Духовный путь русской поэзии
- -
- 100%
- +
«Он меня внезапно поразил, – признавался Пушкин, – он меня преследовал несколько дней и раз ночью я встал и написал стихотворение». Обратите внимание, книге Иезекииля близок ритмический строй «Пророка», стиль, опирающийся на повтор союза «и», впрочем, характерный для многих стихов Библии.
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами лёгкими, как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон.
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассёк мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнём,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.
Я, правда, не хотел бы, чтоб моё сердце заменили углём, даже пылающим. Именно в трепетное человеческое сердце хочет войти Христос. «Се, стою у двери и стучу», – говорит Он. Но таковы образы Пушкина, стоящие на ветхозаветном материале. Образ поэта-пророка нашёл своё продолжение и у Лермонтова. Но это уже другой пророк:
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья,
В меня ж все ближние мои
Бросали бешено каменья.
Поэты во все времена перекликаются, ведут спор между собой, ищут истину, и я думаю, что каждый из них прав по-своему. «В поэзии всегда война, – говорил поэт Осип Мандельштам, – и только в эпоху общественного идиотизма в ней наступает перемирие».
У Тютчева, наоборот, поэзия – не глагол, жгущий сердца людей, а примирительный елей.
Среди громов, среди огней,
Среди клокочущих страстей,
В стихийном, пламенном раздоре,
Она с небес, слетает к нам, –
Небесная к земным сынам,
С лазурной ясностью во взоре –
И на бушующее море
Льёт примирительный елей.
Кто прав? Оба! И Пушкин, и Тютчев.
Для Пушкина был важен именно тот поэт, который лежал, как труп в пустыне, но воскрес для новой жизни, нового слова. Как это напоминает притчу о зерне, слова Иисуса: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно: а если умрёт, то принесет много плода!» И дальше – так много объясняющее и в нашем великом поэте: «Любящий душу свою погубит её; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит её в жизнь вечную» (Иоанн, глава 12).
И ещё «Пророк» перекликается своеобразно с «Апокалипсисом». Там – суд надо всем народом, погрязшем в грехе, а у Пушкина – над одним человеком: «И он к устам моим приник…» и т.д.
В первых произведениях Пушкина особенно много языческих образов, я бы сказал, чисто условных, пиитических, декоративных образов, и древнерусских и греческих и римских мифологических. Это скорее орнамент, создающий особую лирическую ауру, мелодику, соблюдающую традицию Ломоносова, Державина, Жуковского и других учителей русской литературы. Но дальше у нашего поэта идёт смешение с образами Библии. И, наконец, язычество сходит на «нет» и остаётся только в русле поэтического привычного, ритуального. Даже в знаменитой cтрокe из позднего стихотворения «Памятник» в последней строфе читаем: «Веленью Божию, о муза, будь послушна…» Муза здесь уже не из греческой мифологии, а просто синоним Поэзии. Важнее в «Памятнике» другое: «Веленью Божию…» Ведь в начале у Пушкина было: «Призванью своему, о муза, будь послушна», а ещё и «Святому, жребию, о муза, будь послушна…» К этому велению Божию Александр Сергеевич Пушкин шёл всю жизнь.
А были и так называемые «уроки чистого атеизма», о которых он писал в перехваченном цензурой письме. У кого же он брал эти уроки? У некоего англичанина, «глухого философа», доктора Хатчинсона, домашнего врача графа Воронцова и его семьи. Интересно то, что со временем и сам этот учитель атеизма уверовал в Иисуса Христа! Воистину, для каждого – свой час и срок!
А Пушкин из Михайловского – из этой самой ссылки, куда он попал за «уроки чистого атеизма», пишет брату: «Отправь с Михайлом книги, о которых упоминаю в письме с сестрой. Библию, Библию!» В другом письме: «Библия для христианин то же, что история для народа». По свидетельству А.О. Смирновой, Пушкин предпочитал славянскую Библию, ибо «передавать этот удивительный текст пошлым современным языком – это кощунство даже относительно эстетики».
Постепенно Библия становится главной Книгой для поэта!
Но поэт то, казалось, нащупывает верную дорогу, то теряет из виду духовный путь и посреди друзей, знакомых, возлюбленных, любящих и почитающих чувствует приступы одиночества. Он всё время, в разъездах, нигде не может оставаться подолгу. В его лирике одним из главных мотивов становится мотив дороги (но ещё не пути!) При этом его дорожные впечатления и мысли пронизаны чувством грусти и тревоги. Да, Пушкин, на распутье, душевный неуют угнетает его. Нет пока истинной веры, обретения Бога, и поэтому литературные занятия и светские веселия нередко накрываются, как волнами, тоской и она на дорогах его странствий никак не хочет оставить поэта. И тогда Пушкин пытается найти выход из тоски в женитьбе. Многим он делает предложения руки и сердца, хотя сердца в этом мало. В 1828 гoдy в Петербурге делает предложение А.А. Олениной. Отказ. Тогда Пушкин писал Вяземскому: «Я пустился в свет, потому что бесприютен».
