Стоящие свыше. Часть I. Поднятые до абсолюта

Только дети верят, будто днем зло спит.

Вступление

Вывернется.

Наизнанку вывернется

Ваша земля.

Петля

И ужасом выбеленная висельница –

Будущее для

Мира цветущего и освещенного,

Мира ученого,

Мира, грядущего

В пропасть,

Чтобы пропасть.

В пасть

Выблядка

Из росомашьего брюха.

Врага –

Или могущественного духа…

Выгнется

Огненная дуга

Меж когтей росомахи,

Махом

Длани распорет грань

Отродье лесного зверя!

В двери

Вырвется

То, что рвется,

Полутысячелетняя дань

Вернется.

 Из второго Откровения Танграуса1

27 апреля 427 года от н.э.с.2 Вечер

Тепло уходящего апрельского дня легким ветром летело с разогретых солнцем полей, а из тени парка тонкими нитками сочился холод. Солнце клонилось к Беспросветному лесу, последние лучи рассекали прозрачность мраморной беседки и падали на белые ее колонны оранжевыми бликами.

Инда Хла́дан втянул в себя воздух – восковой запах первых листьев, липких и сморщенных, словно только что народившийся младенец. Как прекрасен апрель здесь, на севере! Эта ускользающая зеленая дымка, окутавшая парк. Этот прозрачный воздух, это бледное небо, нити холода и почерневший снег в темных закоулках аллей. Бурное цветение южных садов напоминало Хладану продажных женщин, влекущих к себе яркими, бесстыжими нарядами.

Скромность северных пейзажей манила его не меньше, чем недоступность целомудренных северянок, прохладных, как эти свежие апрельские вечера.

Он провел на юге почти десять лет: у теплого моря, в прекрасных садах на склонах пологих зеленых гор Элании, среди белых храмов прошлого – лучших образцов архитектуры, созданных в Обитаемом мире. Жена Хладана не понимала его стремления вернуться на север, а его душил воздух юга, как ее – северная сырость. Его дети унаследовали астму от матери. Его дети считали родиной страну на берегу теплого моря…

Стоило уехать от них хотя бы ради одного такого вечера, ради зеленой дымки вокруг тонких и черных березовых ветвей. И ради Ясны Йе́ленки, так похожей на этот апрельский вечер: тихой, прохладной и прекрасной. Прекрасней всех садов и храмов юга?

Да, за десять лет Хладан постарел, приобрел залысины, глубокие морщины на лбу и вокруг глаз, но считал себя прежним. Наверное, и Ясна Йеленка не стала моложе. Когда ему было слегка за тридцать, разница в двенадцать лет не казалась ему огромной, лишь поднимала его на пьедестал еще выше, хотя выше, казалось, подниматься было некуда. Дело в том, что Инда Хладан был… богом.

Он часто задумывался, что было бы с ним, не родись он чудотвором – принадлежащим клану богов. В отличие от многих, он не ставил свои врожденные способности себе в заслугу и понимал, что тут гордиться особо нечем. Да, он, как и тысячи других чудотворов, «нес этому миру свет». Да, его энергия зажигала солнечные камни и двигала магнитные. Его – и еще тысяч таких же, как он, провозгласивших себя богами. Неужели, если бы он не обладал этим природным даром, его ум, его интуиция, его организаторские способности не нашли бы себе применения? Эта мысль пугала. И имела оборотную – и очень неприятную – сторону: Инда, добравшись едва ли не до самой вершины власти, сомневался в том, что заслужил право летать так высоко. Что он не один из самых выдающихся людей в Обитаемом мире, а всего лишь оказавшийся в нужное время в нужном месте. Перешагнув сорокалетний рубеж десять лет назад, Инда так и не перестал оглядываться на пройденный путь, хотя давно пора было оставить бесплодные попытки найти смысл своему существованию. Или потешить тщеславие?

Он уехал в Афран3 неслучайно и вовсе не из-за болезни жены – центумвират4 включил его в свой состав как перспективного аналитика, а вскоре Инда стал и консультантом тригинтумвирата5, взобравшись на вторую ступень посвящения. И пока никого не разочаровал, более того – занял в совете ста одно из ведущих мест. Его нынешнее возвращение в Северские земли было чем-то вроде служебной командировки. Кого еще Гроссмейстер мог послать в Славле́нскую6 Тайничную башню, как не Инду? Он не только хорошо знал ее капитул, не только владел языком, но и имел здесь собственный дом (пусть и заброшенный на десять лет), и друзей, и связи… Опять же, Гроссмейстер понимал, как Инде хочется этой поездки. За десять лет у него не было возможности побывать на родине: жена предпочитала отдых на курортах Натании, горный воздух был полезен детям.

Формально Инда ехал в Славленскую Тайничную башню временным куратором службы управления погодой и имел весьма широкие полномочия. Введение этой должности в основном предполагало контроль за состоянием свода7 и наблюдение за ростом активности Внерубежья. Инда – доктор прикладного мистицизма8 – мог без труда делать необходимые расчеты и строить прогнозы. Однако было и еще одно, негласное, поручение: Инда ехал взглянуть на Йоку Йе́лена.

Ирония ли судьбы свела его когда-то с этим ребенком, или существовал какой-то высший закон, управляющий случайностями? Как получилось, что именно этот ребенок попал в поле зрения Инды?

Инда верил в свое чутье – и чутье его не подводило. Он не мог объяснить, представить доказательств, обосновать свое мнение, но к нему прислушивался сам Гроссмейстер. И, конечно, Йока Йелен был не единственным мальчиком, которого чудотворы держали на заметке.

Однако – Инда подумал об этом не без улыбки – Ясна Йеленка была одной из очень немногих женщин, которые интересовали лично его. И, опираясь на свою интуицию, он доверял и ее чутью тоже. Женщины думают сердцем.

Он не сомневался, что она придет. Придет, как только он даст знать, что приехал.

Ясна не была его любовницей – если не считать мимолетной связи больше пятнадцати лет назад, когда он еще не женился, а она еще не вышла замуж за красавца Йелена. Инда был ее другом, наставником, ее советчиком и помощником. И его это вполне устраивало: богам не к лицу состоять в связях с женщинами другой касты. Похоже, это устраивало и ее: она хранила верность своему Йелену, исполняя долг матери и супруги, как того требовало ее воспитание и положение в обществе. То, что Хладан и Ясна испытывали друг к другу, более напоминало теплый апрельский вечер в дымке первой зелени – невнятной, прозрачной и оттого восхитительной.

Он скорей почувствовал ее появление на аллее, ведущей в беседку, чем услышал ее легкие шаги. И нарочно не оборачивался, пытаясь представить, какой должен ее увидеть. И лишь когда окончательно уверился в том, что она не изменилась, повернулся, положив руку на спинку скамьи, и взглянул назад.

Ясна не изменилась. Она, пожалуй, даже похорошела: лицо ее приобрело строгость и завершенность – так от времени крепнет вино. В юности она напоминала ребенка, уязвимого и немного нескладного, теперь же мягкость ее черт сменилась красиво и четко прорисованными линиями. Хрупкость стала утонченностью, беззащитность – осознанным требованием защиты. На ней было темно-синее строгое платье, напоминавшее форму институток, но даже форменное платье подчеркивало ее прелести – целомудрие ее прелестей.

Инда поднялся со скамейки и вышел из беседки ей навстречу, протягивая руки.

– Девочка моя, я знал, ты захочешь повидать старого Хладана сегодня же!

Он обнял ее и легко поцеловал в губы – по-товарищески, как подобает другу семьи.

– Инда, как я рада! – Ее голос, бархатный от природы, стал немного ниже и оттого показался еще более вкрадчивым, женственным. – Мне не хватало тебя! Мне так тебя не хватало!

– Я читал твои письма, – он взял ее под руку и повел в беседку. Когда-то они проводили здесь много часов, особенно на закате. Инде показалось, будто этих десяти лет не было и в помине. А ведь он приехал и для того, чтобы этот разговор состоялся, иначе он еще лет десять прожил бы у моря, предаваясь ностальгии и задыхаясь от жары. Кто знал тогда, четырнадцать лет назад, что ему придется уехать? Что ему придется бросить ее без присмотра?

– Как Йелен? Я слышал, он теперь заседает в Думе? – спросил он, чтобы как-то начать, усаживая Ясну на скамейку.

– Да, он прошел в Верхнюю палату9 от партии социал-демократов. У него теперь совсем нет времени. Надеюсь лишь на каникулы: может быть, тогда он начнет появляться дома не только по ночам. В суде он тоже очень загружен, но не хочет отдавать своих дел никому.

– Тяжело, наверное, социал-демократу в Верхней палате, а? – Хладан подмигнул ей. Судья Йера Йелен – родовитый аристократ и весьма состоятельный человек – считал своим долгом служить простому народу и выглядел белой вороной среди других аристократов. Зато пользовался уважением в обществе.

– Йера не боится трудностей, – Ясна сказала это высокопарно и с гордостью, – ради справедливости он готов жертвовать чем угодно.

Идеальная жена! Йелену сказочно повезло! Инда отвел смеющиеся глаза, чтобы Ясна не увидела издевки.

– Посмотри, какой закат, – сказал он, помолчав. – Я так давно не видел северного заката…

– Ты надолго приехал?

– Еще не знаю. Как сложатся дела. Ты, наверное, каждый день смотришь на закаты, поэтому не замечаешь. А я десять лет вижу, как солнце уходит за горы: раз – и его нет. А потом тянется бесконечный темный вечер. Там такие темные вечера!

– Ты нисколько не изменился. – Ясна улыбнулась. – Я так и не научилась понимать, когда ты шутишь, а когда говоришь всерьез!

– Я всегда шучу. И всегда говорю всерьез. Ты же знаешь, я легкомысленный. Бог может позволить себе быть легкомысленным, сентиментальным, безответственным. Все же солнце, которое опускается за лес, выглядит гораздо романтичней, чем солнце, уходящее за горы.

– Я боюсь леса. – Ясна легко тряхнула головой, отчего ее локоны коснулись щек. – Я столько раз просила Йеру переехать в город, но он каждый раз находит тысячу причин, чтобы отказаться. Он не любит город, считает, что там шумно и пыльно. Он считает, детям лучше жить здесь. А я думаю, от такого соседства ничего хорошего не будет. Лучше шум и пыль, чем Беспросветный лес10 под боком.

– Пора бы тебе избавиться от этих глупых суеверий, моя девочка. Бояться леса можно в двадцать лет, это придает девушке ореол беззащитности. Но матери семейства не пристало учить детей подобным глупостям. – Инда обнял ее за плечо и притянул к себе.

– Вон, смотри, видишь? – она протянула руку вперед. – Видишь, воро́ны вьются над деревьями?

– Ну и что? Вороны – лесные птицы, отчего бы им не виться над лесом?

– Птицы на закате должны спать. Разве тебе не кажется странным, что они не прячутся в гнездах?

– Не на закате, а после заката. – Инда улыбнулся, зная, о чем она заговорит. И не ошибся.

– Вороны зовут росомаху, – тихо сказала она, словно сама испугалась своих слов.

– Страшная косолапая росомаха, – он прикинулся зверем и поднял руки над ее головой, – уже поднимается в твою комнату.

Она засмеялась и замахала на него руками.

– Росомаху боятся только маленькие дети. Между тем это безобидный зверь, размером с собаку. Ты когда-нибудь видела росомах?

– Нет, только на картинках.

– Могу себе представить, что это были за картинки, – он снова обнял Ясну, успокаивая ее легкую дрожь. – А вороны действительно зовут росомаху. Только ничего страшного в этом нет. Росомаха частенько питается падалью, а вороны, бывает, находят падаль быстрей нее. Она идет на их голоса не потому, что они ее зовут, а потому что указывают место, где можно поживиться. Видишь, как все просто?

– Почему же тогда мрачуны11 поклоняются росомахе? Почему считают ее своей помощницей?

– Мрачуны – горстка суеверных фанатиков, – Хладан назидательно надавил ей пальцем на нос, – отсталые люди. Чему тебя учили в школе?

– Инда, ты же сам знаешь, что в это давно никто не верит. Я понимаю, что говорю с чудотвором и тебе положено убеждать меня в этом, но ты же говоришь неправду. Разве нет?

– Уверяю тебя, росомаха не придет, – он рассмеялся, – даже если мрачуны не такие отсталые, как мне кажется. Кроме того, я действительно считаю, что они суеверные фанатики, и их знание – плод фантазий, а не научных изысканий. Кстати, мрачуны называют росомаху «вечный бродяга». Красиво, правда?

Инда вовсе не считал мрачунов суеверными фанатиками, а оккультизм и смежные с ним герметичные науки – плодом фантазий, но Ясне знать об этом было необязательно.

– А почему?

– Росомахи – редкие животные от природы. Участки, на которых они охотятся, огромны. В день они проходят большие расстояния, бывает, до шести лиг12.

– Росомаха приводит с собой призраков13… – задумчиво сказала Ясна, всматриваясь в закат.

– И это тоже полная чушь. Я не отрицаю существования призраков в Беспросветном лесу, но к росомахе они не имеют ни малейшего отношения.

До чего же хороша была легенда о призраках в Беспросветном лесу, не хотелось ее развенчивать в глазах Ясны.

– А к мрачунам? К мрачунам они имеют отношение?

– Ты как ребенок, – Хладан сжал рукой ее плечо, мягкое и маленькое. – Оставим в покое мрачунов. Ты ведь хотела поговорить не о росомахах и призраках.

– Вот видишь, ты ушел от ответа. Ты не хочешь мне лгать, но и правды сказать не можешь, да?

– Кто сказал, что я не хочу тебе лгать? – он рассмеялся. – Просто мне кажется, эти разговоры тебя пугают, а я не хочу тебя пугать и засорять твою голову тем, что понять довольно трудно. Призраков стоит опасаться, но это не повод для ночных страхов или паники. Тем более рядом со мной. Вон там стоит Тайничная башня. Пока она там стоит, тебе нечего бояться.

Он показал рукой на черный каменный силуэт в лучах заката. Жест этот, как и последние слова, был столь избитым и затасканным, что Инду едва не перекосило.

– Это лозунги, Инда. – Ясна тоже поморщилась. – Я читаю это в передовицах газет, которые выписывает Йера. Серьезные журналы пишут совсем другое.

Инда не смог сдержать улыбку: «серьезные журналы» – это те же желтые листки, только в красивых дорогих обложках, созданные специально для того, чтобы щекотать нервы богатых бездельниц. Впрочем, для менее состоятельных женщин издаются желтые листки подешевле. Люди должны бояться призраков и мрачунов, но иррациональным страхом: им не следует осознавать опасность. Химера, имеющая под собой некое основание.

Страх – один из лучших рычагов управления миром.

– Не стоит доверять всему, что пишут в журналах, – снисходительно ответил Инда. Еще люди должны верить в силу чудотворов. В незыблемость и спокойствие, которое те обеспечили Обитаемому миру.

И они действительно его обеспечили! Спокойствие, богатство, процветание! Ну что ж сделаешь, если этого иногда бывает мало? На одном достатке далеко не уедешь, он приедается, становится обыденным, люди принимают его как должное – и перестают ценить. Если нет опасности, как дорожить спокойствием? Если нет бедности, с чем сравнить богатство?

– Инда, скажи честно, ты приехал потому, что призраков с каждым днем становится все больше и они угрожают нам все сильней? – Ясна спросила это робко, вполголоса.

– Нет, я приехал вовсе не из-за этого, – слишком резко ответил он, она смутилась и отстранилась. Не стоило выпячивать грань, которую нельзя переступать в разговорах с чудотвором, это не только неэтично, это как-то не по-человечески. Они ведь друзья и должны оставаться друзьями. Но некоторые вопросы она не имеет права задавать, а он не имеет права на них отвечать. И Инда попытался загладить резкость:

– Людям нечего бояться. Кто-то нарочно сеет сплетни о наступлении на нас Исподнего мира14, и я даже знаю, кто это делает.

От упоминания Исподнего мира ей передернуло плечи – будто Инда сказал непристойность. Впрочем, среди аристократов эти слова в последнее время считались моветоном – ничего удивительного, воспитанным людям полагалось краснеть и от слова «носки».

– Но оставь чудотворам разбираться с ними, и, уверяю, мы разберемся, – продолжил Инда, поморщившись. – Давай лучше поговорим о тебе. Твои письма…

– Ах, Инда! – неожиданно перебила она. – Если бы все было так просто, как в моих письмах! Ты же понимаешь, не все можно доверить бумаге, и Йера… Он не желает меня слушать, он считает, что всему виной нервное расстройство… Инда, ты должен выслушать меня, ты должен мне поверить!

