- -
- 100%
- +
Валерий Большаков
ВТОРОЙ ШАНС АДМИРАЛА
Пролог
СССР, Севастополь. 1 июля 1969 года
Филипп Сергеевич Октябрьский старался пореже бывать в Севастополе – здесь он острее ощущал вину перед городом, перед его людьми – не этими молодыми матросиками и их смешливыми подружками, что торопятся мимо, а теми, кто тридцать лет тому назад держал оборону против фашистов – и проклинал командующего Черноморским флотом, бросившего их всех – матросов, женщин и детей, раненых…
Октябрьский тоскливо вздохнул. Осенью ему стукнет семьдесят, он еще довольно крепок с виду, хотя и грызут, грызут болезни…
Ступает твердо, и выправка чувствуется, но как прихлынет память, так сразу плечи сутулятся, а ноги начинают шаркать по-стариковски. Гнетет, ох и гнетет прошлое…
Он потому и поселился в Старом Крыму, чтобы подальше быть от флота, от моря, но в этот самый день Филипп Сергеевич обязательно приезжал в Севастополь. Повиниться.
Поначалу-то совесть молчала, сговорчивая была. Время шло, стал себе оправдания подыскивать – и легко находил. А тут еще друзья-товарищи горой, всё хвалят, да чествуют. И дочура всегда за папку заступалась – у Римки это с малолетства.
Он и держался – до последних лет. Вот когда, как это говорится, приперло.
Иногда даже было такое ощущение, что ходишь с табличкой на шее – «Предатель и трус». Идешь, и поневоле голову в плечи вжимаешь, как будто встречные не топают себе дальше, а останавливаются, и глядят тебе в спину, с презрением и легкой брезгливостью.
Ох, и тошно было… Ох, и погано…
Морщась, Филипп Сергеевич спустился по извилистой лестнице со стертыми ступенями из ракушечника – «трапу», как называли ее севастопольцы, – и прошелся по узкой улочке. Старый город всегда влек Октябрьского сильнее центральных улиц.
Здесь веяло историей, словно тот самый ветер, что надувал паруса ушаковских фрегатов, до сих пор сквозил узкими улочками.
Стены домишек из белого инкерманского камня сливались с белеными каменными заборами, над которыми висели на жердях виноградные лозы. Калитки были глубоко врезаны в каменистые изгороди, а рядом вмурованы черные ядра. Их оттеняла темная глянцевая зелень кипарисов.
Щурясь на солнце, Октябрьский свернул к лестнице Крепостного переулка. «Трап» уползал вверх вдоль желтой стены с бойницами – все, что осталось от Седьмого бастиона.
На верхней площадке, у заросшего дроком обрыва, Филипп Сергеевич остановился. Отсюда хорошо был виден купол Владимирского собора, и синело море, где важно проплывал серый корабль. Октябрьский присмотрелся – крейсер «Михаил Кутузов», флагман ЧФ…
* * *
…В сентябре 1941-го все складывалось трагично и страшно – немцы овладели Смоленском и Киевом, блокировали Ленинград, а 11-я армия фон Манштейна вышла к Крыму.
Но перечислять пункты обвинения адмирала Октябрьского, так и не попавшего под трибунал, можно с того самого грозового июня.
Следовало, ах, следовало бомбить и бомбить румын, не позволять им качать нефть на промыслах в Плоешти. Надо было сделать так, чтобы «мамалыжники» мочились от страха, едва заслышав гул авиадвигателей!
И это стало бы не какой-нибудь, там, смелой инициативой, а исполнением прямых обязанностей командующего флотом.
Но вяло, вяло шли бомбежки – Октябрьский словно бы стеснялся применять силу. А на кой тогда флот и его ВВС – шесть сотен самолетов?
Как говаривал Владимир Ильич – «воевать, так по-военному!»
А оборона Одессы? Почему на помощь ее гарнизону был послан всего-навсего учебный крейсер «Коминтерн»? А почему не линкор «Парижская коммуна» с его-то дюжиной мощных двенадцатидюймовок? Не «новые» крейсера «Ворошилов» и «Молотов»?
