою реакцию.

– Э, ну, в чужом бревне глаз не видишь…

Что я несу? И так ведь каждый раз, стоит разволновался, как изо рта вырываются сплошные глупости и мозг отказывается соображать в самый ответственный момент, а все эта глупая влюбленность. Чувства только все портят. Мешают.

Если бы сердце не стучало так бешено в груди, если бы не захлебывалось в волнении, было бы проще.

– Пошли, поговорим с глазу на глаз, – Фрэнки, поджимает губы, старается тянуть улыбку и уводит меня в подвал. Вниз, в комнату без дверей и окон, где ни спертый воздух, ни брюзжащие мухи не смогут растрещать лишнего.

Места мало. А то, что есть – завалено хламом.

И как Фрэнки ловко маневрирует между бестолковыми каменюками – просто изумительно.

– Держи! – из кучи мусора на ощупь Фрэнки находит такое же непримечательное барахло. По виду, словно открытка, но плотная, крепкая, жесткая. По сгибу только прохудилась сильно.

Мое сердце оступилось. На мгновение перепутало надрывную ноту в мелодичном бое. Запунлось.

Это рванье, старье, безделица – чья-то бывшая книга жизни. Ее обложка.

Еще ни разу мне не доводилось видеть абсолютно пустой инсун. Чувство сродни отупению. Как в холодную воду упасть. Или как получить в спину удар куском сырого мяса.

Это не страх. Не отчаяние. Не боль. Это все разом.

Я помню, как такой же ужас захватил меня в детстве от вида падающего мешка. Мама сказала, что кто-то уронил со стройки цемент. А мне причудливо привиделись у того руки или ноги.

И стремительный полет показался натянутой тетивой, и глухой стук удара ее будто оборвал. И только мгновение после падения было этим чувством, поднимающим волосы на затылке. Изумление, испуг, паника. Кошмар. Две дощечки инсуна. Первая – эпиграф, начало, рождение, вторая…

– Вложи пару листов, – послышался приказ от Фрэнки. И мне оставалось лишь сглотнуть тревожные впечатления и подчиниться.

Действие незамысловатое и простое. А камни на полу будто напряглись.

Мои ладони чуть вспотели. Глупость, но казалось, будто глубоко под землей кто-то мог судорожно дернуться или вдохнуть. Уже нет. Да и на обложке имя было тщательно затерто.

– Напиши, м… Пожалуй "голем" теперь не подходит. Пиши: водитель трамвая! – а внутри мне было велено расписать каждый шаг, движение, приказ для безымянного водителя.

"Встать в пять утра по Гринвичу, – никак не позже, иначе поймают. – Прийти в трамвайное депо номер пять, – отменное место. Хрен сыщешь такое, где трудились бы халатнее. – Проверить работоспособность третьего канатного трамвая, идущего по пути: Сэметри бульвар – улица Обстэтрикс".

А дальше нудные детали: что за кнопки нажимать на пульте управления трамвая и когда. На каком перекрестке повернуть. Куда ехать…

И тут Фрэнки останавливает меня, поднимает руку, призывая меня схорониться. И в тревожную тишину посыпалось далекое тиканье часов.

Раз-два. Тик-так. Как стук сердца.

Миг.

И с площади донеслись дребезжащие удары колокола. И вторя им, с грохотом, со скрежетом поднялись могучие камни.

Пять утра.

Ох! Я опаздываю в храм!

Не говоря ни слова, мне пришлось сбежать. Рвануть с места и понестись, что есть мочи в аббатство памяти.

Сразу же мои щеки стали горячими, стыдливыми, от одной мысли, что я сбегаю от Фрэнки, ничего не объяснив. Подумать неловко, что решит Фрэнки. Поймет? Обидится? Подумает, что я сбегаю в испуге?

Так и вижу: одинокая фигура радуется своему творению, смеется, оборачивается ко мне. И никого не находит…

II

Этот город как густой мед – тягучий, плотный и приторно-сладкий. И попробуй из него выбраться, всплыть на поверхность, вдохнуть свежей свободы – утянут обратно.

И все мы тут как мухи в янтаре. Застыли в бесконечной поруке работа-дом без малейшей возможности сбежать.

Моя мечта – свалить отсюда. Есть три способа: первый – словить грант на обучение, второй – получить печать на выезд, но это если есть недвижимость в другом городе, а третий – дослужиться до высшего отдела аббатства.

Первый вариант отпадает – ведь я не умнее хлебной крошки.

