Стоящие свыше. Часть I. Поднятые до абсолюта
- -
- 100%
- +
Инда лгал. Он не знал, кто мать этого ребенка, и десяток чудотворов искали ее (или ее тело) по деревням, стоявшим вокруг Беспросветного леса. Этот младенец словно упал с неба. Сумасшедшая старуха-мрачунья, у которой забрали дитя, рассказывала такие сказки, что в них не поверили бы и ее малолетние правнуки, если бы они у нее были. Старуха умерла на виселице, продолжая рассказывать сказки и выкрикивать пророчества, сулившие чудотворам скорую гибель. Мальчик мог оказаться кем угодно (и, судя по дате рождения, даже плодом чудовищных опытов профессора Ва́жана), но скорей всего просто наследовал способности мрачуна, и Инда посчитал, что стоит держать ребенка на глазах чудотворов, поближе к себе. Мрачун, воспитанный в лояльности к чудотворам, мог им пригодиться. А Йелены так легко попались на удочку…
– Они вытолкали Йоку из детской, а он старался попасть обратно, для него это была игра. Он приоткрывал двери, прятался и подслушивал. Пока кто-то из девочек с силой не захлопнул дверь. А Йока держал руку на косяке с другой стороны, и эта тяжелая дубовая дверь прищемила ему пальцы. Когда я прибежала наверх, в детскую, он уже не кричал, только плакал. Инда, он был так несчастен! Ты помнишь, каким букой он всегда был, с самого младенчества? А тут… Он обхватил меня за шею, и плакал, и просил взять его на руки.
– Он сам просил тебя об этом?
– Да. В последний раз он просил взять его на руки года в два. Он всегда стремился к самостоятельности, ему нравилось ходить самому. Только Йера иногда носил его на шее. А тут… Он плакал, Инда, он прижимался ко мне, он дрожал. Я взяла его на руки и отнесла на кухню. Ему было почти шесть лет. Инда, с каждым годом я все сильней убеждаю себя в том, что он сделал это нарочно. Я не должна так думать, это нечестно по отношению к нему, но я вспоминаю тот миг, и мне кажется, он злорадно улыбается, когда говорит: «Мамочка, отнеси меня, пожалуйста! Я не могу идти!»
– А девочка?
– Какая девочка? – Ясна посмотрела на Хладана, словно проснувшись.
– Девочка, которая захлопнула дверь?
– Доктор Сватан хотел учинить им разнос, но девочки и без этого испугались сильней Йоки, у одной была настоящая истерика, ей давали нюхать соль и увезли домой всю в слезах. Она даже не могла говорить. Мы тоже поехали домой, и по дороге у меня началось кровотечение… Инда, я не должна так думать, но он убил моего ребенка! Он… он избавился от конкурента, понимаешь? Он усыновлен по всем правилам, он наследует за Йерой титул и деньги как единственный сын!
– Погоди, погоди… Много ли шестилетний мальчик знает о титулах и законах наследования? И потом, Мила благополучно появилась на свет, или мне это только показалось?
Начитавшись беллетристики о детях-убийцах (а Инда не сомневался, что Ясна нарочно выбирала для чтения бульварные романы подобного рода), нетрудно прийти к подобным выводам, однако Инду больше заинтересовала истерика девочки. Если это не совпадение, если мальчик в шесть лет был способен вызвать у обидчицы столь бурную реакцию, то на что же он способен теперь?
– Мила – девочка! А мой нерожденный малыш был мальчиком…
– Хорошо, хорошо. Скажи мне, ты начала ненавидеть Йоку сразу же после этого? Или прошло какое-то время?
– Я… не знаю. Но, если говорить честно, все это началось со мной после рождения Милы, через два года. Я ничего от тебя не скрываю, Инда! Мне надо быть честной хотя бы с кем-нибудь! Я устала обманывать себя! Йока ненавидит Милу, он возненавидел ее с первого дня! Мне иногда кажется, что он хочет ее убить! Возможно, я выдумываю это, чтобы как-то оправдаться перед собой. Возможно. Когда ему было восемь лет, он заболел воспалением легких. Он болел очень тяжело, несколько дней пролежал в горячке, без сознания. Доктор Сватан собрал вокруг него целый консилиум, среди врачей были и чудотворы. Он боялся, что Йока не выдержит кризиса и умрет.
– Скажи, ты хотела, чтобы он умер?
