ВОЙНА БОГОВ

В наступившей тишине Эрик глубоко вдохнул. Он посмотрел Менгиру прямо в глаза и медленно, чётко выдавил:

— Ну, пожалуйста, Менгир, хватит валять дурака. Берёшь?

Менгир посмотрел на бочонок, потом на усталое, но упрямое лицо Эрика. Он расхохотался — густым, грудным смехом, от которого дрогнул дух у его ног.

— Ну я хотя бы попытался. — буркнул он, уже протягивая руки. — Ты ничего не видел!

Он принял бочонок, привычно оценив его солидный вес. Эрик лишь молча кивнул, развернулся и пошёл к повозке. Едва он сделал несколько шагов, как тут же, ловким движением, Менгир достал из-за пазухи свою диковинку. Щелчок — и в его руке оказался аккуратный раздвижной металлический стаканчик. Он выдернул пробку сверху, налил порцию густой янтарной жидкости.

— Всё улажено, — сказал Эрик, забираясь под брезент. Его лицо было спокойно. — Тронули, Фендо. К рынку.

---

Повозка катилась ещё около получаса, когда мерный стук колёс по каменной плитке сменился гулом толпы, криками торгашей и густым, сложным запахом, в котором смешались ароматы пряностей, пота, горячего масла и конского навоза. Фендо ловко придержал коней у высокого, седого от пыли здания.

— Прибыли, господин! — крикнул он, оборачиваясь к пологу. — Улица Якорного Камня! Стойло для коней у самой северной стены — вот оно, слева!

Эрик откинул брезент и спрыгнул на землю. Воздух рынка ударил в лицо — шумный, липкий, живой. Он поманил пальцем, и из повозки один за другим вылезли Фендо, Борк и Лайам, осматриваясь с привычной настороженностью.

— Ко мне, — тихо сказал Эрик, и они сгрудились вокруг него в тени высокого борта повозки. Его голос был низким, ровным, но в нём вибрировала сталь приказа. Он смотрел на каждого по очереди.

— Вежливость. Отзывчивость. Видимая покорность, — отчеканил Лайам, его светлые глаза были пристально устремлены на Эрика. — Улыбаться, кивать. На любой оклик — «слушаюсь, господин» или «как будет угодно». Никаких споров, никаких взглядов исподлобья. Мы — тень. Тихая и удобная. Если нас о чём-то спросят, особенно о товаре, о наших делах, о маршруте — мы тут же называем: «Я человек повелителя Эрика из Железных Копей. Мы подчиняемся только ему». Чётко. Ясно. Чтобы слышали все вокруг.

Эрик слегка кивнул, давая понять, что Лайам уловил суть.

— А теперь самое важное, — начал Эрик, и его голос стал тише, но от этого каждое слово обрело вес свинца. — Если кто-то из них…

Вслед за ним, закатив глаза к небу, беззвучно шевеля губами, вторил Лайам, дословно повторяя мысль хозяина: «…из них… увидит… как вы мне перечите…»

Борк стоял неподвижно, как вырубленный из скалы монолит. Его взгляд, тяжёлый и понимающий, не отрывался от Эрика. Он не повторял, он впитывал суть, и его массивная голова едва заметно кивала.

Фендо же, напротив, казалось, старался исчезнуть. Его взгляд был прикован к пыли у своих сапог, плечи ссутулились. Он не шевелил губами и не кивал.

— …увидит, как вы мне перечите, колеблетесь с выполнением приказа или проявляете хоть каплю непочтительности ко мне как к вашему повелителю… — Эрик сделал паузу, дав этой чудовищной мысли повиснуть в воздухе.

Тишина длилась три удара сердца.

И её разорвал Фендо. Он не поднял глаз. Его голос прозвучал тихо, хрипло, но с леденящей, бесстрастной ясностью, как будто он читал вывеску:

— …нас бросят на арену.

Он договорил и замолк, словно выдохнул последний воздух. Теперь все смотрели на него — Лайам перестал шевелить губами, Борк перестал кивать.

Эрик смотрел на своего возничего, и в его глазах не было гнева, только тяжёлое, горькое признание.

— Да, Фендо. Именно так, — просто сказал Эрик.

Эрик лишь коротко кивнул в ответ на свои же слова, произнесённые Фендо.

Троица пришла в движение. Фендо, самый вертлявый, вскарабкался в кузов повозки. Первым делом он подтащил из-под сиденья массивный, сколоченный из толстых досок щит. Борк и Лайам уложили щит на землю под самой телегой, создав ровную, чистую площадку.

Только теперь началась разгрузка. Внутри стояли бочонки с элем и несколько тяжёлых ящиков с железными скобами. Фендо вытащил подпорки и выкатил первый бочонок к краю платформы.

Внизу его уже ждали. Борк и Лайам встали по бокам. Когда бочонок покатился вниз, они приняли его на плечи, поймали и бережно спустили. Так же, плавно и синхронно, они приняли второй, третий… Десятый.

Эрик не помогал. Он стоял в стороне, прислонившись к стене, его руки были скрещены на груди. Но его глаза не пропускали ничего.

Когда все бочки были спущены, началась перекатка. Работа пошла быстрее.

Борк подошёл к первому бочонку, обхватил его ладонями. Мышцы на его руках играли, но движение было плавным, почти нежным. Он приподнял край, дал бочке лечь на бок с едва слышным «бульк», и покатил её вглубь, под телегу.

Лайам действовал иначе: быстрее, рациональнее. Он упирался в торец своей бочки и резким, точным движением опрокидывал её на бок, в последний момент подхватывая с глухим «тук». Бочка тут же попадала под контроль и катилась следом.

Фендо же словно ожидал личного приглашения, долго выжидательно смотрел, но затем приступал к работе, медленно опускал свои и не торопясь катил ко всем остальным.

Когда все бочки оказались под телегой, началось преображение самой повозки. Лайам и Борк вскарабкались в кузов. С глухим стуком и скрипом они откинули одну сторону высокого брезентового тента. Затем, ловко выдвинув из пазов две прочные деревянные стойки, они подняли и закрепили часть рамы, превратив её в навес-козырёк. Теперь над местом торговли была тень.

Втроём они быстро пододвинули ящики со скобами. Бочонки, стоящие на щите пробками вверх, теперь были защищены козырьком и готовы к показу. Десять бочонков и несколько ящиков с скобами образовали компактную торговую точку.

Только когда последний ящик встал на место, Эрик оттолкнулся от стены. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз дрогнуло что-то, похожее на удовлетворение.

Фендо, словно от толчка, полез на облучок, ловко щёлкая пряжками и отстёгивая тяжи. Его пальцы, обычно такие нервные, на знакомом деле обрели уверенную скорость. Через несколько минут упряжь была снята, и четыре коня, почуяв свободу, заерзали на месте, фыркая.

Борк, не говоря ни слова, взял под уздцы ближайшего вороного гиганта и тронул к длинному каменному корыту у стены — общественному водопою для приезжих. Лайам, кивнув, повёл за ним рыжего. Их движения были синхронны и экономны. Фендо, закончив с упряжью, схватил поводья оставшихся двух и, поёрзав на месте, пустился вслед, стараясь не отставать.

Эрик наблюдал. Его взгляд скользил от группы у водопоя к своей повозке, к проходящим мимо чужим людям, снова к коням.

Напоив своих коней, Борк и Лайам вели их обратно, к глубокой тени под самой стеной, где из камня торчали прочные железные кольца. Лайам ловко привязал своего рыжего, Борк с одной мощной петлёй закрепил вороного. Пока Фендо торопливо поил своих двоих, они стояли рядом со старым, чистым корытом и из тюка набросали в него охапку душистого сена.

Подошёл Фендо с оставшимися конями. Борк молча взял у него одного, Лайам — другого. Через минуту все четыре коня стояли в тени, привязанные, с кормом, готовые к долгому ожиданию.

— Хорошо, — произнёс он, и это короткое слово прозвучало как высшая похвала. — Лайам, Борк, Фендо, я пошёл.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и шагнул в гущу рыночного шума, оставив у повозки слаженный механизм.

---

Эрик шагнул с тихой улицы Якорного Камня в кипящий котёл главной рыночной площади.

Воздух больше не был просто смесью пыли и пота. Теперь он был густым бульоном. Сначала — едкий, жирный чад от жаровен, где на вертелах потрескивала свинина, шкворчали колбаски, а в котлах плавало нечто, пахнущее луком, чесноком и тмином. Потом — кисло-сладкая волна: груды яблок, жёлтых, зелёных и румяных, переспелые груши, от которых тянуло лёгким вином, и первые, ещё зелёноватые сливы. Рядом землистая нота — корзины с репой, морковью, луковицами в сухой шелухе, и острый, пьянящий дух свежего хрена. А над всем этим — сырный дух: острые, как удар, запахи выдержанных козьих сыров, тяжёлый аромат восковых голов и мягкое, молочное дыхание творога в листьях лопуха.

Он пробирался сквозь эту какофонию запахов, а в уши била какофония звуков.

— Свежая рыба! — раздавалось откуда-то сзади.

— Яйца, яйца от самых лучших курочек! Желтки как два солнца! — орала женщина с корзиной, укрытой чистой тряпицей.

— Орехи! Лесные, кедровые! Кто для силы, кто для ума! — тараторил сухопарый старик, щёлкающий образцы щипцами прямо на глазах у покупателей.

— Соль! Соль морская, соль каменная! Без неё и мясо — трава!

Эрик не покупал. Его глаза скользили по толпе.

— Нет... Не тот. Спина не та — слишком прямая. Лориан всегда чуть горбится, будто груз невидимый на плечах несёт, — сказал Эрик, когда мелькнула фигура в зелёном.

Он шёл дальше, отсеивая взглядом одного за другим.

— Взгляд не тот. У Лориана взгляд усталый, но жёсткий, как скоба. А это просто старик.

Он отвёл взгляд от торговца у мясного ряда. Поиск продолжался. Он обходил один ряд за другим, мимо лотков с грубыми глиняными мисками, вёдрами с живой, серебристой рыбой, бочками с рассолом, где плавали огурцы и яблоки. И наконец, в дальнем конце площади, у самой каменной стены старого амбара, он увидел.

Это была не лавка, а походный штаб. Несколько телег, сцепленных бортами, образовали полукруг. На них были разложены не овощи, а инструменты, железная утварь, скобы и цепи. И вот, перед этим импровизированным прилавком, он увидел того, кого искал.

Лориан.

Со стороны он мог бы показаться просто высоким, тощим пацаном, которому ещё рано править чем-либо. Лет ему было не больше, чем Эрику — те же шестнадцать, отмеченные на лице не юношеским пушком, а печатью неподъёмного груза. Он был выше Эрика на голову, но казался меньше — его фигура была чуть сгорблена, будто под невидимым, вечно давящим ярмом. Эта сутулость не была слабостью — это была стойка бойца, привыкшего держать щит против всего мира.

Его лицо было не округлым, а вытянутым, аскетичным. Скулы выступали резко, подчёркивая впалые щёки. На этом молодом лице уже лежали тени от недосыпа.

Он был одет почти так же, как Эрик: простая, выгоревшая на солнце зелёная туника из грубого льна, перехваченная у пояса простым ремнём с железной пряжкой. Ни вышивки, ни украшений. Только на большом пальце левой руки — простой железный перстень-печатка, признак власти, который выглядел на его руке чужеродно и тяжело, как кандал.

Но главное было не в одежде, а в действии. Лориан что-то говорил своим двум помощникам — парням, которые были ненамного старше его. Его жест был отточенным и резким — он инструктировал, разбивая задачу на этапы, тыча пальцем в груду товара, потом на телегу, потом на счётные палочки в руке у одного из парней. В его движениях не было юношеской порывистости — только усталая, но железная чёткость.

Эрик не стал подходить. Он прислонился к тумбе у фонтана и стал ждать. Он наблюдал, как Лориан заканчивает, как парни кивают и расходятся. Как Лориан проводит рукой по лицу, сметая невидимую пыль усталости, и на мгновение его плечи обвисают ещё сильнее, обнажая непосильную тяжесть.

Только тогда, когда тот повернулся, их взгляды встретились на этом молодом, измождённом лице Лориана, словно луч солнца сквозь тучу, пробилась узнаваемая, чуть кривая улыбка, и Эрик ответил ему тем же. Он оттолкнулся от тумбы. Лориан сделал шаг навстречу.

Они сошлись в толпе, и было в их движении что-то ритуальное, неспешное. Не было размашистых жестов или громких возгласов. Просто короткое, сдержанное объятие — больше касание плечами, чем настоящие объятия. Ладонь Эрика хлопнула Лориана по спине, тот ответил тем же.

— Пойдём, — просто сказал Лориан, кивнув головой в сторону от суеты торговых рядов.

Эрик лишь в ответ кивнул. Они двинулись, плечом к плечу, прокладывая путь через толпу. Не к выходу с рынка, а вверх. По узкой, вытоптанной тысячами ног каменной лестнице, которая вилась по склону холма. Лестница вела к массивному, полукруглому зданию из тёмного камня — амфитеатру, черневшему на солнце, как провал в самой земле. Они не стали заходить под его мрачные своды, туда, где пахло пылью, страхом и старой кровью.

Вместо этого они поднялись чуть выше, к ограждению из грубо отёсанных камней, что шло по краю площадки перед входом. И здесь, опершись локтями на холодный камень, они остановились.

Отсюда открывался иной вид на рынок. Не хаос запахов и криков, а тихая, шумящая карта. Они смотрели сверху, видя уже не лица, а движение: медленные потоки людей между рядами, как муравьи; цветные пятна тентов и навесов; сверкающие на солнце жестяные кружки и медные тазы. Отсюда не было слышно отдельных слов — только ровный, мощный гул, похожий на отдалённый рёв водопада. Дым от жаровен поднимался тонкими сизыми столбами, растворяясь в знойном мареве.

Они окинули взглядом рынок и этот вид с высоты.

Только ветер, гуляющий по высоте, трепал их волосы и края одежды.

— Уильямс погиб.

Голос Лориана был сухим и коротким, как удар обухом.

От этих слов Эрика сковало, будто облили ледяной водой. Дыхание перехватило. Он вздрогнул, и казалось, внутри у него всё схлопнулось в ледяной ком.

Эрик закрыл глаза на секунду, сглатывая подступившую горечь, а когда открыл, в их глубине затлела холодная, беззвучная ненависть.

— Как? — спросил он одним словом, и оно прозвучало хрипло, сорвавшимся.

Лориан, видя эту сдержанную бурю, кивнул. Теперь он говорил не как друг, а как свидетель, отрешённый от собственных страданий ради голых фактов.

— Произошло это на территории Кузнечных рядов. — Лориан перевёл дух, собирая мысли в чёткий отчёт. — Знаешь, Гронса перевели — теперь он библиотеку стережёт. Почётный пост. А Вейгара… Вейгара Властелин сослал на его место. В наказание.

Он бросил взгляд в сторону невидимых рядов, и его голос стал жёстче.

— Наказание за то, что слишком часто нападал на слабых и неопытных. Теперь он — страж оружейной торговли. Цепной крысалов на привязи. И он чудовищно силён. У него десять духов-хранителей. Большинство — Воздух, и не из слабых. Среди них есть и тройка гигантов.

Лориан замолчал, давая Эрику осознать масштаб. Потом добавил, и в его голосе прозвучал оттенок почтительного, леденящего ужаса:

— А его личная стихия… если я ничего не напутал, это Огонь. Десятая ступень. — Он покачал головой. — Я лично никогда не видел десятую ступень Огня в действии.

И они оба притихли, оглядываясь по сторонам. Эрик вздохнул, опустил голову, глядя себе под ноги, и тихо прошептал:

— Ещё два выхода…

Взгляд Эрика направился куда-то в сторону, так чтобы Лориан не мог видеть тихо скатывающейся слёзы, и, не переменившись в голосе, добавил:

— Помнишь, как мы познакомились у Чёрных Ворот? Когда записывались на арену.

— Да! — с улыбкой добавил Лориан. — Три парня объединились, потому как каждому было по четырнадцать лет — так впервые каждый правитель деревни.

— Да. Связала нас эта общая беда... — сказал Эрик и сделал паузу. Его голос стал ещё тише, гуще от горечи. — За нашими плечами два года. Безжалостные столкновения не на жизнь, а на смерть. Рисковать жизнью каждые три месяца. Такой долгий путь. И ради чего? Ему оставалось всего два выхода… и он мог бы обрести духа-хранителя, Жарса, духа огня девятой ступени.

Эрик сделал паузу, сжавшись на мгновение, сильно зажмурив глаза, а затем уже с нескрываемой ненавистью в голосе продолжил:

— Заполучить стихию… получить шанс вытащить свою «Долину белого мрамора» из трясины. Теперь этот шанс рассыпался в прах. Вейгар, ублюдок...

Лориан печально вздохнул.

— Я спросил у Каэла, а затем у старины Грона. С их слов, Уильямс даже не мог пошевелиться. Его обволокло с первого мгновения — духи Воздуха схватили в тиски, не дав пошевельнуться, он даже слова не мог вымолвить. А потом… порезали в фарш. Мощные, невидимые удары сжимающегося воздуха сотрясали весь кузнечный квартал, привлекая внимание. Вейгар быстро с ним расправился. И выпил весь его эфир. До капли.

Он закончил. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая.

Эрик медленно выдохнул и посмотрел в сторону Кузнечного ряда.

---

Тяжёлое молчание после рассказа о Вейгаре постепенно рассеялось, уступив место тихому гулу рынка внизу. Эрик, всё ещё опершись на ограждение, наконец перевёл дух и повернулся к Лориану. В его взгляде теперь была не только скорбь, но и деловая, почти хитрая искорка.

— Помнишь, ты как-то говорил, — начал Эрик, подбирая слова, — что твой замечательный дух, Адриан, кажется, очень любит решать «житейские глупости»? Что для него нет большего счастья, чем встретить новую трудность?

Лориан хмыкнул, уголок его рта дрогнул.

— До смерти. Буквально. Говорит, наши проблемы — его отдушина. Великие думы ему наскучили, а вот наша возня с дровами и зерном — как свежий воздух.

— Вот и сделай мне одолжение, — Эрик перешёл к сути, его голос стал тише, доверительнее. — Побалуй своего любимца. У меня тут три задачки, от которых у самого голова кругом. И народ не спросишь — авторитет, ты понимаешь.

И он изложил. Не как начальник, а как инженер, ломающий голову над странным механизмом.

— Первое — лес. Дерутся за него плотники и шахтёры. Балок на всех не хватит. Я думал — пустить в дело старые крепи из отвала «Вечной». Оказалось, древесина вся трухлявая. Ни на кровлю, ни в забой. Только на растопку. Тупик.

— Второе — зерно. В амбаре «Низина» греется изнутри, будто в нём самом тлеют угли. Отдушины раскрывали, проветривали — не помогает. Жар идёт из глубины, с двух локтей. Воздух сверху холодный, а внутри — руку не сунешь. Будто в самом зерне идёт какая-то реакция.

Он сделал паузу, смотря куда-то в пространство, вспоминая.

— И третье… Третий — Старый Амбар. Северная стена дала трещину на два роста. Свежая. Я думал — подкоп, работы рядом. Нет. Землю осматривали — ни подкопа, ни новых канав. Трещина — в самом камне.

Эрик развёл руками, показывая полное непонимание.

— Крепи — труха. Зерно — само себя жарит. Камень — сам по себе лопается. Будто мир у нас по швам трещать начал. — Он посмотрел на Лориана. — Может, ты знаешь?

Пока Эрик говорил, Лориан внимательно слушал, слегка кивая. Его губы чуть двигались, словно он мысленно повторял ключевые моменты: «труха», «самогреющее зерно», «уставший камень». Он явно собирался пересказать это всё своему духу, стараясь сохранить интересные детали.

— Не знаю, — Лориан фыркнул, когда Эрик закончил. — Если бы я знал, у меня бы в долине хлопок уже сам себя поливал. Нет, Эрик. Я в лесах не смыслю, а зерно у меня не гниёт — оно просто кончается. Но твои «глупости»… они и правда любопытные. Спасибо. Адриану будет чем заняться вместо того, чтобы ворчать на мои неудачи. Спрошу. Обязательно спрошу.

На его лице на миг появилось выражение странной благодарности — не за помощь, а за интеллектуальную пищу для его могущественного и скучающего союзника.

Эрик кивнул, и часть напряжённости с его плеч, казалось, ушла. Он перевёл взгляд на палящее солнце над рынком.

— А что насчёт этой духоты, Лориан? Ты спрашивал у Адриана? Нашёл причину?

Лориан вздохнул, и его лицо стало серьёзным, почти учёным.

— А, да, вспомнил! Как ты помнишь, он всё-таки десятой ступени воды. И ему подвластны, конечно, не вся вода в этом мире, но ощутить, что творится в наших землях, он способен очень точно. Однажды он даже сказал, что благодаря жидкости в организме он может определить болезнь любого на наших территориях.

— А что насчёт этой духоты, Лориан?

— Увлёкся, прости. Причина оказалась проста до безобразия. Ничего особенного.

Он обвёл рукой весь необъятный, шумящий рынок, полный людей, а затем жестом указал за его пределы, на невидимые деревни, поля, поселения.

— Перенаселение, Эрик. С миром всё в порядке. Он как был. Просто… нас стало слишком много. Все мы дышим, пьём воду, греемся у огня. Каждый глоток, каждая капля, каждое полено — всё это забирается у мира. Живых тварей — больше. Воды на всех — меньше. Вот погода и сходит с ума от жары.

Эрик кивнул, а затем его взгляд смягчился, став более личным.

— А у тебя как, Лориан? В долине хлопок также пострадал от жары?

Лориан пожал одним плечом, и в его голосе появились ноты не столько жалобы, сколько профессиональной, вымученной констатации.

— Что у меня? — он начал, глядя куда-то в сторону, будто видел перед собой не рынок, а бесконечные, выцветшие на солнце ряды. — Чтобы получить одну туго смотанную бабину нити, нужно, чтобы сошлось два десятка «если». Ничего особенного. Та же жара, та же духота. Те же головные боли, только теперь с точным расчётом влажности и солёности полива.

Он замолчал, глядя на свои руки, и в его голосе впервые прозвучала не просто усталость, а тихая, упрямая надежда.

— Но я верю или хочу верить, что как только я обзаведусь духом-хранителем, Адрианом, он вытащит.

Лориан посмотрел на Эрика, и в его взгляде читалось то же самое, что горело в глазах у самого Эрика — единственный, безумный план, на который они оба поставили.

Вдруг Лориан начал выглядеть необычно смущённым, переминался с ноги на ногу и не сразу находя слова.

— Эрик, — начал он, избегая прямого взгляда. — Я тут вспомнил об одном из наших разговоров. Про кузнечное ремесло. Ты говорил, что следуешь за мечтой. Что хочешь ковать настоящее оружие, а не только скобы и подковы. Но рецепт... секрет настоящей стали — тебе неизвестен. И что ты не раз пытался его выведать в оружейном квартале. Чтобы создавать больше, не только добывать руду. Организовывать новые рабочие места.

Лориан замолчал, не глядя Эрику в глаза, не услышав ничего в ответ продолжил:

— И тогда я... я поинтересовался у Адриана.

Лориан поспешно продолжил, словно выкладывая драгоценности, которые боится повредить:

— Он... не стал говорить загадками. Сказал, берёшь сырьё, что у тебя и так есть. Уголь: не любой, это важно. Я уточнял у Адриана — он сказал, что обязательно древесный, и лучше всего из дуба или бука. Только они дают чистый углерод без серы, которая сделает металл хрупким. И уголь непременно должен быть кусковой, а не пыль, иначе всё пойдёт наперекосяк.

Затем Лориан начинает загибать пальцы, всем видом стараясь припомнить, и говорит уже с нажимом, подчёркивая каждое условие:

— Дальше — всё по шагам, никак иначе. Берёшь герметичный ящик, только из огнеупорной глины. На дно — обязательно слой угля. Адриан подчеркнул — толщиной именно в палец, не больше и не меньше. Потом кладёшь заготовки так, чтобы ни в коем случае они не касались друг друга или стенок. Засыпаешь углём полностью, до последней щёлочки, чтобы железа видно не было. Потом — это крайне важно — закрываешь крышку и тщательнейше замазываешь все, абсолютно все щели глиной. Воздух внутрь ни в коем случае не должен просочиться, иначе уголь сгорит, а не впитается.

— Ставишь в горн. Огонь нужен не просто яркий, а ровный и сильный жар, за этим нужно следить постоянно. Металл внутри должен прокалиться именно до ярко-оранжевого, почти до жёлто-белого свечения. Адриан был категоричен: если недогреть — углерод не войдёт, если пережечь — железо «сгорит» и станет трухлявым. Никаких приблизительно, только так.

— Держишь в таком жару от четырёх до двенадцати часов, в зависимости от толщины. Не меньше. Точное время нужно будет подбирать на глаз, но меньше четырёх — бесполезно. Потом нельзя сразу открывать — даёшь остыть в ящике, медленно, вместе с горном. Обязательно до полного остывания, хоть сутки прожди.

— Получится заготовка, где сталь только по краям. Потом её нужно многократно, раз по пятьдесят, а то и по триста, пробивать, складывать и снова проковывать. Это необходимо для равномерности.

— Закалка: раскалил докрасна — и резко, сразу в тёплое масло. Медлить нельзя. А потом, и это самое важное, никак не пропустить — закалённое лезвие будет твёрдым, но хрупким. Поэтому его следует снова нагреть, но уже гораздо слабее, только до цвета соломы или фиолетового отлива, ни градусом больше, и дать остыть на воздухе. Только так снимается внутреннее напряжение. Твёрдость остаётся, а упругость добавляется. По-другому не стоит, это важно.