Второй только для богатых. Вот и остается отчаянный шаг – служба в аббатстве. Игра в долгую. Если будешь хорош, тебя, может, и направят в столицу. А может и нет. Может завтра уже добьешься успеха, а может лет в восемьдесят. Если раньше не помрешь.

Но так случилось: если уж поступил на службу в аббатство, будь добр из него носа не казать. Неправильно это, знать все и про всех, видеть инсуны, и разгуливать спокойно по городу.

Многие любят храм тайн, выглядит тот внушительно. Белый гигант, спящий на вате облаков: величавый, основательный и вместе с тем призрачно туманный и далекий. Эта зефирная конструкция из башен, шпилей и пик манит к себе, чарует, но стоит оказаться внутри… Да, сверху вид открывается на удивление скудный и пугающе пустой. Чем выше ты поднимаешься, тем более одиноким себя чувствуешь. Эх, обидно.

Мама говорит, мы раньше здесь жили вместе, всей семьей. Я, папа и она. Папа был хранителем рано утром вставал, брился, мылся, и до поздней ночи уходил на работу. А мама со мной куковала, от скуки маялась. Говорила, что весь брак с отцом – сплошные перитаки.

Не помню этого. Ни аббатства не помню. Ни отца.

А как тот умер, нас на свободу выпустили, в городе дозволили жить. Все равно же мы к тайнам, к верхним этажам, доступа не имели.

Наверное, от того мне и удается беспрепятственно храм покидать и возвращаться, когда вздумается. Главное не через служебный ход втиснуться, а по главному широкому и торжественному пройти.

Вовремя. Я внутри. Коридоры как из сна полузабытого, всюду неестественно огромные пространства. И от каждого моего шага эхо бьется о стены. Непонятно, как что-то настолько величественное и массивное может быть абсолютно безвкусным.

Кажется, храм нарочно сделали таким бестолково-огромным, чтобы мне дыхание отказывало на каждом пролете ступеней.

В свой отдел пришлось войти в мыле, с горящим лицом и ужасной отдышкой.

– Чего опять опаздываешь? – Шейми смерила меня взглядом и, не нуждаясь в оправданиях, снова вернулась к спору с коллегой, – и что это по-твоему?

Мэды и Фиры вечно перебрасываются отчетами. На плохие эмоции лимит: превысил – пеняй на себя.

– Разочарование! – ревел от ярости коротышка, он тряс бумажки в жилистых руках, и рьяно пытался всунуть их в фиолетовую папку Шейми. Он цедил сквозь зубы, – мы боимся, когда разочарованы! А страх по вашей части, господа!

– Ты пытаешься свалить на меня свою работу? Это гнев чистой воды…

– Гнев?!

– Ой, уйди…

Шейми обернулась на меня.

Нужно сделать вид, что работаю. На столе завал – пора разобрать. Папки, бумажки, листочки. Отчеты, приказы, требования. Срочно! Важно! Исполнить!

А информатир не унимается, выгрызает новую ведомость, а в ней отчаяние. Огромное, безумное, страшное.

– Тетушка Энн, – я декларирую вслух первые строки и они тают у меня во рту. Больше ничего мне не удается прочесть – тревога бьет по глазам. Всего пару часов назад я ворую у тетушки Энн перитаки, а сейчас она переполнена небывалой скорбью. Совпадение?

Шейми цокает шпильками к моему столы, выхватывает ведомость и тут же закатывает глаза:

– Премии нам с тобой не видать.

– Что там?

– Похоже, задели слова сыновей, мол они не просили себя рожать. Подумать только, да? Все ее усилия, старания были не нужны, бесполезны, – Шейми говорила это и глядела на меня в упор, – годы ее жизни теперь выцветут в белые листы. В перитаки. В бесцельно потраченные мгновения. Ах, сколько ценных перитак…

Что за странные интонации? Это намеки? Зря. Никаких инсинуаций в мою сторону, юная леди.

– Разбери завал, – Шейми бросила листок на кучу таких же бумажек. Вроде как пристыдила меня за беспорядок, – авось найдешь письмо, которое принесли вчера. На конверте имя твое, а адрес…

И тянет так многозначительно. Любительница драмы, нарочно ведь интригует. Наслаждается моим волнением.

Письмо нашлось под кипой с ночными кошмарами.

– Прислали на твой старый адрес, – Шейми не унимает странного тона в голосе. Стоит просто привыкнуть, что каждая ее фраза звучит будто обвинение или шантаж. Шейми с придурью, но именно таких на службу и берут. И она снова тянет с придыханием, – разве кто-то не знает, что теперь ты живешь в аббатстве тайн?

