Позывной: «Москаль»

– Командир! До дому?

– Не долетим. Сядем, где удастся.

Ближайшие к границе аэродромы были разворочены авиабомбами, стали тянуть чуть дальше.

– Впереди по курсу СБ!

Серебристая «эсбушка» подлетала к границе летного поля.

Вот и шасси выпустила…

– Заходи, командир, на посадку.

– Добро. Вхожу в круг.

С места, где находился КП, взвилась зеленая ракета. Там стояла толпа людей, махала руками. Кто-то выбежал вперед, поднял над головой белый флажок…

Посадка разрешена.

Д.Щербин, командир разведвзвода 8-го полка 4-й танковой дивизии:

«В четыре часа утра на опушке леса недалеко от Волковыска немецкий самолет выбрасывал десант. Получили команду взять десантников в плен.

Около 30 человек расстреляли на месте. Часов в пяти с Волковысской церкви по нас был открыт пулеметно-минометный огонь. Вот так нас встретил Волковыск. Предательство, измена. Обидно было до того, что слезы появлялись на глазах, а некоторые плакали.

От Волковыска мы взяли курс отступления к юго-западу от Минска, а 26 июня, израсходовав все боеприпасы и горючее, начали прорываться группами в Полесье – в направлении Мозыря, лишь бы не попасть в плен.

И вот началось мытарство – не то ты военный, не то гражданский. Всю ночь идешь голодный, а днем смотришь из-за леса, как сплошным потоком в небе плывут двухмоторные самолеты с черной свастикой в направлении Смоленска и Москвы»

Глава 3. «ЛЕТАЮЩИЙ ТАНК»

430-й штурмовой авиаполк, вооруженный новейшими совсекретными бронированными «Ил-2», был переброшен на аэродром Зубово, что под Оршей, где и пополнил 23-ю САД.14

В тот же день, самый длинный день в году, штурмовики были передислоцированы в Приямино, там взлетно-посадочная полоса счастливо избежала бомбежки – ни одной воронки! Хотя самолеты Люфтваффе накатывали волнами, каждые двадцать минут, как по часам.

Михаил Ерохин свою первую штурмовку провел еще на Халхин-Голе, а потом была Испания. Жаль только, что над Мадридом в ту пору не реяли нынешние «Ил-2», а то бы фашисты огребли.

Михаил вздохнул. Война целый день идет, а он только один вылет сделал! Но это ничего – немцев столько приперлось, что хватит всем. Бить – не перебить.

Так уж вышло, что Ерохин оказался самым молодым командиром эскадрильи в 430-м ШАП, отчего «старики» прозвали его «дядей Мишей». Впрочем, «кликуха» была дана вовсе не в насмешку – Ерохина в 3-й эскадрилье уважали.

За бестрепетность и смекалку в бою, за отточенный пилотаж, за лютость к врагу. «Уж ежели дядя Миша вцепится, – говорили в полку, – то не отпустит, пока не порвет!»

Ближе к вечеру 22 июня комэска вызвали на КП.

– На станции Брест скопилось несколько вражеских эшелонов, – сказал комполка. – На платформах – артиллерия, боеприпасы и цистерны с горючим. Короче, противник подтягивает артиллерию, товарищ старший лейтенант, и ваша задача – силами эскадрильи нанести штурмовой удар по сосредоточению воинских эшелонов врага.

– Есть, товарищ полковник!

– Погодь, не торопись. Вылет через полчаса. Скоро разведка доложит, чего там и как. Да, чуть не забыл. Тут, неподалеку, в 122-м истребительном, сам Рычагов воюет.

– Да ну?

– Да-а! Слух прошел, что товарищ Сталин его послал. Я с Татанашвили созванивался, тот говорит, все точно – Иосиф Виссарионович лично звонил Рычагову!

– Здорово…

– Да-а… Так я о чем? Рычагов тут всех поднял, встряхнул и пинков надавал особо упертым. Потом и к нам дозвонился. Говорит, пускай ваши пилоты новую методу опробуют: как подлетят к цели, так сразу в круг становятся. Кумекаешь?

– Над целью? В круг? А что? Очень даже ничего… Никто не подкрадется!

– Главное, что в хвост никто не зайдет. Короче, поговори с ребятами. Сам знаешь, Рычагов – это фигура! Плохого не посоветует.