Это каламбур. Приютино – название имения Олениных. Остаётся только шутить. Сватается к дальней родственнице Софье. И опять неудача. Так продолжается вплоть до встречи в декабре 1828 года в Москве на балу со своей будущей женой Натальей Гончаровой! Она стала для поэта Мадонной:
Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.
Как знать, может быть красота земная и гармония этой прекрасной женщины; а главное истинная любовь к ней помогли Пушкину открыть и неземную красоту, ощутить мир, как Божье творение, и в себе самом открыть Бога! Но ведь он шёл к этому открытию всю жизнь, ошибаясь, падая, обретая и теряя вновь и снова обретая! Не случайны строки, посвящённые красавице Наталье:
Всё в ней гармония, всё диво,
Всё выше мира и страстей!
Обратите внимание на эти строки: всё выше мира и страстей! Наконец-то! В конце концов, не всё так однозначно. На протяжении всей жизни Святое Писание входило в душу поэта и постепенно, проводя в ней работу, преображало её.
И вот подтверждение – в словах, высказывания самого поэта. Однажды Фёдор Глинка, придя к своему собрату по перу в гости, увидел его с Евангелием в руках. «Вот единственная книга в мире, в ней всё есть», – сказал Пушкин. 3атем продолжил: «Религия создала искусство и литературу – всё, что было великого с самой глубокой древности, – всё находится в зависимости от религиозного чувства. Без него не было бы ни философии, ни поэзии, ни нравственности». В рукописях великого поэта мы находим и такую запись: «Не допускать существования Бога – значит быть ещё более глупым, чем те народы, которые думают, что мир покоится на носороге». А ещё он написал о Библии: «Если мы просвещённые миром или удручённые унынием, случайно откроем её, то уже не в силах противится её сладостному увлечению и погружаемся духом в её божественное красноречие».
Пушкин намеревался перевести на русский язык Книгу Иова. Вот отрывок из письма Киреевского к Языкову: «Пушкин был 2 недели в Москве и третьего дня уехал. Он учится по-еврейски, с намерением переводить Иова…» (1832 год). Александр Сергеевич как-то сказал Плетнёву: «Разве ты не знаешь, что последние два года я кроме Евангелия ничего не читал?» Красноречивое признание! А в 1827 году он составил список драматических замыслов. Среди намеченных десяти есть драма «Иисус»! Как жаль, что он не успел. Как прекрасны слова Марины Цветаевой: «Ведь Пушкина убили, потому что своей смертью он никогда бы не умер, жил бы вечно» (Из письма 19З1 года). «Хочу умереть христианином» – прошептал поэт перед смертью.
При жизни его не была опубликована «Молитва», стихотворное переложение известной молитвы Ефрема Сирина «Господи Владыко живота моего…» А в советское время, если и печаталась, то заглавие везде снималось: атеистический режим не терпел слова «молитва». Вслушайтесь в эти высокие строки:
Молитва
Отцы-пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Bcex чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви,
И целомудрия мне в cepдцe оживи.
Обратите внимание на последнюю строку и слово «оживи». Его нет в молитве Ефрема Сирина. Есть просьба: даруй, дай! А поэт уверен, что Бог, Творец дал всё, это – и смирение, и терпение, и любовь изначально человеку. Ведь человек – образ и подобие Божие. Надо лишь оживить этот Божий дар в себе! И поэт всю жизнь свою стремился оживить в себе этот высший дар, который превыше таланта сочинять, рифмовать, петь. И – оживил! И битва за сердце великого поэта завершилась победой Господа! Справедливы слова Василия Андреевича Жуковского: «Кaк Пушкин созрел и как развилось его религиозное чувство! Он несравненно более верующий, чем я».
Да, всё было в нашем любимом поэте: «и Божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь!» А если сказать прозой: и склонность к трагическому мироощущению, и религиозное восприятие красоты и творчества, и стремление к тайной, скрытой от людей духовной умудрённости…
И везде – свет! Свет, осиливающий, побеждающий тьму!
Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!