– Нет! – вскрикнула Ясна. – Нет, не хотела! Я не лгу, я хочу избавиться от него, но не такой ценой! Я не желаю ему смерти, неправда! Я не смогу жить, если он умрет, понимаешь? Я не смогу после этого жить! Такого чувства вины мне не вынести!
– Я просто спросил. Не кричи.
Чем громче она кричит, тем понятней становится: она мечтает о его смерти, потому что не знает другого способа отказаться от него.
– Извини, – она всхлипнула и достала из рукава тонкий батистовый платок. – Все это очень болезненно для меня, я не вижу никакого выхода.
– Продолжай. Что случилось во время его болезни?
– Мне было страшно заходить в его спальню. Там… мне казалось, она переполнена ужасом. И этот ужас сочился сквозь стены. Мила не спала ни одной ночи за время болезни Йоки.
– А что сказали чудотворы, которых вызвал доктор Сватан?
– Ничего! Они не сказали ничего! Но я же видела, они вошли и долго осматривались, как будто принюхивались! Они что-то заметили, но мне не сказали!
– Это вовсе не доказывает, что Йока хочет убить свою сестру, как ты понимаешь. Я думаю, речь идет об обычной детской ревности. Старшие часто ревнуют родителей к младшим, а ты еще и усугубила эту ревность. Я думаю, никакой опасности для Милы нет.
– Мне… не рассказать, как он на нее смотрит… – Ясна дрожала. Хладан прижал ее к своему плечу и покачал, успокаивая, словно ребенка.
– Конечно. Но это вовсе не значит, что он ее убьет. Или причинит ей какой-нибудь вред.
Шаги на аллее за спиной прервали их разговор: к беседке шел дворецкий.
– Доктор Хладан, стало свежо. Сегодня будет холодная ночь.
– Спасибо, Жита, я знаю, – откликнулся Инда.
– Сидите тут в темноте… – проворчал тот. – Как будто трудно в беседке повесить солнечный камень.
Хладан посмотрел вокруг: действительно, почти совсем стемнело, а он за разговором и не заметил – северные сумерки, даже очень густые, не шли в сравнение с чернотой южных ночей.
– Жита, чудотворам не нужны солнечные камни. Солнечные камни они делают для людей. А я могу заставить светиться любой булыжник, я же волшебник, я умею творить чудеса… – Он окинул беседку взглядом, и мраморные колонны осветились изнутри янтарным светом, сначала робким, как неясное мерцание светляка в ночи, а потом ровным и ярким, гораздо ровней неверного пламени огня.
Дворецкий раскрыл рот и продолжил не сразу:
– Я принес вам плед, доктор Хладан. Принести плед и для госпожи Йеленки тоже?
– Нет, Жита, не нужно. Мы обойдемся одним на двоих. И приготовь нам горячего вина, мы скоро вернемся в дом.
– Слушаю, доктор Хладан, – дворецкий кивнул.
Инда нанял его по телеграфу, через агентство, всего две недели назад, и дворецкий очень гордился, что его приняли в дом чудотвора. Нехитрые фокусы забавляли Инду: на самом деле колонны беседки были покрыты тонкими пластинками солнечного камня – заставить светиться мрамор не удалось бы ни одному чудотвору.
Жита ушел по аллее в темноту, а Хладан набросил плед на плечи Ясны.
– Спасибо, Инда, но мне не холодно, – она покачала головой.
– Ты просто не замечаешь.
– Мне не холодно. Мне страшно, Инда.
– Даже рядом со мной?
– Ты рано или поздно уедешь, снова на десять лет, а я останусь. – Она помолчала, кутаясь в плед. – Послушай, а может быть, Йока мрачун? Если его мать не была мрачуньей, может быть, мрачуном был его отец?
– Это ровным счетом ничего не значит. Чтобы стать мрачуном, мало им родиться. Нужна инициация и долгое обучение. Множество людей, окружающих нас, – латентные мрачуны. Но мы об этом не подозреваем. Они рождаются и умирают, так и не узнав о своих способностях. Я бы не стал называть мрачунами всех, в чьи гены заложена способность к мрачению. Мрачуны – это секта, образ мыслей, убеждения. Но не способности. Многих представителей партии консерваторов я бы скорей причислил к мрачунам, чем потомков мрачунов, не прошедших инициацию.
– Инда, что мне делать? – перебила она его размышления.
– А как Йера относится к сыну?
– Он… я не знаю. Он с ним всегда корректен. Он… У мужчин все это не так, как у женщин. И потом, Йера не проводит с детьми столько времени, сколько я.
Она не врала, но кривила душой – это было видно по глазам. Очевидно, судья относился к приемному сыну лучше, чем ей хотелось представить.