«Дядя Миша», обдумывая на ходу «новую методу», добрался до стоянки, и растолковал пилотам суть «передового опыта».

– Дело, – сразу оценил новшество седоусый Потапыч. – Верняк! Только… Тогда и «маленьких» надобно кругом строить.

– Правильно! И лучше чтоб они… Ну, вот мы – по часовой стрелке кружим, да? А «маленькие» пускай против часовой!

– Дело!

С шипением взвилась зеленая ракета.

– По самолетам!

Цепляясь за особую ручку, Михаил залез на крыло, а с него – в кабину. Пристегнулся, воткнул вилку шлемофона в гнездо и зажал ее барашками.

Двенадцать штурмовиков вырулили на старт и один за другим, оставляя за собой густые шлейфы пыли, поднялись в небо.

Собравшись в группу, «илы» пошли на высоте пятьсот метров, не отвлекаясь на колонны немецкой техники, которые шуровали сплошным железным потоком, почти без разрывов.

Выше летели шесть истребителей «Як-1», прикрывая «горбатых», как прозвали «Ил-2». Атаковать «илы» спереди было бы для немцев самоубийством, а вот задняя полусфера у «горбатых» ничем защищена не была. Говорят, было у конструктора такое намерение – посадить сзади стрелка, да вроде как не вписался он, утяжелял штурмовик. А без него как? Зайдет «мессер» сзади, да и расчехвостит, как ему хочется. Вот, и майся теперь…

Иногда с земли, прикрывая колонны танков, били «Эрликоны», но «горбатые» не отвлекались – у них было свое задание.

На подлете «дядя Миша» задумался, как бы им половчее немцев прищучить. На станции Брест хватало зенитной артиллерии, и атаковать цель с ходу было просто глупо.

По приказу Ерохина, группа пошла не прямо на станцию, а чуть восточнее, чтобы обойти зенитки.

– Я – «Дядя Миша»! Четверке Спирина отвлечь огонь на себя.

– Есть огонь на себя! – отозвался лейтенант Спирин.

Четыре «ила» стали заходить на Брест с запада, и немецкие зенитчики встретили их заградительным огнем – черные и белесые шапки разрывов кляксами расплылись в небе.

– Подавить огонь зенитной артиллерии!

Четверка старлея Гуляева ударила с пикирования – реактивными снарядами.

Затем «илы» сделали еще пару заходов, расстреливая из пушек разбегавшихся немцев.

– Вижу цель! Набираем высоту.

Ерохин взял ручку управления на себя. Стрелка высотомера поползла по шкале вправо: 200… 500… 700 метров.

Высота нужна была «илам» для того, чтобы сверху ринуться на цель под углом градусов в тридцать – прицельно сбросить бомбы, ударить эрэсами. и успеть вывести тяжелые машины из пикирования.

– «Маленькие», – обратился Михаил к истребителям, – прикройте.

Подойдя к рубежу ввода самолетов в атаку, он скомандовал своим летчикам:

– За мной!

Чуть сгорбленный, словно спружинившийся для броска на свою жертву, «Ил-2» клюнул носом и безудержно устремился вниз.

За командирской машиной пошли вторая, третья, четвертая, пятая…

И еще, и еще…

«Крылатые танки», пятитонные штурмовики, напичканные полутонною бомб, восемью РСами, и это не считая пары 23-мм пушек, летели, как железные ангелы смерти.

– На боевом курсе! Приготовиться к атаке!

Земля стремительно приближалась. Очень скоро стали отчетливо видны железнодорожные пути, забитые эшелонами. По шоссе, ведущему к станции, двигались танки, тентованные грузовики, колонны пехоты.

– Атакуем!

На станцию обрушился настоящий бомбопад, внизу вспухли клубы пламени, повалил дым. Взрывы были настолько сильными, что штурмовики подбрасывало. Пронизывая копотную пелену, пуша огненные хвосты, ушли «эрэсы».

– «Горбатые», делаем второй заход! Заяц! Ориентир – три отдельно стоящие сосны, курс – двести сорок градусов!

Звено лейтенанта Зайцева отбомбилось штатно – на воздух взлетели вражеские орудия.

– Работать в районе очага пожара!

При выходе из атаки Ерохин увидел на опушке березовой рощи, что находилась позади артиллерийских батарей, пирамиду ящиков с боеприпасами.