В моей жизни есть только один человек, кому я не никогда не решусь сообщить о новой работе. Мама. С ней даже праздно болтать о храме нельзя. Разволнуется.

– Иди за свой стол, хватит подглядывать, – моя просьба звучит как приказ, а Шейми только их и воспринимает, разворачивается показательно обидевшись, и возвращается на свое место.

Мама всегда пишет от руки – никогда не пользуется информатирами. Не любит их. Ворчит вечно, спорит, ругается с ними, будто они ответить могут.

И аббатство мама терпеть не может. И бранит всегда хранителей. От одного их упоминания губы жует, сжимает ладони, раздувает ноздри.

Инсун свой прячет непременно на замок в шкатулке. Сам инсун не видит. Но каждый раз в тишине и темноте открывает резным причудливым ключиком замок, глядит в пустоту шкатулки и вздыхает.

Хоть убей, ума не приложу, зачем она инсун прячет. Может не хочет, чтобы хоть один человек на свете знал о ее жизни: ни бывший, ни действующий хранитель.

"Все они идиоты", – любит говорить мама. По-началу ласковое "идиоты" распространялось на обитателей аббатства, но шли годы, и теперь каждый лавочник пару раз за месяц идиот, а еще чаще соседи. Иногда достается случайным прохожим. Меня величали заветным словом лишь однажды, когда мы с учителем в школе подрались. Мы тогда не пришли к общему решению задачи, и получили одно на двоих беззлобное с придыханием "идиоты".

Если мама узнает, куда я лезу, где теперь работаю… Так и вижу: бестолковый взгляд, надеющийся, что это шутка, взметнувшийся брови, беспокойные пальцы, что юбку будут гладить без единой складки, и голос, что чуть дрожит: "ну, ладно", скажет. А еще хуже – мама кивнет с разочарованным мычанием. И повиснет в воздухе эти невысказанные слова "идиоты-идиоты-идиоты".

В письме мама пишет, что скучает. Точнее, что ей скучно. Что встретиться хочет, а то в гости приходит – меня никак не застанет.

Скверная ситуация. Мне аббатство покидать нельзя. И так подумать, быть в нем тоже.

– Эшли, – канючит Шейми.

Голос у нее недовольный, будто нехотя меня зовет или десятый раз докричаться не может. Хотя, могу поклясться, это не так.

– Тебя вызывают, – прежде чем дать хоть чуточку больше информации, она убеждается, что я гляжу ей в глаза. И упивается мои видом. Она наслаждается тем, как мои глаза расширяются, а брови пугливо дергаются. Шеймм хищно улыбается, – просили зайти в хранилище до завтрака.

В хранилище.

В хранилище. Точно туда. Пускай звучит в голове набатом: на плаху, на расстрел, – негнущимися ногами надо будет сходить в хранилище. И лучше не подавать виду, не волноваться, не каяться сразу во всех грехах. Мало ли.

Мне не нравится хранилище. Не люблю сюда подниматься. По виду библиотека, не более. Шкафы стройными рядами устремляются вверх и прячут свои верхушки в тени. Света не хватает. Везде, в полу, в далеких уголках, на каждой полке прячется тьма, спасается от слабых лучей ламп. Где-то между этих повторяющихся бесконечно одинаковых книг, ходит хранитель. Там бредет мое возмездие.

И контролировать страх невозможно. Не могу же я запретить своим ладоням не потеть, сердцу не стучать, а горлу не сжиматься.

Ненавижу волнение. Не испытывать бы его и стало бы легче. Спокойнее. Но хотелось сбежать. Быть где угодно, но не здесь, томиться, ожидая как от темноты отделиться и выплывет хранитель библиотеки да погрозит пальцем.

Схватив наобум первый попавшийся инсун, я листаю до белых страниц, до места, где текст сражается с пустотой за право на существование.

Будто информатир набирает буквы, из воздуха появляются слова: "Закинув ногу на ногу, и снова поменяв, продолжает читать". И мне было позволено погрузиться в эти события. И меня уже не было в этом жутком хранилище.

Я…

III

Ох, моя спина! Ноет, будто молит о пощаде. Как можно в таком положении читать?

Ужас.

И так не люблю перемещения, а тут еще такое тело. Хотя… в целом симпатичное. Но насколько же нужно не любить свой организм, чтобы над ним так изголяться? Хоть бы разок к врачу сходить. А это… Ты это ешь?

И когда у тебя в последний раз был нормальный сон?

Угораздило же попасть…

***

Не делай такое удивленное лицо. И не озирайся, так исступленно. Да, вокруг то самое хранилище. И в руках заветная книга.