«По своей и Божьей воле»
Михайло Ломоносов
Когда я думаю о Ломоносове, в памяти возникают, прежде всего, не его, Михайла Васильевича, стихи, а строки о нём другого великого поэта – Некрасова:
Скоро сам узнаешь в школе,
Как архангельский мужик
По своей и Божьей воле
Стал разумен и велик.
Здесь сказано, я думаю, главное: «по своей и Божьей воле». Именно это благословенное соединение, вернее – следование человеческой воли воле Господней дало такие плоды, такую уникальность русского гения. Такой широты взглядов, такой энциклопедичности не знала русская земля, по-моему, ни до, ни после Ломоносова. Великий русский учёный, мыслитель, один из основоположников современного естествознания, поэт, заложивший основы современного русского литературного языка, художник, историк. По инициативе Михайла Васильевича основан Московский университет. Основал первую в России химическую лабораторию, заложил основы физической химии. Исследовал атмосферное электричество и силу тяжести. Выдвинул учение о цвете. Создал ряд оптических приборов. Открыл атмосферу на планете Венера. Описал строение Земли, объяснил происхождение многих полезных ископаемых и минералов. Опубликовал руководство по металлургии.
Ну, а что касается конкретно русской поэзии, то и здесь Ломоносов во многом первооткрыватель! Он, вместе с Тредияковским, – один из основоположников силлабо-тонического стихосложения. Он – создатель русской оды, вложил в неё глубокое духовное, религиозное содержание. А сколько принадлежит его перу поэтических посланий, трагедий, сатир, фундаментальных филологических трудов. Он – автор научной грамматики русского языка.
И это всё один человек! Который прожил всего 54 года! Человек не из какой-то профессорской, просвещённой столичной семьи. Родившийся далеко от столиц – Петербурга и Москвы, как говорится, в северной глубинке. Сын простого помора. И вот этот простой парень 19-ти лет уходит из своей деревни Денисовка, что в Архангельской губернии, уходит, чтобы учиться в Москве. Его воля побеждает. Учёба в Славяно-греко-латинской академии, в Киевской духовной академии, затем в университете при Петербургской академии наук приносит свои богатые плоды. Но и этого мало! В 1736-1741 годах Михайло Васильевич находится за границей, где изучает естественные и технические науки.
В 1741 году возвращается в Петербург. Назначается адъюнктом физического класса, в 1745 – профессором химии Петербургской академии наук. А увлекается многим… Здесь и физика, и химия, и география, и геология, и история, и экономика, и филология. Совершает буквально во всём выдающиеся открытия! Словно Господь, главный Творец, раскрывает, по своей, по Божьей воле, Свои великие тайны тому, кто живёт и творит с верой и любовью! Отвечает воле Ломоносова!
Не случайно и великая русская поэзия – поэзия духовная открывается стихами Михайла Васильевича Ломоносова. Эти стихи могут стать эпиграфом ко всей русской словесности:
Устами движет Бог. Я с Ним начну вещать.
Я тайности свои и небеса отверзу.
Свидения ума священного открою.
Я дело стану петь, не сведомое прежним!
Ходить превыше звезд влечёт меня охота
И облаком нестись, презрев земную низкость.
Правда, кто-то из литературоведов, знатоков может сказать, что мол, это не чисто оригинальные стихи Ломоносова, а переводные. И добавят: это перевод начальных строк монолога Пифагора из книги «Превращения» или «Метаморфозы» римского поэта Публия Овидия Назона, жившего ещё до нашей эры и умершего в начале I века от Рождества Христова.
Но в том-то и состоит гений переводчика, точнее, поэта-переводчика, что он делает стихи фактом русской поэзии, и осовременивая их, и привнося своё неповторимо-национальное. Так, к примеру, великий русский баснописец И. А. Крылов сделал фактом русской поэзии многие басни француза Лафонтена. И как свежо, по-русски звучат эти басни, – мы и не вспоминаем Лафонтена!
Великолепны оды Михайла Ломоносова, его излюбленный жанр. Можно понять, почему. Величие и укрепление государства вызвало величественные образы и жанры. Отсюда в творчестве поэта мы встречаем образ Бога Отца, Зиждителя Неба и Земли, Творца, и ещё не встретим мы в стихах Ломоносова образа страдающего Иисуса. Это будет потом, у других поэтов, начиная с позднего Гавриила Державина, и по мере развития истории и гражданства – особенно у поэтов демократического направления в 19-м веке: у Некрасова, Надсона, Кольцова, Никитина и многих других.
А пока – оды Ломоносова, сосредоточенные на величественном:
Уже прекрасное светило
Простёрло блеск свой по земли
И Божии дела открыло:
Мой дух, с веселием внемли;
Чудяся ясным толь лучам
Представь, каков Зиждитель сам!
