Действо

Собачник.

Альма разбудила своего хозяина как обычно – в семь утра промозглым кутающимся в сумерках утром. Хозяин – Алексей Сергеевич Красноцветов с натугой разлепил глаза, а потом, старчески покряхтев, сел на кровати. Хотя до старости ему было еще далеко – сорок пять лет, скорее самый расцвет, чем начало дряхления. И все же вот так вставать в такую рань уже не так легко как в сгинувшей много лет назад молодости. Не хватает энтузиазма, что ж тут…

Тяжко вздохнув и еще витая в остатках сумбурного утреннего сна, Алексей Сергеевич посмотрел на Альму. Ту явно не мучили проблемы ушедшей молодости – никуда она от нее не уходила, а терзали ее неприятности куда более физического характера, которые заставляли ее низко взрыкивать и умоляюще глядеть на Красноцветова своими медового цвета глазами.

Альма была восточно-европейской овчаркой в самом расцвете сил. Крупная, насыщенного рыжего цвета с угольно черным чепраком. Красивая псина, и с характером. Знакомые, глядя на нее, всегда удивлялись – ну зачем такая роскошная служебная псина скромному бухгалтеру Красноцветову? С какой стати? Разве сумеешь такой рулить? А тренировка, а ОКД с СКД? Говорят, если овчарку не тренировать, она вырастает избалованной и агрессивной, совсем без тормозов. А ее размеры…

Вообще Алексей Сергеевич служебных собак не любил, но с Альмой получилось так, что не взять ее было просто нельзя. Один приятель, человек военный, владелец не менее роскошной (и огромной) овчарки давно предлагал Красноцветову обзавестись животиной.

Тот отнекивался – говорил, мол, собак он любит, но не таких больших, можно сказать декоративных, к тому же…

– Да брось ты, – обрывал его приятель, поглаживая свою зверюгу (выученную кидаться на посторонних молча, что пугало куда больше любого лая) по мохнатой холке, – Декоративная! Ну что за собака? Табуретка лающая, ножки как спички, глаза навыкат. А шейка! Пальцами от так сожмешь, – он поднимал в воздух заскорузлую широкую руку и проделывал в воздухе сложное движение, – и все! Нету псехи! И не пискнет.

Алексей Сергеевич, глядя на это, всегда задумывался, что, возможно, после данного движения не пискнул бы и он сам, доведись ему попасть в этот захват.

– Защиты от нее никакой, – продолжал собачник, – а тем, кто сам защититься не может, собака нужна. Вот такая. – И снова гладил свою зверюгу, а та блаженно жмурилась и прядала ушами.

Красноцветов регулярно отшучивался и делал это до тех пор, пока возле подъезда собственного дома его не встретили две глыбастые, разящие перегаром тени и в мягких матерных выражениях посоветовали расстаться с частью собственного кровного имущества.

Добираться до дома пришлось без пальто и босиком (а был январь и крещенские морозы разгулялись вовсю), и возмущению Алексея Сергеевича не было предела, но опять же пока ему как-то раз не пришла в голову мысль о том, что вместе с деньгами и одеждой неизвестные грабители могли отнять и жизнь. После этого возмущение исчезло, оставив лишь тупой и животный страх, который таился где-то в сердце и выползал каждый раз, стоило Алексею Сергеевичу припоздниться на работе и возвращаться домой по темноте.

Собственно уже тогда дело было решенным. Поняв, что рискует сохранить эту малодушную заячью дрожь навсегда, Красноцветов набрал номер знакомого и уже через неделю был гордым обладателем несуразного щенка – пузатого и толстолапого, а также тяжелого и объемистого хомута на шее коему название – собаковод.

Поначалу было тяжело. Потом он привык. Кроме того, собака (к которой довольно быстро прилипло взятое из какого черно-белого старого фильма имя Альма) была такой милой, что одним своим видом компенсировала все неудобства. Щенки вообще красивы, но этот черный плюшевый медведь с темно-золотистыми наивными глазами бил все рекорды умиления.

Пройдя через обязательные вымоченные полы, погрызенную мебель и плачь по ночам, Альма подросла и вызывала уже не умиление, а смутную тревогу темпами и пределами своего роста. Красоту она, впрочем, сохранила – порода говорила сама за себя.

Алексей Сергеевич не заметил, как стал заядлым собачником. В доме вдруг как-то не заметно появились поводок, ошейник и намордник с садомазохисткого вида стальными бляшками, две расчески – обычная и жесткая щетка, книги по собаководству, средство от ушных клещей, собачий шампунь на полочке в ванной возле его собственного и шерсть по углам ближе к весне. Он познакомился с собачьим контингентом своего дома и их хозяевами – его соседями, о которых Красноцветов даже раньше и не подозревал. У него вошло в привычку к семи вечера выходить на улицу не зависимо от погоды и проводить там около часа, неспешно кружа по двору в компании галдящей и крутящейся под ногами породистой своры. И разговоры у него стали теперь другими – о дрессировке, о породах, о блохах и клещах да о тримминге.

Дрессировку, впрочем, Альма так и не прошла – и, не смотря на все злословие, характер у нее так не испортился. Впрочем, он у нее всегда был такой – приветливо дружелюбный к своим, настороженный, но не агрессивный к посторонним. Команд Альма не знала, но между ней и хозяином давно уже установилась некая эмпатия, и потому Красноцветов применял к своей собаке обыкновенный человеческий лексикон.

И она понимала, умное животное! А окружающие только удивлялись и разводили руками.

Впрочем, свои желания она доводила до хозяина опять же невербальным образом.

Красноцветов нашарил на холодном полу стоптанные тапочки и с тоской глянул на свою собаку. Альма приплясывала, Альма заглядывала ему в глаза и, казалось, готова вылезти из собственной шкуры. Конечно, утро. Один знакомый парнишка как-то раз заметил, что собаки чем-то похожи на арестантов в тюрьме строгого режима – и те и другие ходят в сортир в строго определенное время. И попробуй, не выведи!

– Ну, ну, Альма, – сказал Алексей Сергеевич, отодвигая в сторону псину, что стремилась положить ему на колени здоровенную свою голову.

Бросил взгляд в окно, но ничего не увидел – стекло запотело и избавило владельца квартиры от созерцания раннеутреннего позднеосеннего пейзажа, который мог вогнать в тоску и закоренелого оптимизма.

Алексей Красноцветов поднялся и с заметным усилием начал очередной свой день – тягучую череду установившихся ритуалов.

Ванная, угрюмое лицо в зеркале, вой бритвы, Альма под ногами, коридор, кухня, чад сгорающей яичницы, бодро, но непонятно бормочущий телевизор, Альма, шипение газа в коморке, отчаянная сонливость, вилка-нож, раковина, грязная посуда, чай как спасение, ноги не влезают в брюки, тяжелое пальто, сонливость, Альма.

– Ну подожди ж ты! – молвил Красноцветов с некоторым раздражением, нацепляя на собаку толстый, обшитый металлом ошейник.

Альма не могла ждать – у нее кончалось терпение и потому на месте стоять она не могла. Ей сравнялось три года и юношеский задор еще не до конца из нее выветрился.

Дверь на ключ. Косой взгляд на лифт и по вниз лестнице. Ступеньки хоть не скользкие.

Псина несется где-то впереди, пролета на два.

Алексей Сергеевич спустился вниз с пятого этажа, продрался сквозь лабиринт коридора, не забыв теплым словом помянуть безвестных строителей сего здания, миновал консьержку (абсолютно бодрую старушку – интересно, она хоть когда ни будь, спит?) и с хлопком двери вывалился наружу – в полумрак и холод.

Ветер тут же налетел на него, заставил трепетать полы пальто, завел вокруг хоровод желтых мертвых листьев. Лохматые, рваные тучи неслись по небу так низко, что начинало казаться, что они излохматились о голые верхушки деревьев. В воздухе был туман, на земле непролазная грязь и свинцовые лужи глубиной с черное море.

Что вы хотите – ноябрь. Начало и до снега еще ого-го сколько.

От восторга свежим воздухом и этой колеблющейся – несущейся мглой Альма бодро гавкнула, выплюнув облачко пара, и понеслась куда-то через двор, к одной ей видимой цели – сгусток бодрости и молодой энергии. Сквозь грязь и моросящее утро.

– Альма, стой!!! – крикнул Алексей Сергеевич и, как всегда был не удостоен вниманием.

Псина исчезла в сочащихся утренних сумерках. Только лай был еще слышен – глухо, за стеной тумана.

Так тоже было всегда. Совершить утреннюю дикую пробежку на дальний конец двора Альма считала своим неотъемлемым правом, покуситься на которое не смел даже такой авторитет в собачьих глазах, как сам хозяин. Они и не собирался.

Стоя на крыльце, там, где козырек хоть частично защищал его от моросящего дождя, Красноцветов лениво обозревал окрестности. Вот, под самыми ногами, среди красно-желтой опавшей листвы лежит что-то белое. Бумага еще не успела заляпаться грязью. Конверт вроде – значит письмо. Почтальон приходил и выронил, наверное.

– "Подобрать, что ли?" – подумал Алексей, но сходить вниз по ступенькам и копаться в холодной грязи было явно лень, – «а пусть себе лежит. Кому надо – подберет».

Его окрикнул женский голос и Красноцветов поднял голову. С натугой улыбнулся – потому что это была компания собачников плотной, ощетинившейся разноцветными зонтами, кучкой двигавшаяся вниз по улице. Преимущественно здесь были женщины, но чуть в стороне виднелось хаки Темина – отставного вояки со злющим доберманом на поводке и дурацкий кепарь Ключникова – старшего научного сотрудника в каком то там заштатном гуманитарном институте.

Народ был знакомый, хотя большую часть собачников он различал по их питомцам. Вот и сейчас в дико натягивающей поводки, или свободно описывающей круги хвостато-зубастой своре можно было различить нескольких четвероногих Альминых друзей.

С первого взгляда можно было различить французскую бульдожку Досю, принадлежащую немолодой дородной тетке по фамилии Щапова, да похожего на сбежавший из костра сгусток пламени огненно-рыжего чау-чау по кличке Дзен, хозяйкой которого была Анечка – симпатичная, хотя и несколько не от мира сего, девушка.

Имя Дзен полностью и бесповоротно подходило к чау-чау – по части отрешенности он легко и непринужденно делал свою хозяйку. Казалось, ничто на свете не может поколебать каменной невозмутимости это ходячего куска рыжего меха.

Был здесь и крошечный пуделек по имени Чак – как всегда не на земле, а на руках своего хозяина и заливается бешенным визгливым лаем. Чака держали наверху исключительно в плане его личной безопасности – спущенный на землю, маленький, но неизмеримо злобный, пудель тут же норовил кинуться на кого ни будь из своих превышающих его раз в пять ростом соплеменников.

Завершала путь русская борзая с породистым именем Лайма Джус – эта как всегда еле плелась чуть позади всех, настоящая борзая. Ее хозяйка Наталья Степановна – продавец на местном вещевом рынке напротив обреталась где-то впереди процессии.

Красноцветов, который каждый вечер, как штык, присоединялся к этой компании, вяло взмахнул рукой – пятнадцатиминутную прогулку в семь утра он никак не мог себе позволить.

Народ визгливо переговаривался и даже с крыльца было слышно, что спор идет о политике. Как всегда, впрочем. Собаки оглушительно лаяли, рвались с поводков, и лишь Дзен горделиво вышагивал в голове процессии как всегда индифферентный как всему миру и к холодной мороси в частности. Фиолетовый язык свисал из пасти и раскачивался в такт шагам.

Из плывущего неровными сизыми лохмами тумана появилась Альма – шесть встопорщена, в пасти что-то держит. Отучали ее отучали не брать всякую гадость с земли…

– Альма фу! Ну-ка брось! – крикнул Алексей Сергеевич, но та и не подумала подчиниться.

Пришлось подойти, и, схватив животину за ошейник, причем та вырывалась и пыталась зажать найденное челюстями.

Наконец после некоторых уговоров и посула косточки Альма согласилась выпустить свое сокровище из пасти и оно звучно шлепнулось в грязь – драная и загаженная обертка от мороженного, к которой прилип некий плоский некрупный предмет. Алексей скривился, рассматривая находку, потом, вдруг заинтересовавшись, наклонился чуть ниже, и золотая искорка блеснула ему в глаза.

Вы считаете, что подбирать с земли всякую гадость после того, как ее притащила ваша собака – это в высшей степени необдуманно? Да и что ценного и блестящего может прилипнуть к доисторической обертке? Золотая фольга? Что ни будь еще столь же приземленное?

Красноцветов выпрямился, сжимая в руке находку и одновременно большим пальцем счищая с нее налипшую грязь. Предмет тускло блеснул – крупная монета с неровными краями и грубой штамповкой. Символы не понять, но точно не русский язык.

– Ого… – молвил Алексей, вертя монету в пальцах. Тяжелая… Может быть сувенирная?

Альма уже была внизу у ног и вопросительно поглядывала на хозяина – чего, мол, встал столбом? Красноцветов подавил неодолимое желание проверить монетку на зуб. Это было бы очень глупо, кроме того, он все равно бы не отличил золото от того же свинца. Но какой, однако, забавный цвет.

– Ну, хорошо, хорошо! – сказал Алексей Сергеевич и пустил неугомонную псину в подъезд.

Альма разлаялась. Консьержка поджала губы, неодобрительно глянула на псину – ни для кого не секрет было то, что она ненавидит всех без исключения собак жильцов, включая Тосю – самую умильную животину в окрестностях.

Монету Красноцветов оставил на столе, на видном месте, а сам отправился на работу.

Шагая сквозь продирающий глаза день к автобусной остановке, он поймал себя на мысли, что думает о кладах. Да, о затерянных пиратских кладах в расползающимся древнем сундуке с железной окантовкой и обязательном скелетом сверху. Гнилые доски сверху, а под крышкойвот такие вот монеты – тяжелые и неровные, но зато золотые. В детстве он любил играть в пиратов и как-то даже закопал во дворе трехлитровую банку с пятьюдесятью копейками мелочью внутри. Пометил на карте место, но видимо неточно, потому что когда вернулся откапывать, то банки не оказалось. Скорее всего, она была где-то рядом, но искать ее, значит перерыть весь двор. Было много слез.