– Эшли, – голос безэмоциональный, беззвучный. Он к тебе обращаюеся. Ты теперь Эшли Бэрри. Надо бы и ответить человеку.

– Да? – ты и не пытаешься звучать естественно. На карьеру в актерстве не надейся.

– Вы не укладываетесь в план, – говорит человек в черной мантии. Это мужчина, он стар, и будто безлик, сливается с хранилищем или является им. С припыленной сединой, с морщинистым, как у кожаной сумки, лицом, с рабочей черной одеждой, чьи полы сливаются, врастают, плавно переходят в тьму. И только старческие глаза светлые, выцветшие: радужка глаз размывается и белеет. И безжизненный этот взгляд направлен прямо на тебя, и говории "я знаю твою тайну", "я знаю что ты делаешь", "я знаю кто ты". Хранитель слепостью своих глаз видит не Эшли Берри. Он видит тебя.

По затылку бегут мурашки.

– Поставьте инсун, – поросит хранитель, и твой разум наконец включается. Захлопнув пыльную книгу, ты взглядом мельком скользишь по обложке, прежде чем поставить инсун на место. И может это было помутнение разума, а может зрительная иллюзия, но имя на обложке принадлежит тебе.

– Проверка отчетов из вашего отделения выявила, – хранитель хмурит брови. Он не может сказать "нарушения", ведь это будет неправда. Нет. В аббатстве тайн лжи не бывает отродясь. Тайны, секреты – это всегда полуправда, недомолвка, недосказанность, это зыбкие слова, что можно лить бесконечно, но смысла в них не добавится. Поэтому старик сказал, – Вы можете работать лучше.

Он оборачивается и уходит во тьму, к полкам с отчетами. Твой взгляд бегает, пытается понять шутка ли это. Ноги сами следуют за хранителем, хотя мыслям, сердцем тебе все чудится обман.

– Вот к примеру ностальгия, – монотонно размышляет старик, – Сэды вам спихнули, оно и понятно, сейчас грусти во всем полно, но Вы-то чего на учет поставили? Ностальгию можно как светлую грусть воспринять, или нежные воспоминания, или как радость узнавания. Вы бы проявили изобретательность и направили бы в отдел радости. У них вечно нехватка: моментов много, но все короткие.

– А?

– Вот документы, проанализируйте, исправьте. А я, так и быть, задним числом утвержу. Нам же для статистики, сами понимаете.

– Ага, – раз вручили кипу, ты и стоишь с полными руками. Молодец.

– Вы же все равно вечерами время в одиночестве проводите, – и снова этот взгляд. И снова тебя пробирает до костей. Старик улыбается – и ты впервые видишь эмоцию на этом безжизненном лице. И все равно не находишь в нем искренности, жизни или радости. Улыбка на истертых сухих губах выцвела, а глаза пустые, как стекляшки.

Твой короткий кивок удовлетворяет старика. И ты легко можешь ретироваться. Уйти.

В коридоре снуют люди: в красных мантиях – Мэды, догадываешься ты, отдел злости, гнева; яичными желтками по белому пространству бегают представители отдела радости; где-то мелькают розовые халаты; где-то синие; чем больше фиолетовых мантий, как и та, что на тебе, тем ближе отдел страха. Это фиры. Ты фир.

И в какой кабинет сунуться? Ты мнешься, стопоришься, мешаешься.

– Эшли, – в гомоне ты еле улавливаешь голос. Противный такой… – Эшли.

Эшли – это ты. Привыкай. Обернувшись, ты видишь девушку. Она обычная: не красивая, не уродливая, таких на улице встретишь десяток, вроде отличаются, а в массе своей одинаковые. По вздернутой недовольно верхней губе и шпилькам туфель ты понимаешь, что это Шейми.

– Эшли, – она блаженно привалилась на косяк кабинета, впилась жадно в тебя глазами, – что тебе сказали?

В тебе будто щелкает что-то, захлопнув растерянно рот, ты подходишь к Шейми вплотную:

– Сказали приглядывать за тобой, – говоришь ты легко и вручаешь девушке стопку бумаг, – плохо работаешь. Перепиши отчеты на другие отделы.

Ха-ха! То есть, кхм…

Я, конечно все понимаю, но не порть, пожалуйста, мне отношения с коллегой. Но… Хах, ее растерянный взгляд это нечто!

Ты садишься за мой, то есть за твой, за свой стол. Дергаешь информатир, разглядываешь бумажки.

Находишь глазами ведомость о тетушке Энн. Ты не знаешь ее.

Но я помню. Лицо смурное. Всегда молчит и хмурится. Никогда не заводит праздных бесед, не гуляет и не смотрит по сторонам.