– Атаковать!

Спирин сбросил две бомбы на цель, его ведомые выпустили реактивные снаряды. На месте склада с огневым припасом, взметнулось пламя и черное грибовидное облако.

– Слева «мессер»! «Хомяк», займись «худым»!

Поединок лейтенанта Хомякова с фашистом длился считанные секунды – с дистанции в полста метров он открыл по «Мессершмитту» огонь. Тот накренился неуклюже на правое крыло и, кувыркаясь, рухнул в болото.

– Уходим!

В строю осталось девять «илов». Истребители прикрытия, закончив работу, ушли на базу.

И тут Иван Арефьев доложил командиру группы:

– В кабине дым. Мотор задымил! Плохо вижу землю!

Штурмовик начал терять высоту и скорость. Ерохин пристроился к Арефьеву, а тот летел на бреющем – прямо на какой-то сарай или амбар.

– Иван, Иван! Отверни влево!

Арефьев пролетел рядом с сараем, но впереди показался мост.

– Еще левее, еще!

Миновав препятствие, Иван на малой скорости посадил машину на фюзеляж. «Дядя Миша» патрулировал над ним до тех пор, пока Арефьев не подал ему сигнал рукой: все в порядке, иди на аэродром. Командир эскадрильи стал набирать высоту, чтобы догнать остальных, и вдруг, откуда ни возьмись, явились два «Мессершмитта».

Один из «мессеров» стал пристраиваться «горбатому» в хвост.

Обороняться было нечем.

Михаил соображал недолго – и выпустил шасси. Самолет вздрогнул, его скорость резко упала, а «месс» ушел вперед, оказываясь в секторе обстрела. Сообразив, что к чему, немецкий пилот постарался отвернуть, да только уже не поспевал – и заработал добрую порцию пуль. «Худой» задымил, да и потянул до своих.

А вот второму уже не досталось – вышли и снаряды, и патроны.

Фашист прошил очередью крыло штурмовика. Пулей, мелкой, но пакостной пробило кабину. Ерохину обожгло висок. Кровь заливала глаза, голова кружилась от перегрузок, а тут вертись, уходи из-под огня.

«Дядя Миша» маневрировал: резко менял высоту полета, делал развороты, но «ил» был обречен. Побитая машина задымила, и тут, посреди огромного болота обозначилась небольшая площадка.

Туда штурмовик и плюхнулся. Ошеломленный, «дядя Миша» вывалился из кабины.

«Мессер» разворачивался вверху, видно, посчитав, что сбил русского.

«Дальше пешком», – понял комэск.

Облив «ил» бензином, Ерохин поджег его, чтобы не достался врагу, а сам потопал на восток.

К утру вышел к березовой роще, а за нею обнаружилось шоссе.

Оно долго пустовало, пока, наконец, не показалась телега.

Смуглолицый ездовой с эмалевыми треугольниками в петлицах15 погонял животину не шибко, жалеючи.

– Стой! – выступил из-за деревьев Ерохин. – Кто таков?

– Узбек, Азиз меня зовут, – отрекомендовался возница, и гордо добавил: – Я сапер! Саперы ставят мины, а я подвожу. А ты кто? Летчик?! Хоп, ладно, садись. Довезу до нашей части…

А.Данилов, старший политрук 127-го ИАП:

«Навалились со всех сторон. Даю веером очередь, почти наугад. Хотел дать вторую, жму гашетки, а пулеметы молчат.

Понял: кончились патроны. Видать, это поняли и немцы: встали в круг, да и взяли меня, голубчика, в оборот. Вижу: левая плоскость ободрана, перкаль болтается, ребра наружу. Машина слушается плохо.

А гитлеровцы лупят по очереди, кругом огонь, дым, следами от трассирующих пуль все, как сеткой, затянуло. «Вот теперь, – думаю, – погиб». Эрликоновский снаряд нижнюю плоскость пробил, пуля в сухожилье левой руки угодила, лицо в мелких осколках, реглан искромсан…

Верчусь, как куропатка, а поделать ничего не могу. Гляжу: один так красиво на меня заходит. И вижу свою смерть. Теперь уже все равно – таран так таран! Он – в пике, а я задираю нос к нему.

Успел отчетливо увидеть горбоносое лицо и злорадную на нем ухмылку гитлеровца: знает, гад, что я безоружен, торжествует победу. «Ну нет, – думаю, – рано: ни мне, ни тебе!»