Завершается ода прекрасными строками:
Творец! Покрытому мне тьмою
Простри премудрости лучи
И что угодно пред Тобою
Всегда творити научи,
И на Твою взирая тварь,
Хвалить Тебя, бессмертный Царь.
Это из стихотворения «Утреннее размышление о Божием величестве». Сравните с «Одой на день восшествия на престол Елисаветы Петровны 1747 года»:
Сия тебе единой слава,
Монархиня, принадлежит,
Пространная твоя держава
О как тебе благодарит!
Михаил Васильевич Ломоносов одним из первых в нашей литературе обратился к переложению псалмов на язык поэзии. Это 1-й, 14-й, 26-й, 34-й, 70-й, 103-й, 143-й, 145-й. Интересно, что с Ломоносовым соревнуются Тредиаковский и Сумароков в переложении одного псалма – 143-го. И у каждого свои достоинства. Но главное, что стихи идут от сердца, от души, наполненной верой и любовью. Думаю, в псалме Давида Михаила Васильевича Ломоносова не могли не привлечь слова: «Боже, новую песнь воспою Тебе, на десятиструнной псалтири воспою Тебе». И Ломоносов перевёл так, словно он написал. А по сути, воспел хвалу Господу сам!
Но я, о Боже, возглашу
Тебе песнь нову повсечасно;
Я в десять струн Тебе согласно
Псалмы и песни приношу.
Тебе, Спасителю царей,
Что крепостью меня прославил,
От лютого меча избавил,
Что враг вознёс рукой своей.
Избавь меня от хищных рук
И от чужих народов власти,
Их речь полна тщеты, напасти,
Рука их в нас наводит лук.
В переложении другого псалма Ломоносов восклицает:
Да хвалит дух мой и язык
Всесильного Творца державу,
Великолепие и славу,
О Боже мой, коль Ты велик!
Овеян чудной красотой,
Зарёй божественного света,
Ты звёзды распростёр без счета
Шатру подобно над Тобой.
Это из 103 псалма. Сравните со знаменитыми оригинальными строками самого Ломоносова из его «Вечернего размышления…»:
Открылась бездна звёзд полна.
Звездам числа нет, бездне – дна.
Так я вижу мировую эстафету духовной поэзии, поэзии всех миров и народов. Чудесную перекличку верующих сердец, любящих Господа!
Хвалу Всевышнему Владыке
Потщися, дух мой, воссылать.
Я буду петь в гремящем лике
О Нем, пока могу дыхать.
Да, некоторые слова сегодня звучат не так, как тогда, но смысл не меняется. Он понятен каждой верующей душе, и не только понятен и внятен, но и трогает, волнует, вдохновляет и преисполняет благодарностью к поэту, певшему славу Господу столько веков назад.
Замечательно написал другой замечательный поэт Ф.И. Тютчев в стихотворении «Памяти Ломоносова»:
Он, умирая, сомневался,
Зловещей думою томим…
Но Бог недаром в нём сказался –
Бог верен избранным Своим…
И мы повторяем вслед за Михайлом Васильевичем Ломоносовым: «Устами движет Бог. Я с Ним начну вещать!»
«Есть Бог – я чувствую это»
Гавриил Романович Державин
Русская литература родилась вместе с письменностью, а письменность пришла на Русь вместе с Книгой Книг – Библией. В Житии славянского первоучителя Мефодия сообщается, что с помощью двух «скорописцев» он всего лишь за полгода перевёл с греческого языка на славянский все книги Ветхого Завета, за исключением книг Маккавейских и Псалтири, ранее переведённой Кириллом. Так как согласно тому же источнику Новый Завет также был уже переведён, то если верить этому сообщению Жития Мефодия, за столетие до принятия Русью христианства уже существовал полный славянский перевод Библии. Правда, затем он был утрачен. Исследователи утверждают, что первая полная церковно-славянская Библия появилась только в 1499 году в Новгороде. Она стала самой цитируемой книгой в древнерусской литературе. Но задолго до этого времени существовала обширная литература, наполненная короткими цитатами из Библии.
Популярней других библейских книг была Псалтырь. Об этом свидетельствует князь Владимир Мономах, который рассказывает в «Поучении» своим сыновьям, как однажды, находясь в трудном положении, он искал внутреннего успокоения и утешения и обрёл их: «Вземъ Псалтырю, в печали разгнух я, и то ми ся выня: «Вскую печалуеши, душе, вскую смущаюше ми? И прочая». Это «и прочая» даёт понять, что Мономах предполагает, что его читатель также знает дальнейший текст цитируемого здесь 41-го псалма. Приведённые слова из псалма, верно, были особенно дороги князю, поэтому он ставит их во главе маленького собрания изречений, в которое он превращает с этого места своё «Поучение». К слову, через десятилетия композитор Бортнянский напишет на этот псалом замечательное песнопение.