Выглядит просто и всегда одинаково. В бесформенной кофте, скрывающей лишний вес и штанах с вытянутыми коленками. Энн не красится и не носит парадных вещей – у нее их просто нет.

Она очень стойкая, грубая и притом добрая женщина. Всякий раз, как я ключи в детстве потеряю, она меня в гости пустит, чай нальет, позволит дождаться маминого возвращения.

Энн хорошая.

Ты комкаешь листок, прячешь его в карманах фиолетовой мантии. Какое-то внутреннее потаенное чувство не позволяет долго глядеть на все детали горького плача и причитаний тетушки Энн. Беспричинная неловкость или проснувшаяся совесть, ты не можешь определить, но и выносить их не хочешь.

Это все стыд, он мучает и издевается, и без него было гораздо спокойнее…

– Пойдем на завтрак вместе, – спрашивает Шейми, она уже прошмыгнула тихонько к своему информатиру и разбирает папки из хранилища. Твоя уловка и правда сработала. Удивительно.

– Да, – ты отвечаешь, но будто с удивлением. Не удивляйся. Шейми странно на тебя косит. Веди себя естественно.

Столовая на втором этаже. Вы с Шейми голодными птенцами вытягиваете шеи в поисках начала очереди. Уже успели взять подносы – еще не наполнили их.

– Эй, а там что, – ты пихаешь Шейми в плечо, указываешь на кассу, где столпотворения нет вовсе. И Шейми, не узнавая тебя, отвечает:

– У высших чинов? Пахнет беконом, яичница у них скорее всего, жируют пока мы…

Девушка не успевает договорить.

Что ты делаешь? Не иди туда! И не улыбайся так самодовольно! Эй!

– Вы последний, – ты чарующе скалишь зубы, как бы невзначай здороваешься. Словно все так и должно быть.

И чего тебя туда понесло? Бекона захотелось? Так ты его через книгу не попробуешь, так что хватит придуриваться.

Не позорь меня. Вернись к Шейми.

– Доброе утро, – отзывается сипло человек перед тобой, оборачивается.

– Доброе, – легко улыбаешься ты, чуть толкаешь Сиплого, продвигаешься вместе с толпой, – как проходит Ваше утро? Мое, – говоришь ты, – не поверите…

С краткой заминкой тебе на поднос ставят тарелку с едой. Запах копченостей бередит ноздри, вызывает аппетит, и весь мир сужается до плоской белой окружности тарелки, на которую можно упоенно выть, как волки воспевают луну.

– Замечательно, – отзывается Сиплый, улыбается, – успел отдать уже восемь распоряжений. Считай, до ужина свободен.

И кто-то спереди на его бодрый тон оборачивается, смотрит уныло. Видно – им распоряжения и отдали.

На кассе сидит девушка в черной мантии. Руки ее сами делают записи в огромную книжку, пока лицо явственно спит. Нудным неменющимся голосом она тянет:

– Имя.

– Эшли что-то там.

– Я Вас не знаю.

– Забавное совпадение: я тоже…

– Что?

– Пусто тебе, душенька, – улыбается Сиплый, – все равно вы под вечер половину еды выкидываете. Пусть ребенок разок поест, порадуется.

Ты оголтело киваешь, не сдерживаешь радости, обнимаешь мужчину.

Зачем? Ну, вот зачем? Неужели тебе кровь из носа бекон понадобился?

Какой позор…

Кассирша молчит. Вздыхает. И просто кивает.

Будь она чуть менее заспанной, может и стала бы разбираться. Но нет.

А ты не радуйся. Тебе просто повезло.

Вы с Шейми садитесь за узенький стол, ровно на два подноса. Начинаете есть, а коллега глядит на тебя ошарашенно.

– Руководство и так за тобой приглядывает, что ты творишь?

Но ты не слушаешь – у тебя дело поинтересней, ты увлеченно жуешь.

Ну, и что? Разобрать-то вкус не можешь. Да и не наешься.

И не дуй так по-детски щеки. Не делай вид, будто тебе не говорили заранее, что так и будет.

Ты предлагаешь Шейми бекон, и обиженно терзаешь глазунью вилкой.

– Что они мне сделают? – твой тон скучающий. Но Шейми уже не злиться, не удивляется, бекон на нее подействовал как взятка.

– Выгонят, – она пожимает плечами, теребит волосы, оборачивается воровато. Но твое бестолковое наплевательство и на нее действует чуть успокаивающе. – Сиди ты за кассой, или полы намывай, тебя бы даже без последствий выгнали. А так в воду – и гуляй.