Не помню уже, как довернул свою «чайку» и винтом рубанул «Мессершмитт» по крылу. Он и посыпался.

Падает, струя дыма от него все толще и толще, – и я рядом, в нескольких метрах от него падаю. «Мессер» стукнулся об землю и сгорел, а моя «чайка», хоть и подбитая, полегче, перед самой землей как-то вывернулась. Сел на брюхо, огляделся. Своих не вижу никого, а фашистов кругом полно, бьют по мне, лежачему. Чувствую удар в живот, не знаю, чем: пулей, осколком снаряда?

В глазах сразу потемнело, какие-то круги пошли. Решаю: теперь-то уж наверняка убит…»

Глава 4. ПОД ПЕРЕКРЕСТНЫМ ОГНЕМ

Комзвена Долгушин до последнего не верил, что сможет совершить свой третий вылет – как раз зашли «Ме-110». Стали в круг, и с пикирования принялись обстреливать стоянку самолетов.

Хоть там и остались одни ломанные, да битые, а все равно жалко.

Перед выходом из пикирования тяжелые, двухмоторные «Мессершмитты» сбрасывали «бомбы-лягушки» СД-2.

Огонь был очень мощный, два «И-16» упали, подбитые на взлете.

Бомбы рвались с черным дымом и пылью, оставляя небольшие воронки.

«Ишачок», только что заправленный, с еще горячим мотором, взлетел, и Долгушин завертел рукоятку, убирая шасси. Надо было сделать сорок три оборота, да вот только немцы церемониться не стали, открыли огонь.

Проклиная «чертова ишака», немцев, все на свете, Сергей набрал-таки высоту, не сверзившись вниз. Оглянувшись, он малость успокоился – все три ведомых шли за ним, крутя головами во все стороны. А ведь учили их!

Это комзвена просматривает воздушное пространство по часовой стрелке, слева направо; передняя полусфера сверху вниз, правая снизу вверх, затем левая – снова сверху вниз.

В звене же, когда один ведомый идет слева, а два справа от ведущего, обзор пространства ведется иначе: командир смотрит вперед – влево и вправо, вверх и вниз; левый ведомый оглядывает по часовой стрелке, правые же, наоборот, против ее хода.

Вдобавок экипажи делают отвороты то в одну, то в другую сторону, высматривая, нет ли врага на хвосте.

– Балбесы… – буркнул Сергей.

Жаль, что на «И-16» не стоят рации. Очень жаль.

Долгушин глянул на машину комэска Кулева: тот должен был дать команду на перестроение. Вот!

Самолет комэска покачал крыльями, подавая сигнал: «Перестроить боевой порядок в правый пеленг звеньев». Долгушин с ведомыми приотстал, давая возможность левому звену встать, куда положено.

Внизу зеркальной лентой сверкнул Неман, а с запада наплывали целые облака пыли – она выбивалась из-под гусениц, копыт и колес гигантской колонны.

Немцы наступали.

Вдали клубились бурые облака дыма от пожаров, виднелись разрывы бомб и снарядов, сверкавших красными и малиновыми искрами. Дым, пыль и гарь поднялись до двух километров высоты.

Самолет Кулева дернулся, словно поплавок, когда рыба клюет.

Это означало: «За мной, в атаку!»

С пятисот метров истребители ринулись вниз, обстреливая головные автомашины вражеской колонны. Навстречу понеслись очереди из «Эрликонов» и мелкие снаряды зениток.

Долгушин ощущал злое торжество, наблюдая, как пушки его «ястребка» рвут капоты «Опелей», кромсают покатые крыши легковушек, косят разбегавшуюся пехоту.

Чуть ли не у самой земли комзвена вывел самолет из пикирования, боевым разворотом ушел вверх, и снова бросился с высоты на неприятельскую колонну, на этого стального змия, что вполз на его родную землю.

Теперь «ишачки» терзали хвост змия, чтобы застопорить его пресмыкание на восток. Когда и там загорелось, спикировали на середину колонны.

Не повезло Сашке, ведомому, что шел слева – напоролся на пару снарядов, и просыпался вниз, прямо на горевшие грузовики.

Командир эскадрильи подал сигнал на выход из атаки – несколько раз переложил самолет с крыла на крыло.