Библия с годами стала главной книгой русской литературы: по ней ребёнок учился не только грамоте, но – что важнее всего – христианским истинам и нормам жизни, началам нравственности.
Русская поэзия, начавшая свою великую жизнь в давние времена, не просто впустила в себя, как высшую гармонию, Библию, где разделы стали потом называться стихами, а стала основой духовной и душевной. Сергей Кубасов из 17 века, считавшийся первым в русской истории поэтом, затем Михайло Ломоносов, Александр Сумароков, Василий Тредиаковский, который, кстати первый сформулировал принципы русского силлабо-тонического стихосложения, ввёл новые стихотворные жанры, – вот первая гвардия русских поэтов. Наряду со светскими произведениями они создавали переложения псалмов. Известны Ломоносовские переложения псалмов. Больше всего, упомянутые выше поэты соревновались в переложении 143-го псалма. Михайло Васильевич Ломоносов также написал целую Оду, как он сам назвал «Оду, выбранную из Книги Иова», основываясь на главах 38-й, 39-й, 40-й и 41-й.
В стихах великого русского поэта, учёного и общественного деятеля мы встречаем только образ Бога-Отца, конечно, единого в трёх лицах, но о Боге-Сыне, о Христе – пока нет упоминания.
Когда на смену одному великому русскому поэту приходит другой – Гавриил Романович Державин, его воистину державные стихи тоже вдохновлены образом Бога-Отца:
Восстал Всевышний Бог, да судит
Земных богов во сонме их:
Доколе, рек, доколь вам будет
Щадить неправедных и злых?
Величайшее стихотворение Державина – и, прибавлю, всей русской поэзии, – ода «Бог» говорит о Творце Вселенной, о Боге-Отце, безусловно, о Триедином Боге: «Без лиц, в трёх лицах Божества!» Но отдельно о Христе, о Боге-Сыне – ни слова пока.
Твоё созданье я, Создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ Податель,
Душа души моей и Царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Моё бессмертно бытиё;
Чтоб дух мой в смертность облачился,
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! – в бессмертие Твоё.
То же и в стихотворении «Помощь Божия»:
Я помощь сильную приемлю
От Сотворившего всю землю
И в небе звёзды без числа.
Нигде в оде «Бог», ни в других ещё нет того, что сказал апостол Иоанн: «Бог есть любовь».
Но вот в 1814 году Державин пишет свою гениальную оду «Христос», к сожалению, сегодня менее известную, чем ода «Бог». Эпиграфом к ней поэт поставил слова из Евангелия от Иоанна: «Никтоже придет к Отцу, токмо мною» (14:6). И наконец мы читаем: «Христос весь благость, весь любовь». Главное – произнесено! Не отсюда ли русская литература становится святой, как её через сто лет назовёт писатель Томас Манн!
Кто Ты? – и как изобразить
Твоё величье и ничтожность,
Нетленье с тленьем согласить,
Слить с невозможностью возможность?
Ты – Бог, но Ты страдал от мук!
Ты Человек – но чужд был мести!
Ты смертен – но истнил скиптр смерти!
Ты вечен – но Твой издше дух!
Слово любовь повторяется не один раз: «Премудрость, сила и любовь, Бог Дух в трёх светах Свет ввек живый». А вот ещё:
Адам бы падши не восстал,
Когда б в Христе не воскресился,
Не воскресясь – не воссиял,
Не воссияв – не возродился
В блаженство первородство вновь.
Се, как смирением, терпеньем,
Страданьем, скорбью, умерщвленьем
Возводит всех к Себе Любовь!
Христос «всем подал ясные примеры, как силой доблести и веры всходить возможно к небесам!» И ещё: «Был выше всех, – учил быть низшим, любить врагов, и сердцем чистым молил за них лишь Божий Сын». Не отсюда ли та самая Христова эстафета в русской литературе, которую подхватит Достоевский, а в ХХ веке – Борис Пастернак в «Евангельском цикле», завершающем роман «Доктор Живаго»!
Вот Державин:
Изобразилось естество,
Незримое всезримым стало
И в человеке Божество,
Как солнце в море воссияло!
А вот Пастернак в стихотворении «Гефсиманский сад»:
Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь как смертные, как мы.
И – завершение:
Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного её величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.
Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты.
И снова неслучайно возвращаюсь к державинской оде «Христос»: