О душах умерших людей

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Т. В. Артемьева, вступительная статья, подготовка текста, комментарии, 2006

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Жизнь после жизни

Имя А. Т. Болотова (1738–1833) хорошо знакомо исследователям русской культуры XVIII – начала XIX в. Историки, филологи, специалисты в области[1] сельского хозяйства, рыбоводства, медицины, метеорологии, садово-паркового искусства давно признали его «первым», и если не «великим», то, во всяком случае, достаточно «крупным» в своей области. Он жил в эпоху гносеологических абсолютов, когда энциклопедизм был нормой, метод познания казался универсальным, талант реализовывался многообразно. Поэтому вполне естественно присутствие в его грандиозном научном наследии, издание которого, по замечанию С. А. Венгерова, могло бы составить 350 томов (!) обычного формата, философских сочинений. К сожалению, большая часть сочинений Болотова до сих пор не опубликована, хотя в последнее время появляется все больше работ, посвященных его творчеству. Исследователей привлекает абсолютная гармоничная жизнь этого человека, все успевавшего, не мучающегося «невыносимыми условиями» и «проклятыми вопросами», но так много успевшего написать и сделать. Болотов обладал счастливым даром преображать все, на что обращался его взор. Он писал стихи и пьесы, экономические и сельскохозяйственные статьи, вел хозяйство, создавал сады, наблюдал за погодой и находил время для подробных мемуаров.

Тексты Болотова бесценны. В предисловии к изданию его автобиографических записок А. В. Гулыга назвал его одним из лучших русских прозаиков XVIII в.[2]. Болотов довольно подробно описал свою жизнь в многотомных записках «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков». Не каждый автор делает столь щедрый подарок для своих будущих биографов!

Исследователям творчества мыслителя, приходившимся работать с его архивами известно, что изучение его рукописей может доставить замечательное эстетическое впечатление. Тексты переписаны каллиграфическим почерком, переплетены в небольшие (в восьмую долю листа) томики и обычно снабжены иллюстрациями. Вероятно, Болотов все успевал, так как никуда не спешил. Смолоду он почувствовал склонность к тихой жизни сельского помещика, занимающего хозяйством и проводящего свободное время за изучением природы и человеческой натуры, хотя смог осуществить это желание не сразу. Жизнь Болотова и анализ его сочинений, архивов, публикаций довольно подробно описаны в прекрасной книге И. В. Щеблыгиной «А. Т. Болотов: Гармония мира и души» (М., 2003), поэтому в данной статье я остановлюсь лишь на основных вехах его биографии.

Болотов родился в семье мелкопоместных дворян. Отец его был военным и по долгу службы должен был следовать за своим полком. Однако он старался дать сыну хорошее образование, насколько это было возможно в полупоходных условиях. Большое значение для Болотова имело пребывание в доме курляндского дворянина Неттельгорста, где он выучил немецкий язык и начал учиться рисовать. Затем он продолжил образование в Санкт-Петербурге в пансионе Ферре. Вместе с тем образование его носило случайный, характер, и только он сам придавал систематичность разнообразным познаниям, которые он извлекал из чтения книг, общения с друзьями и родственниками. Так, живя в Петербурге в доме генерала Маслова, он «на слух» усвоил геометрию и фортификацию, которую преподавали сыновьям генерала.

Родители Болотова умерли, когда он был еще очень молод. В 14 лет он потерял мать и остался круглым сиротой, в 16 лет он начал военную службу в Архангелогородском полку и участвовал в Семилетней войне (1756–1763). В 1758 г. он был назначен письмоводителем, а затем переводчиком при канцелярии генерал-губернатора Пруссии Н. А. Корфа в Кенигсберге, где пробыл до 1761 г. Таким образом, он получает возможность провести несколько лет в известном университетском центре. Чем же занимается молодой офицер в городе, завоеванном великой империей?

Все свободное время он использует для систематизации и завершения своего образования, причем образования в самом широком смысле. Он общается с университетскими профессорами, много читает, рисует (по его эскизу отчеканена новая российская монета), переводит, пишет сам, ходит в театр и играет в любительских спектаклях.

Именно в Кенигсберге Болотов начинает много и систематически читать. «Мне пришел тогда двадцать первый год от рождения, и с самого сего времени началось прямо мое питание книг, которое после обратилось мне в толикую пользу. До сего времени хотя я и читывал книги, но все мое чтение было ущипками и урывками и только по временам; а с сего времени присел я, так сказать, вплотную и принялся читать почти уже беспрерывно и не сходя с места»[3]. Начал Болотов с чтения романов. Это сформировало его вкус и отполировало язык. Кроме того, литература отчасти заменила ему жизненный опыт и недостаток светскости. Он пишет: «Я узнал и получил довольное понятие о разных нравах и обыкновениях народов и обо всем том, что во всех государствах есть хорошего и худого, и как люди в том и другом государстве живут и что у них там водится. Сие заменило мне весьма много <…> Не меньшее понятие получил я и о роде жизни разнаго состояния людей, начиная от владык земли, даже до людей самаго низкаго состояния. Самая житейская, светская жизнь во всех ея разных видах и состояниях и вообще весь свет сделался мне гораздо знакомее пред прежним, и я о многом получил яснейшее понятие, о чем до того имел только слабое и несовершенное. Что касается до моего сердца, то от многаго чтения преисполнилось оно столь важными о особыми чувствованиями, что я приметно ощущал в себе великую перемену <…> Я начинал смотреть на все происшествия в свете некакими иными и благонравнейшими глазами, а все сие и вперяло в меня некое отвращение от грубаго и гнуснаго обхождения и сообщества с порочными людьми и отвлекало отчасу больше от сообщества с ними»[4].

Все прочитанное и услышанное Болотов заносит в специальную книжку. В рукописном отделе Российской национальной библиотеки хранится чистовой автограф такой книжки под названием «Памятная книжка, или Собрание различных нравоучительных правил, собственно себе для памяти при разных случаях записанных Андреем Болотовым. 1761, Кенигсберг»[5]. Видно, над составлением ее молодой человек провел ни один час. Записи носят регулярный характер. Более того, они снабжены систематическим указателем. В конце приводится «Реестр вещам, находящимся всей книге», где по алфавиту приводится список разделов, например на «А»: «амбиции иметь не надобно», или на «Б»: «беззакония, иметь отвращения от них». Болотов пишет: «Знай, что каждый тот имя человеческое напрасно носит и во всем скоту уподобляется, который не знает и никогда узнать не старается, что такое он, откуда он, где он, зачем он, куда он денется. Сим вопросам надлежит первым твоим делом быть, которые не только обстоятельно узнать, но и всегда из памяти не выпускать»[6].

Болотов не только получает знания, но и пытается сформировать свои душевные качества. «Если чистоту любишь и ее наблюдать похочешь, – отмечает он в своей записной книжке, – то к отвлечению себя и воздержания от всех плотских грехов лучшайшего средства найти не можно, как только чтоб в то время страсти свои тушить, когда они загорятся, те мысли из головы выбивать, которые до блуда или любовных дел касаются, и сие самое то время чинить, когда они загинаются, надобно тебе избрать одну какую-нибудь важную материю, которая бы тебя в страх и ужас или задумчивость приводила и на оную в такое время мысли свои преклонить стараться и сему не можно лучшего сыскать, как вспоминовение величества свойств и совершенств бесконечного существа и свою ничтожность»[7]. Болотов пытается стать философом, но философом «практическим», способным жить в соответствии со своими принципами, а не просто знать какие бывают принципы. «Тот не философ, который знает философию, но сим именем может тот только по справедливости назваться, который предписуемые ею правила в самом деле исполняет»[8], – пишет он. Жизнь, лишенная авантюрных приключений вовсе не кажется Болотову пресной. Он пишет: «Знай, что добродетельная жизнь совсем никакой скуки с собою не приносит и не слушай тех, которые страшатся сего и ее убегая тебе говорить станут, что добродетельная жизнь наполнена скуками и трудностями. Сие только так говорят, которые никогда добродетельными не бывали, а каждый добродетельно живущий человек тебе совсем тому противное скажет. Добродетели не только не скучны, но и несут в существе своем приятность»[9].

Болотов полагает, что человек сам творит свою судьбу, поэтому осуждает «фаталистов»: «Не меньше опасайся в руки так называемых фаталистов попасться. Тебя уверят, что все приключения на свете неминуемы и ты что бы делать ни стал, но воспоследует с тобою то, чему быть надлежит, следовательно, ты ничем того отвратить не можешь»[10]. Возможно, это определенная реакция Болотова на протестантскую идею предопределения, которую он никогда не принимал.

Не следует думать, что молодой человек совсем не принимал участия в соответствующих его возрасту развлечениях. Болотов посещает балы, не пропускает случая побывать на свадьбах, на которые кенигсбергские жителя приглашали всех желающих повеселиться, а особенно рады были видеть у себя в гостях молодых офицеров, среди них, кстати, был и Г. Г. Орлов, с которым у Болотова были приятельские отношения. У него появилось множество друзей из местных жителей, которые советовали ему, как лучше употребить свое свободное время, как пользоваться библиотекой, какие книги читать. Не следует удивляться тому, что Болотов стал «своим» в завоеванном городе. Отметим, что облик войны был в это время другой и российских офицеров не рассматривали как личных врагов. Карта Европы перекраивалась каждый год, и переход того или иного города из одной области политического притяжения в другую был обычным делом. Семилетняя война не была войной «за отечество», это была принятая в то время форма внешней политики, которая не обходилась без жертв, как не обходилось без них в то время ни одно крупное государственное предприятие. Несколько позже Карамзин отмечает в «Вестнике Европы» с метафизическим спокойствием историографа: «Как после жестокой бури взор наш с горестным любопытством примечает знаки опустошений ее, так мы вспоминаем теперь, что была Европа <…> Границы государств переместились, и авторы географических карт должны снова начать свою работу»[11].

Болотов во всем знает меру. «Гулянья и танцованья» не могли совратить его с избранного пути: «Я старался час от часу делаться постояннейшим и вместо того, чтоб по примеру прочих молодых моих сверстников и сотоварищей гоняться за женщинами, посещать всякий раз трактиры и шататься из гостей в гости, я старался колико можно от того удаляться и вести жизнь совсем не по летам моим, а прямо философическую <…>»[12]. И действительно, Болотов начинает всерьез заниматься философией. Первоначально его увлекает вольфианство, с которым он знакомится по сочинениям И. Г. Готшеда. Это не случайно. Учение Христиана Вольфа давало четкую и ясную схему устройства мира и ясные эпистемологические ориентации. Хр. Вольф был популярен в России и среди русских мыслителей[13], которых привлекала универсальность его системы и ее энциклопедическое содержание. Как известно, учеником Вольфа был М. В. Ломоносов. Во время пребывания Ломоносова в Марбурге он вел занятия по 16 предметам: логике, философии, естественному праву и праву народов, политике, географии, хронологии, астрономии, математике, теоретической физике, механике, оптике, гидравлике, военной и гражданской архитектуре, пиротехнике[14]. Таким образом, русские студенты не только могли приобщиться к эрудиции знаменитого ученого, но и получить урок энциклопедического взгляда на мир. Именно вольфианская выучка, на наш взгляд, сформировала гений Ломоносова, который одинаково уверенно чувствовал себя как в физике, химии, так и в филологии и истории.

Однако в учении Вольфа было два подводных камня, неприемлемых для российских мыслителей. Это учение о предустановленной гармонии как способе объяснения соединения души с телом и рационалистическое учение о Боге. Российские мыслители предпочитали новейшим сочинениям аристотелевскую концепцию «физического втечения». Декартовско-мальбраншевская «система случайных причин» и «система предустановленного согласия» Лейбница – Вольфа казалась им некорректной с точки зрения морали, так как делала Бога ответственным за все события и поступки, в том числе осуждаемые морально[15]. Кроме того, им казалось невозможным стремление Вольфа (а позже и других немецких философов) делать Бога объектом рационального исследования, предполагавшим, что Метод более универсален, чем Творец.

В истории философии, написанной архимандритом Гавриилом, в статье о Вольфе, которая носит название «Лейбницев редактор», автор пишет: «Идеи Лейбница, исключая учение о монадах и гипотезы предопределенного согласия, в Германии распространил Христиан Волф, который через занятие математикою, философиею Картезия, сочинениями современника лейбницева Ватера Чирнгаузена, сделался одним из затнейших философов школы догматической. Его услуга состоит в том, что он умел основательно и в систематической связи представить все учение Лейбницево при помощи метода, называемого математическим; а недостаток его заключается в том, что он преувеличил этот метод и подчинил его всем тонкостям формализма. Можно сказать, что он своею медлительностью и бесполезным разбором логических понятий содействовал к происхождению отвращения к занятиям умозрительным, и в особенности к изысканиям метафизическим. Нравственность, которой он учил, основывалась на следующем главном правиле: делай то, что усовершает тебя и твое состояние. Поелику все то, что делает нас и наше состояние совершеннейшим, называется добром, а все то, что делает нас и наше состояние несовершеннейшим, называется злом: то некоторые из последователей Волфия выражают его начало следующим образом: делай добро и уклоняйся зла. Но сей закон Волфия дышит самолюбием, а потому противен природе существа одаренного разумом, который обязывает нас стараться о усовершенствовании других, иногда даже с ущербом собственного благоденствия»[16].

Болотов довольно быстро понял, что вольфианство входит в противоречие с его принципиальными мировоззренческими принципами. Он отмечает, что «философия сия имела многие недостатки и несовершенства: что самыя основания, на которых все здание оной воздвигнуто, были слабы и ненадежны и что вообще была она такого свойства, что дотоле, покуда человек, прилепившийся к оной будет только вскользь оной держаться и оставаться довольным тем, что в ней содержится, он может быть и добрым и безопасным, а как скоро из последователей оной кто-нибудь похочет далее простирать свои мысли и углубляться более в существо вещей всех, то всего и скорее может сбиться с правой тропы и заблудиться до того, что сделается наконец деистом, вольнодумом и самым даже безбожником»[17].

Болотов делается сторонником системы Христиана Августа Крузия, называвшим систематику Вольфа «иллюзорной»[18] и критиковавшим его следование системе предустановленной гармонии. Если Вольф полагает, что виды познания различаются по степени приближения к истине, причем самым совершенным является познание математическое, стоящее выше философского (знание причин явлений) и исторического (знание просто фактов), то Крузий считает, что философское и математическое познание различаются по объекту исследования. Предметом первого является реальное, предметом второго – мыслимое. Крузий также полагает, что природа Бога принципиально непознаваема.

Крузий считает, что между материальной и идеальной субстанциями существует некоторая связь. Она описывается им не как «физическое влияние», а как нечто среднее между «физическим» и «сверхфизическим», являющееся результатом действия особой субстанциональной силы[19]. Собственно, именно эту модель Болотов и использовал в своей пневматологической схеме вместо несколько примитивной и устаревшей аристотелевской.

Крузий говорит о том, что свобода является главной нравственной ценностью, а добродетель – залогом счастья. Эти рассуждения были Болотову очень близки. Он начал посещать лекции г. Веймана, который излагал их тайно у себя дома, чтобы не раздражать своих коллег-вольфи-анцев. Таким образом, наш герой получил «впервые истинныя и ясныя понятия как о натуре, так и о свойствах и совершенствах божеских, о натуре и о существе всего созданнаго мира, а что всего важнее, о существе, силах и свойствах собственной души нашей. Или, короче сказать, спознакомился короче с Богом, миром и самим собою»[20]. Уже в старости, в диалоге «Старик со внуком» Болотов пишет о влиянии на всю его жизнь «славившегося в то время в Германии великого богослова и философа, которого с новою тогда еще философскою системою, пекущийся о благе моем промысле Господню угодно было меня познакомить, и которая была для меня во все течение моей жизни так полезна, что я не мог довольно возблагодарить за то божеской помысел и Его обо мне всегдашнее попечение»[21], имея в виду, вероятно, именно Крузия.

Оппонентом Веймана по принципиальным вопросам метафизики был «преподаватель мировой мудрости», как он сам называл себя в магистерские годы, И. Кант, работавший в это время в Кенигсберге. В октябре 1759 г. Вейман представил к защите диссертацию «О мире не самом лучшем», выступив в ней с критикой предустановленной гармонии. Кант выпустил антикрузианскую брошюру «Опыт некоторых рассуждений об оптимизме». Вейман принял брошюру на свой счет и выпустил «Ответ на опыт некоторых рассуждений об оптимизме»[22]. Правда, в этой полемике участвовал еще «докритический» Кант, позже желавший уничтожить все экземпляры той брошюры. А. Гулыга полагает, что Болотов, обидевшись за своего учителя, содействовал тому, чтобы Кант не получил кафедру, по поводу которой он, будучи в то время российским подданным, писал прошение императрице Елизавете[23]. В письме 1809 г. к дальнему родственнику Н. С Арцыбашеву Болотов пишет о своем пребывании в Кенигсберге: «… скажу что и мне случилось-таки в свой век побродить по обширным степям метафизики, <…> и спознаться с системами и мыслями славнейших философов последних веков, а великого или прямее сказать бестолкового Канта лично самому видать»[24].

Новый этап в жизни Болотова начался после перевода его в Петербург, где он встретил Г. Г. Орлова, своего кенигсбергского приятеля, с которым он вместе «хаживал танцевать по мещанским свадьбам»[25]. Орлов, вероятно, хотел привлечь Болотова к заговору против Петра III, но тот не отступил от своих жизненных правил. Воспользовавшись возможностями Манифеста о вольности дворянства, Болотов оставляет службу и едет в свое имение Дворяниново Тульской губернии, где отдается захватившей его в юности страсти к познанию мира. Он становится «просвещенным помещиком», создавая идеальную модель жизни и одновременно следуя ей.

Возможность относительно независимого существования после Манифеста о вольности дворянства способствовала возрастанию интереса к социальным технологиям, разработке моделей идеального общественного устройства, а также организации собственной жизни в соответствии с этими идеалами. Литература второй половины XVIII в. изобиловала патриархальными утопиями, описывающими размеренную и счастливую жизнь «благоразумных владельцев» и их благодарных чад. Идеальный образ утопического «хозяина» разрабатывался не только теоретически, но и практически, в реальной жизни. Результатом его исследовательской деятельности становятся тексты статей, книг и записок, а также культурно преобразованное жизненное пространство: хорошо организованное хозяйство и садово-парковый комплекс.

Болотова никогда не занимало абстрактное теоретизирование. Он писал статьи по сельскому хозяйству, когда налаживал и совершенствовал хозяйство в своем имении, по медицине, когда нужно было лечить своих крестьян и близких, по садовой архитектуре, когда создавал «русский сад» в своем имении и имении графа Бобринского в Богородицке[26], стал писать пьесы, когда нужно было пополнить репертуар домашнего театра. Желая приобщить к своему увлечению философией молоденькую жену, он пишет регулярное и систематическое изложение своих взглядов – «Детскую философию» (Ч. 1–2. М., 1776–1779)[27], размышляя о воспитании детей «Путеводитель к истинному счастию, или Опыт нравоучительных и отчасти философских рассуждений…» (Ч. I–III. М., 1784).

«Детская философия, или Нравоучительные разговоры между одною госпожею и ея детьми: Сочиненные для поспешествования истинной пользе молодых людей» написана Болотовым под влиянием популярных философско-педагогических сочинений писательницы Мари Лепренс де Бомон (1711–1780), известной современному читателю, а скорее, зрителю, по неоднократно экранизированной сказке «Красавица и чудовище», по мотивам которой в свое время С. Т. Аксаковым был написан «Аленький цветочек». Лепренс де Бомон разработала особый метод объяснения детям религиозно-философских проблем. Она сочиняла небольшие сценки в виде диалогов между девочками и их наставницами, в которых в форме вопросов и ответов разъяснялись сложные и непонятные вопросы. Действующие лица обычно носят «говорящие» фамилии, которые переводились как Добронравова, Благоразумова, Искреннева, Остроумова, Уединенова, а также Вертопрахова, Неугомонова и т. п.

Такие ее сочинения, как «Детское училище, или Разговоры благоразумной наставницы с ея воспитанницами», «Правила для общежития, или Наставление девицам, содержащее священную и светскую истории и географию», «Юношеское училище, или Нравоучительные разговоры между разумною учительницею и многими знатными ученицами», «Наставление молодым госпожам, вступающим в свет и брачные союзы, Служащее продолжением Юношескому училищу, где изъясняются должности как в разсуждении их самих, так и в разсуждении их детей», «Воспитание совершенное, или Сокращенная древняя история с показанием географических и хронологических мест», «Новый мантор, или Наставления отрокам как в вере и благонравии, так и в других полезных и свойственных возрасту их знаниях» издавались и переиздавались в России десятки раз.

«Детская философия» написана в форме диалога между Г. Цхх и ее детьми – Феоной 14 лет и Клеоном 13 лет. Диалогическая форма дает возможность в наивных рассуждениях детей как бы разъяснять положения, сформулированные их воспитательницей, а с другой стороны, спровоцировать вечные вопросы: «Что такое мы? Откуда и отчего взялись? Где, в каких обстоятельствах и зачем живем и что с нами вперед будет?» «Понятность» философского дискурса Болотова во многом объясняется яркой образностью его текста, системой ярких и продуманных примеров. Он аллегоризирует и беллетризирует изложение, насыщая его образами, доступными детскому пониманию, и почти не используя специальную терминологию.

Талант популяризатора соединяется у Болотова с оригинальностью исследователя, «систематичность» предполагает обладание эффективным методом. «Детская философия» предназначена дать полное представление о всех сферах знания. Однако задача, которую поставил Болотов в своем сочинении, отличалась от той, которую ставила Лепренс де Бомон, и выходила за пределы популярного изложения основ философских знаний и богословских представлений. Это гораздо более самостоятельное и творческое произведение, носящее, по замыслу автора, энциклопедический характер. Опубликовано не все произведение, а только первые две его части, посвященные проблемам метафизики и космологии. Части, оставшиеся в рукописи, обращены к естественно-научным проблемам. Болотов полагал, что только разностороннее образование, а следовательно, познание различных сторон мирового устройства, может дать представление о цели и величии божественного замысла. Он пишет: «… Какое бы понятие вы теперь о Боге и его свойствах и совершенствах не имели <…> но никогда вы не можете иметь совершенного и удостоверительного понятия о его премудрости, благости и любви и прочих совершенствах, естли не будете знать физики»[28]. Физикой Болотов, как и другие его современники, называл науку о познании мира, «в котором мы живем», в отличие от богословия, которое изучает «тот свет». В этом смысле «Сия наука тесно сопряжена с натуральной богословиею… и может некоторым образом почесться продолжением оной»[29]. Болотов полагает, что знание не является самоцелью, оно необходимо для достижения благополучия. «Многие люди… весь свой век трудятся и стараются о распространении знания своего, а о употреблении в пользу приобретенных знаний своих совсем позабывают, следовательно, скорлупу одну в орехе гложут, а ядра не замечают»[30]. По его мнению, систему знания следует строить исходя из ее полезности для человека, а то, «что человеку в жизнь свою знать надобно и что может служить к его благополучию можно включить в следующие три познания, а именно во-первых, чтобы знать Бога, во-вторых, знать мир или свет, в-третьих, наконец, чтобы знать человека или самих себя»[31].