– Ну рассказывай, – снисходительно кивнул Хладан. Трудно было не заметить, что в письмах она о чем-то недоговаривает. Он догадывался, о чем. Он приехал, чтобы убедиться в этом. – Тебя беспокоит Йока? Но я ответил в письмах и отвечу сейчас: все, что ты пишешь, нормально для четырнадцатилетнего мальчика. Это переходный возраст, Ясна, с этим сталкиваются родители большинства подростков. Даже мои когда-то через это прошли.

– Все это было бы так, как ты говоришь, если бы я не могла сравнивать его с другими мальчиками. – Лицо ее стало строгим: она вошла в образ матери, отягощенной бременем ответственности.

– Может быть, он развивается чуть раньше своих ровесников? Может быть, другие мальчики до него просто не доросли?

– Инда, да его со дня на день выгонят из школы! Не думаю, что всех его ровесников ждет та же участь!

– Он плохо учится?

– В том-то и дело! Он учится очень хорошо. Почти отлично. И это тоже меня настораживает!

– Тогда за что его можно отчислить из школы? Неужели за те шалости, о которых ты мне писала?

– Инда, это не просто шалости.

– Мне кажется, ты драматизируешь. Где он учится? Надеюсь, не в статском корпусе?

– Нет, конечно нет! Я была против закрытых учебных заведений, они плохо влияют на детей. Мы с Йерой выбрали Классическую академическую школу при университете. Там очень высокий уровень преподавания и при этом ограничены телесные наказания. Йера же никогда не наказывал Йоку, он считает, что человек должен понимать человеческий язык. Он считает, только так можно вырастить уважающего себя человека. Я всегда с ним соглашалась, но теперь мне кажется, что мы перегнули палку в другую сторону…

– Брось, перегнуть палку в другую сторону очень трудно! – улыбнулся Инда. – Нельзя уважать себя слишком сильно.

– Но он не уважает никого! Он ни во что не ставит учителей и нас с Йерой, он никого не боится и никого не слушает!

Ах, какая чушь! Неужели Инда ошибся в своих предчувствиях? Неужели беда только в том, что Йока Йелен имеет плохие отметки по поведению?

– По-моему, это прекрасно. Ты, наверное, плохо представляешь себе школу для мальчиков. Если бы я никого не боялся и ни во что не ставил учителей, я бы обязательно стал верховодом. В школе для девочек, полагаю, в цене другие добродетели?

– Йера твердит мне то же самое, – смешалась Ясна.

– Вот видишь, значит, в моих словах есть доля истины.

– Но почему тогда учителя не разделяют вашего восторга? Почему нам все время угрожают отчислением?

– Я думаю, учителя сильно преувеличивают свое желание выгнать мальчика. Меня, помнится, тоже пугали отчислением. А кого не пугали? Если в Славлене есть хоть один человек, которому не угрожало отчисление из школы, то это самый ничтожный из неудачников.

Инда не стал пояснять, что элитные школы с их жесткой дисциплиной – привилегия, которую аристократия может вот-вот потерять, и в Афранской Тайничной башне уже давно ведутся споры о начале кампании за демократизацию элитного образования: полную отмену телесных наказаний, школьной формы, армейской муштры, изнуряющей физической подготовки, сокращение учебных часов на общеобразовательные дисциплины. Потому что это не только опыт ума, система знаний, позволяющая смотреть на мир с высоты птичьего полета, но и бесценный опыт выживания, отстаивания своего мнения, умения не ломаться и противостоять противнику, многократно превосходящему тебя и силой, и служебным положением. Аристократия до сих пор составляет чудотворам серьезную оппозицию во многом благодаря традиционному школьному воспитанию, и недаром чудотворы когда-то переняли эту систему для воспитания своих детей. Демократичные школы простолюдинов выпускают в жизнь толпу самоуверенных болванов, которые не видят дальше собственного носа, не умеют ни рассуждать, ни бороться и исповедуют принцип «моя хата с краю». И в Афранской Тайничной башне многие считают, что аристократам давно пора приобрести похожие качества. Среди чудотворов довольно образованных людей, чтобы двигать прогресс без привлечения умов со стороны.

– Я вспоминаю институт как самый страшный кошмар в своей жизни… – Ясна потрясла головой.

– Этот кошмар научил тебя владеть собой, контролировать каждый свой жест и каждое слово. И – случись что – ты выживешь в любой ситуации, в которой сломается видавшая виды простолюдинка.

– Я всегда считала, что это наследственность. Меня учили, что это наследственность.

– А чему бы еще аристократ стал учить аристократа? Это кастовость: чудотворы чураются аристократов, аристократы чураются простолюдинов… А Йока, между прочим, убедительно доказывает, что наследственность тут ни при чем.

– Инда… Вот об этом я и хочу поговорить. О наследственности. И пожалуйста, не рассказывай об этом Йере. Он… никогда не простит мне…

Хладан навострил уши. Может быть, он не ошибся?

– Инда, с тех пор как родилась Мила, я… Ты только пойми меня правильно… Я поняла, в чем разница между своим и чужим ребенком… Я чувствую себя чудовищем, но я ничего не могу сделать. Мне нужен совет. Нет, неправильно… Не совет… Мне нужно, чтобы кто-нибудь помог мне. Чтобы кто-нибудь…

– Простил тебя и сказал, что ты ни в чем не виновата? – перебил ее Хладан.

– Я не знаю, – она замотала головой и опустила лицо. – Я действительно чудовище, Инда! Если бы ты знал, какие оправдания я себе придумываю! Мне кажется, я сойду с ума!

– Если мальчик ищет авторитета в кругу сверстников и делает это так, что для всех остальных превращается в persona non grata15, хороший педагог сделает вывод, что ребенку не хватает любви и внимания. – Инда невесело усмехнулся. – Я понимаю тебя, Ясна. Я увидел это в твоих письмах, но не стал доверять бумаге столь тонкие материи.

– Выслушай меня! Погоди обвинять меня! – она вскочила с места и театрально приподняла сцепленные замком руки. – Сначала выслушай! Я и сама могу обвинить себя! Ты принимал в этом ничуть не меньшее участие, чем мы с Йерой! Да, это наше решение, и я несу за него полную ответственность. Но и ты, ты тоже должен отвечать! Хотя бы передо мной! Перед Йерой!

– Погоди, погоди, – Инда поднялся и взял ее за плечи, – кто тебе сказал, что я обвиняю тебя? Кто тебе сказал, что я не несу ответственности за судьбу этого ребенка? Сядь, моя девочка. Сядь и расскажи мне, что ты напридумывала в свое оправдание.

– Инда! Я боюсь его! Иногда мне кажется, я не просто его не люблю, я ненавижу его! Я хочу избавиться от него! Я никогда не смогу простить, никогда… Ради Предвечного, только никому не говори об этом!

– Сядь, моя хорошая. Чего же ты не сможешь ему простить?

– Ты помнишь, что случилось восемь лет назад? Я писала тебе. Я… я потеряла ребенка.

– Да, конечно. И в чем же виноват Йока?

– Я подняла его на руки. Я подняла его на руки, но он оказался слишком тяжелым…

– Любой бы на моем месте сказал тебе, что вины ребенка в этом нет. Но я хорошо тебя понимаю. Родное дитя оказалось принесенным в жертву чужому. Расскажи мне поподробней, как это случилось, и мы разберемся.

– Мы были в гостях у Сва́танов, – Ясна вздохнула, – отмечали день рождения его дочери. Ей исполнилось то ли десять, то ли одиннадцать, я не помню точно, но Йока был еще мал, чтобы играть с девочками такого возраста, они пытались избавиться от него и гнали из детской. Мы с Йерой сидели в это время в гостиной, вместе со всеми взрослыми. Понимаешь, я в последнее время вспоминаю этот день все чаще и чаще, я перебираю подробности и ищу, где мне следовало поступить по-другому. Не подумай, я не снимаю с себя вины. Не стоило оставлять его со старшими детьми, но нам не пришло в голову, что с ребенком что-нибудь случится в доме доктора.

– Продолжай, продолжай. Я внимательно слушаю. – Хладан опустил голову. Он действительно внимательно слушал, гораздо внимательней, чем могло бы показаться Ясне.

Четырнадцать лет назад он принес в дом Йеленов крошечного недоношенного младенца. При рождении мальчик весил чуть больше гекта16, был покрыт первородным пушком и по всем законам природы должен был умереть. Но он не умер. Хладан ни о чем не просил их, он лишь рассказал, что мать ребенка – сирота и сама совсем еще ребенок – умерла родами, а дитя чудом осталось жить.