– А твое отношение он замечает?
– Мне кажется, да. Он не говорит об этом прямо, но время от времени делает мне… не замечания даже, что-то вроде намеков. И я очень тебя прошу, не говори об этом с Йерой, он никогда меня не простит!
– Я не собираюсь говорить об этом с Йерой, не бойся, – успокоил ее Хладан. – Обещаю тебе, я что-нибудь придумаю. И не уеду, пока не решу эту задачу. Может быть, достаточно будет отправить его в закрытую школу. И не в столице, а где-нибудь в провинции, на свежем воздухе. Чтобы он приезжал только на каникулы.
– Йера не согласится на это. Никогда. Жизнь мальчика в закрытой школе ужасна! Тем более далеко от дома!
– И тем не менее две трети мальчиков его положения учатся именно в закрытых школах. И никто от этого еще не умирал. Если же у Йоки есть проблемы с дисциплиной, это станет хорошим поводом для его перевода. Он заканчивает среднюю ступень?
– Инда, я в этом вопросе полностью разделяю мнение Йеры. Мальчику не место там, где дисциплины добиваются унизительными наказаниями, где старшие помыкают младшими. Я могу относиться к Йоке как угодно, но я отвечаю за него. Вполне достаточно того, что в Академической школе учителям разрешено бить детей указками по пальцам, я и это считаю жестокостью.
– Я найду школу, где не используют розги. Однако старшие помыкали и будут помыкать младшими, от этого никуда не денешься. Но сначала я должен познакомиться с ним, посмотреть на него. Мне небезразлична судьба мальчика, и, возможно, я сам займусь его дальнейшим воспитанием. Ему исполнилось четырнадцать?
– Да. Тринадцатого числа, – кивнула Ясна. – Ты же сам сказал, что он родился тринадцатого, мы так и записали в его метрике. Разве ты не помнишь?
Инда не обратил внимания на ее слова, думая о своем.
– Это время инициации чудотворов. А тебе не пришло в голову, что он может быть чудотвором, а не мрачуном?
– Инда, – лицо ее потеплело и разгладилось, – чудотворы – светлые люди, рядом с ними я чувствую себя в безопасности. А Йока вызывает у меня страх. Он не может быть чудотвором.
– Девочка моя, не надо придумывать то, чего нет. Ты не любишь этого ребенка, потому что он чужой тебе, и только. Не надо искать оправданий своей нелюбви, из этого ничего хорошего не выйдет. Посмотри правде в глаза, признайся самой себе в том, что ты взвалила на себя ношу, которую не смогла унести, и тебе сразу станет легче. Вместо поисков оправданий ты начнешь искать пути решения задачи, только и всего.
– Инда, но он же живой человек! Он ребенок! Я отвечаю за него! Он считает меня матерью, у него никого больше нет! Я не могу выбросить его на улицу, как щенка!
– Никто не заставляет тебя выбрасывать его на улицу. Тебе самой станет легче, вот увидишь. И отношение к мальчику изменится в лучшую сторону, как только ты избавишься от самообвинений. Честность с самим собой – очень удобная штука. Я давно ею пользуюсь. Кстати, я помню, когда-то у него была няня, милая старушка, куда она подевалась? Она теперь нянчит Милу?
– Нет, мы уволили ее, когда Йока закончил начальную школу. Он же стал совсем взрослым, няня для мальчика в десять лет – это как-то несерьезно.
– Напрасно. Мне казалось, она искренне привязана к Йоке. Мне казалось, она любит его сильней, чем родная бабка.
– Она была совсем старенькая. И Милу почему-то недолюбливала.
– Я думаю, на долю Милы выпадает довольно любви. Признайся, ты избавилась от няни только потому, что тебе невыносимо было видеть, как она пытается заменить мальчику мать?
– Да, Инда, да, ты прав! Я все делала неправильно! Я знала: когда ты приедешь, все изменится! Все сразу изменится! Инда, мне так не хватало тебя! Зачем, почему ты уехал?
После ужина с горячим вином, проводив успокоенную Ясну домой, Инда Хладан не сразу вернулся к себе – он направился в Тайничную башню, в архивы, несмотря на то, что была глубокая ночь. Он искал отчет тех чудотворов, которые выезжали лечить восьмилетнего мальчика в дом судьи Йелена шесть лет назад.