Потрепанная эскадрилья прекратила штурмовку, построилась в боевой порядок и легла на обратный курс. Шесть «И-16» догорали на земле…16

Пройдя над Новым Двором, Долгушин увидел, что по полю выложен крест: садиться нельзя. Да это и так ясно – воронка на воронке.

«Мессершмитты» появились снизу.

Быстро набирая высоту, «худые» набросились на толстолобых «ишачков». И закрутилось огненное колесо воздушного боя, складывались, перекрещивались в небе выхлопы моторов.

«И-16» Стоянова сошелся в лобовой атаке с «мессером», вот только немец попался упертый, и вскоре два горящих истребителя уже неслись друг другу навстречу – никто не желал уступить.

Мгновенье – и огненные шары столкнулись в воздухе, вспыхнув общим взрывом.

Долгушин кусал губы от ярости – Ишанов подбит, Чубук, Стоянов, Плющ!

«Мессершмитт» будто сам вплыл в рамку прицела, и Сергей до боли вдавил палец в гашетку. Всего два снаряда выпустили стволы.

Боезапас – йок, как говорит Марат Гияттулин.

«Мессер» шарахнулся в сторону, и ведомый мигом добавил оборотов двигателю, устремляясь за фашистом. С пятидесяти-семидесяти метров он прошил немецкий истребитель длинной очередью, почти переломив тот пополам.

– Есть!

Сверху уходил в пике «худой», и Долгушин рванул за ним.

Высота резко падала: 1500… 1000… 800… 600 метров.

«Мессершмитт» выкрутился на «горку», взмыл вертикально вверх.

Глаза Сергея словно застлала темная ночь, но в следующую секунду он снова увидел противника. Врага! Гадину, которую надо раздавить!

Опять отвесное пикирование, дистанция быстро сокращалась: 400… 300… 200 метров, высота 800.

Немец рванул вверх, зависая на долгий миг – пулеметы застрочили, исполняя немузыкальный реквием. «Мессер» перевернулся через крыло и грохнулся на шоссейную дорогу, по которой ползли серые машины фрицев.

– Собаке – собачья смерть, – процедил Долгушин.

«Повторяем атаку!» – покачиванием крыльев просигналил комэск.

И пятерка «И-16» снова вошла в пике…

В эскадрилье было восемнадцать самолетов. После третьего вылета их осталось четыре. Соединили две АЭ в одну, и вылетели в четвертый раз.

И тут Долгушин впервые за долгие часы войны ощутил довольство – шестнадцать «ишачков» почти сразу наткнулись на бомбардировщики «Ю-88», возвращавшиеся после налета на Минск. Никакие «мессеры» их не прикрывали – «худым» не хватило бы бензина на обратный путь.

Сергея бесила эта немецкая наглость – гитлеровцы до того уверовали в собственную непобедимость, что даже не дали бомбовозам сопровождения! Они, выходит, и в грош не ставили советских летчиков, или были убеждены, что тех, вместе с самолетами, пожгут на земле. Гады…

«Ишачки», как и было задумано, разделились на четыре четверки, и напали на строй бомберов. Генерал Рычагов, когда мотался по округу, всех убеждал, что биться надо не тройками, как следовало по уставам, а парами и четверками. Командиры с комиссарами держались уставов, опасались нового или воспринимали идею в штыки, зато пилоты быстро разобрались в сути дела.

Да и чего тут разбираться: тройка – это, когда один ведущий и два ведомых – сковывает маневр, а пара – тут крутись, как хочешь.

Говорят, кого-то из командиров полков Рычагов бросил уговаривать, и сунул тому дуло пистолета под подбородок. Наорал на упертого. Дескать, для победы над врагом можно хоть задом наперед летать, главное – бить этого врага в хвост и в гриву! Понял, мать твою? Комполка оказался понятливым…

«И-16» Долгушина подобрался к «Юнкерсу» снизу, и выдал очередь по двигателю. Пара пулеметов ШКАС особого ущерба немцам не причинила, зато две пушки ШВАК наделали делов – задымил бомбовоз.

Винт его замедлил вращение, крутнулся и замер, дым повалил гуще. Показалось пламя, полыхнуло, разгорелось… «Юнкерс» накренился, и гансы полезли с парашютами прыгать.

– Сигайте, сигайте…

Примечания