28 апреля 427 года до н.э.с. Утро
На выходе из раздевалки Йока поежился и подтянул трусы, ступая босыми ногами на дорожку, посыпанную мелким гравием: апрельское утро было сухим, но холодным. А ведь еще полмесяца назад по школьному парку бегали, разбрызгивая воду в ледяных глубоких лужах. Накануне Йока читал книгу до двух часов ночи (что делал частенько) и, поднимаясь в шесть утра, не чувствовал бодрости. В авто́, на котором шофер каждое утро отвозил его в школу, Йоку еще сильней разморило: теперь на холоде он зевал и потирал голые плечи, покрытые колючими мурашками.
– Не стоим, не стоим! – прикрикнул классный наставник. – Бегом марш!
Поначалу всегда холодно и хочется спать. Йока вздохнул и не торопясь побежал вперед, разгоняя сонливость. Утро – самая отвратительная в жизни вещь!
Его догнал Зла́тан и подтолкнул локтем в бок, приглашая к соревнованию. Йока смерил его взглядом – Златан еще ни разу не сумел его обогнать, хотя, несомненно, мог считаться достойным соперником. Йоку давно никто не обгонял: он был быстрей и сильней одноклассников, и вовсе не от природы – он добился этого изнурительными тренировками, которые держал в тайне от всех, даже от домашних.
Йока кивнул Златану и побежал чуть быстрее. Он учился бегать так, чтобы всем вокруг казалось, будто он не спешит. Он внимательно изучал, из чего проистекает уважение и неуважение, любовь и нелюбовь, приязнь и отвращение, страх и отсутствие страха.
Златан не отставал, и Йоке пришлось приложить немало усилий, чтобы бежать ровно и при этом держаться чуть впереди. Круг, огибавший парк, составлял немногим более четверти лиги, пробежать Йока мог три лиги, но, конечно, не так быстро. Он старался дышать спокойно и глубоко, однако дыхание сбивалось. Чего доброго, Златан еще немного потренируется и начнет его обгонять!
Обежав круг по парку, они выскочили на спортивную площадку, где уже стоял классный наставник, почти одновременно.
– Сегодня Йелен первый, – с улыбкой констатировал тот, – Златан второй.
Он всегда судил соревнования мальчиков, чтобы между ними не возникало лишних пререканий, и, похоже, ему нравилось, что они соревнуются.
– И быстрей, ребята, быстрей! Га́шен уже приседает, а вы еще не успели отжаться. Сейчас вас третий класс догонит!
Гашен наверняка срезал угол, не мог он бежать так быстро! Но ни Йоке, ни Златану не пришло в голову сказать об этом наставнику. На площадку парами выбегали одноклассники – наставник всегда торопил ребят без нужды, особенно зимой, в мороз. Задержаться на площадке к появлению первого третьеклассника было несмываемым позором, поэтому мальчики и сами старались «отстреляться» как можно быстрей.
Пятьдесят отжиманий, приседания со штангой за плечами, упражнения на тренировку пресса… Холодно Йоке давно не было, пот катился градом. Он подошел к перекладине, с которой только что слез Гашен, поплевал на руки и подпрыгнул. Конечно, положено было подтянуться десять раз, но делом чести считалось обойти соперника и в этом – успеть подтянуться раз пятнадцать, пока наставник не заметит и не сгонит с перекладины. Йока не понял, почему перекладина вдруг выскользнула из рук и он очутился на земле.
– Йелен, каши мало ел на ужин? – прикрикнул на него наставник.
Йока не спрыгнул, а упал и отбил босую ногу. Те, кто это видел, рассмеялись – не так часто им выпадал повод посмеяться над Йеленом, а он не любил, когда над ним смеются. Йока взглянул на руки, быстро окинул взглядом одноклассников, и смех тут же смолк. Руки, как и перекладина, были перепачканы маслом, и удержаться на ней никому бы не удалось.
– Гашен! – гаркнул он вслед убегавшему подлецу, – догоню и убью, понял?
Никто не засмеялся, кроме самого Гашена. Златан подтягивался на соседней перекладине, но спрыгнул вниз, увидев, что Йока к нему не присоединился.
– Йелен, в чем дело? – наставник тут же изменил тон.
– Ни в чем! – огрызнулся Йока. Не объяснять же, что этот подонок испачкал маслом перекладину!
– Подойди сюда. Быстро!
Йока нехотя подошел к наставнику, вытирая руки о трусы.
– Смирно стоять! Йелен, я спросил, в чем дело.
– А я ответил: ни в чем! – с вызовом сказал Йока, вытягиваясь по стойке «смирно».
– Продолжай занятие, мы разберемся потом, как ты должен отвечать на мои вопросы, – наставник гонял желваки по скулам – рассердился.
Йока подошел к другой перекладине, еще раз вытер руки и подпрыгнул: его очень задели и смех одноклассников, и раздражение наставника. Он начал подтягиваться, не дожидаясь Златана, – быстро, со злостью. Никто в классе не мог подтянуться столько раз, сколько Йока. Когда число перевалило за пятнадцать, весь класс повернулся в его сторону, считая вслух все громче:
– Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…
– Йелен! Освободи перекладину! – приказал наставник. – Цирк будешь устраивать после уроков!
Йока, конечно, его не послушался: он сосредоточился на том, чтобы не сбросить темпа.
– Двадцать три, двадцать четыре… – в восхищении шептал кто-то.
Наставник подошел и сдернул Йоку на землю.
– Йелен, я рад, что ты добился таких выдающихся успехов, – процедил наставник сквозь зубы, – бегом марш отсюда. До построения я подумаю, что с тобой делать.
Ни разу еще наставнику не удалось придумать наказания страшней, чем пятьдесят дополнительных отжиманий перед строем, и Йока мог только усмехнуться в ответ на его угрозу.
Руки устали, конечно, но бежать вокруг парка это не помешало. Йока крутил головой во все стороны – где Гашен на этот раз срезает угол? Но Гашен побоялся удаляться вглубь парка, рассудив, что там Йока его поймает и наподдаст гораздо верней.
– Вон он, Йелен! – неожиданно крикнул бегущий впереди Златан, оглянувшись. – Беги по тропинке, ты его догонишь!
Йока кивнул и свернул с круговой дорожки, но к Гашену сумел приблизиться лишь у самой площадки – тот, заметив преследование, припустил вперед, как заяц, надеясь на защиту классного наставника. Йока плевал на наставника, догнал Гашена и со злостью толкнул его кулаком между лопаток – Гашен выкатился на площадку, обдирая гравием локти и колени.
– Йелен! По той же тропинке – обратно на круг! – велел наставник, скривив лицо. – Ты и половины не пробежал!
Йока не стал спорить – теперь он никуда не спешил.
На построение он, конечно, опоздал, но Златан подождал его возле пруда, где после пробежки мальчики обливались водой. Даже набрал два ведра воды вместо одного. Йоке это не нравилось – Златан откровенно набивался ему в друзья.
– Не делай так больше, – Йока демонстративно выплеснул воду в пруд, – я сам могу достать воды.
– Ну и дурак, – пожал плечами Златан, вылил ведро себе на голову, фыркнул, встряхнулся и побежал в спортивный зал.
Йока, зачерпывая воду из пруда, подумал, что действительно перебрал: стоило сказать Златану спасибо. Ледяная вода приятно обожгла разгоряченное тело – после нее Йока всегда ощущал подъем.
В спортивном зале построились четыре класса средней ступени – мокрые, взлохмаченные, взбудораженные: построение предназначалось для того, чтобы мальчики немного успокоились перед завтраком и не сильно бесились в раздевалке. Директор школы каждое утро произносил краткую речь, напутствуя учеников на новый учебный день, и ничего скучней этой речи Йока ни разу не слышал. Наставник кивнул ему и показал глазами на строй, не желая прерывать речь директора, – к счастью, она как раз подходила к концу.
– … пожелаю вам успеха и новых свершений на пути овладения знаниями.
– Спа-си-бо! – нестройным хором ответила средняя ступень. Четвертый класс, конечно, кричал «а-и-о», зато громче и слаженней остальных.
– Гашен, Йелен! Два шага из строя! – велел наставник, когда директор направился к выходу.
– А я-то за что? – искренне возмутился Гашен, выступая вперед вместе с Йокой.
– За то, что испачкал маслом перекладину, – невозмутимо ответил наставник, – пятьдесят раз отжаться от пола. Йелен, за вызывающее поведение и драку – пятнадцать раз подтянуться на перекладине. Выполнять!
Йока скрипнул зубами: придумал-таки! После двадцати пяти раз – еще пятнадцать? Класс зашептался у него за спиной – похоже, они спорили, сможет он это сделать или нет. Наставник хочет выставить его перед классом хвастуном и слабаком? Не выйдет. Йока подошел к перекладине и поплевал на руки. Главное – не спешить.
Первые пять раз дались ему легко, дальше пошло хуже: руки гнулись со скрипом, словно ржавые рессоры авто; тело, до этого легкое и прямое, как струнка, дергалось и изворачивалось, пытаясь помочь рукам.
– Йелен, слабо́! – крикнул кто-то из строя.
– Давай, Йелен! – тут же послышался голос Златана, и Йока так и не решил, какой из двух выкриков прозвучал для него обидней: откровенная подначка или попытка поддержать? Ведь в поддержке он не нуждался!
– Замолчали все! – цыкнул наставник.
Йока дотянул до одиннадцати раз, ощущая, что пальцы вот-вот соскользнут с перекладины. Если он сорвется, это станет несмываемым пятном на его имени. В классе найдется немало злопыхателей, которые будут припоминать его неудачу до конца экзаменов. И хорошо, если об этом забудут после каникул! Руки отказывались гнуться, правая опережала левую, отчего перекашивало плечи и сбивало в сторону центр тяжести, словно Йока не подтягивался, а карабкался вверх по стене. Он тянул подбородок к перекладине из последних сил и скрипел зубами. Тринадцать! Ну же! Перекладина скользила в онемевших от напряжения пальцах. Ну же! От злости он прикусил губу до боли – это помогло: дрожащие руки медленно и неуверенно подняли тело вверх, подбородок приподнялся над перекладиной. Только бы не сорваться теперь!
– Йелен, давай! – крикнул Златан. – Последний раз!
Йока прикусил губу еще сильней: хорошо, что они не видят его перекошенного лица. Тело тряслось от напряжения, Йока толкнулся вверх, вопреки негнущимся рукам. В последний раз! Сжать зубы со всей силы и подняться! Подбородок пополз вверх медленно, слишком медленно. Йока зажмурился, не ощущая боли в укушенной губе. Еще чуть-чуть!
– Есть! Есть! – закричали из строя сразу несколько человек.
– Есть, – сдержанно подтвердил наставник. Йока сорвался с перекладины и мешком рухнул на пол, но тут же поднялся: от слабости все тело дрожало, как бланманже на широкой тарелке, слегка кружилась голова, во рту было солоно от крови, и очень сильно болела губа. Он пошатываясь направился в строй.
– Молодец, – шепнул наставник ему на ухо и хлопнул по спине.
Учитель истории – желчный и нудный старик – закрыл журнал и поднял голову, разглядывая класс внимательными, немигающими глазами: словно гриф с кривым клювом и голой шеей, высматривающий, нет ли поблизости поживы. Класс привычно съежился под его взглядом.
Наверное, когда-то этот грузный человек был очень высок и силен, но к старости отяжелел, обрюзг; широкие плечи его согнулись, опустились уголки тонкого рта, обвисли щеки, и появился второй подбородок. Крючковатый мясистый нос выступал вперед на суженном к вискам лице, и в свете ярких солнечных камней блестел высокий бледный лоб, переходивший в широкие залысины. Редкие волосы его были зализаны назад с помощью какого-то блестящего состава, похожего на растительное масло, отчего складывалось впечатление, что за спиной у него косичка – жиденькая и жалкая.
На миг глаза учителя широко распахнулись, будто от радости: нашел!
– Гашен, немедленно закрой учебник, – едко процедил он.
На третьем столе у окна тут же захлопнулась книжка, и снова наступила давящая тишина, в которой даже громкий вздох казался святотатством.
Когда-то Йока его боялся. Боялся до тех пор, пока не спросил сам себя: а чем, собственно, профессор Ва́жан так его пугает? Неужели деревянной указкой? Конечно нет! В четырнадцать лет смешно обращать внимание на такие мелочи, как удар указкой по пальцам. В начальной школе считалось подвигом не закричать и не отдернуть руки, а для старшеклассника это само собой разумелось. Не один Йока думал, что день в школе прошел зря, если никто из учителей не вышел из себя настолько, чтобы воспользоваться указкой, – этим бравировали друг перед другом и гордились отбитыми пальцами. Про указку же господина Важана ходили легенды, будто внутри у нее свинчатка, но Йока на себе испытал ее действие и мог точно сказать: обычная деревянная указка, разве что чуть толще остальных.
Важана боялись совсем по-другому. Йока не понимал: почему? Почему от этого колючего взгляда немигающих глаз так хочется спрятаться, а лучше всего – провалиться сквозь землю? Почему с трудом гнутся ноги и отнимается язык, когда учитель истории задает вопрос? И когда Йока рассудил, что кроме указки бояться, в сущности, нечего, он решил во что бы то ни стало побороть в себе страх. Это делало пребывание на уроках истории хоть немного осмысленным.