Да и «старый» крейсер «Красный Кавказ» тоже был вооружен семидюймовыми орудиями. Чего бы стоил даже один ха-ароший обстрел с моря немецко-румынских позиций, если их закидывать снарядами таких калибров! Но нет, никаких активных действий комфлота не предпринял – он берег матчасть…
Зато потом усердно вывозил в Крым части Приморской армии, оборонявшей Одессу. Не наступать помогал, а отступать, сдавать город врагу. Это как? Нормально?
Полуостров тогда обороняла 51-я Отдельная армия – ни одного танка, зато аж три кавалерийских дивизии…
Поступило подкрепление – Приморская армия. Ну, теперь-то наверняка немцы не пройдут в Крым! Прошли.
Что самое паршивое, Крым – идеальное место для обороны, и надо было очень постараться, чтобы позволить немцам оккупировать Крымскую область. Постарались.
Корабли ЧФ практически не участвовали в обороне перешейка, связывавшего полуостров с материком, и их орудия не открывали огня по наступавшим частям вермахта, а силы 51-й и Приморской армий вовсе не были сосредоточены у Перекопа, и никакой глубоко эшелонированной обороны тоже не существовало. Напротив, дивизии были размазаны по всему полуострову, готовясь отражать мифические немецкие десанты.
Горе-стратегам, в том числе и самому комфлота, даже в голову не приходило задуматься над тем, а как, собственно, вермахт станет десантироваться? С чего?
На Черном море немецкая Кригсмарине не присутствовала – не то, что эсминца, даже поганой канонерки гитлеровцы тут не держали. Да и как бы тот же «Адмирал Шеер», или любой другой тяжелый крейсер типа «Дойчланд», прошел мимо Гибралтара, мимо Мальты, мимо Северной Африки, где хватало баз Королевских ВВС и Королевского флота Британии?
Однако элементарная логика не всегда учитывалась в стратегических разработках.
В ноябре остатки 51-й армии эвакуировались на Тамань, а «приморцы» отошли к Севастополю. Уж здесь-то можно было продержаться! Севастопольский оборонный район – СОР – был одним из самых укрепленных мест в мире – форты, береговая артиллерия… А в бухтах – Черноморский флот!
В декабре 41-го Ставка ВГК решила высадить в Крыму десант, перебросив в район Феодосии 44-ю армию, снятую с иранской границы, а на Керчь направив 51-ю армию. И как же бездарно все вышло!
Можно ругать Козлова, можно ругать Мехлиса, но в первую очередь надо себя клясть, товарищ Октябрьский!
Помнишь Керченский полуостров? На кой черт было высаживать пехоту прямо в ледяное море? Какие потери мы тогда понесли из-за страшного холода – солдаты шли к берегу по грудь в воде, прикладами разгоняя шугу! А ведь через несколько дней пролив замерз, и можно было спокойно переправиться по льду…
И ни одного госпиталя не развернули, сволочи, ни одного медсанбата!
А Феодосию помнишь? Кто тебе мешал вооружить корабли зенитками? Да ты должен был, просто обязан был это сделать! Но не сделал, и немцы потопили пять транспортов, едва не угробив крейсер «Красный Кавказ»! Особенно жалко было потерять «Жана Жореса», транспорт, полный боеприпасов…
Но самое противное в том, что все эти жертвы были принесены зря. Керчь тогда защищала всего одна 46-я немецкая дивизия, а в Феодосии и вовсе румыны стояли. Развить бы успех!
Если бы сразу погнать немцев от Керчи, а румын от Феодосии, решилась бы судьба всей 11-й армии вермахта, ведь для советских войск был открыт путь к жизненной артерии группировки фон Манштейна – железной дороге Джанкой – Симферополь. Слабый фронт охранения, созданный немцами, не смог бы устоять.
Однако комфронта Козлов оттягивал переход в наступление, ныл про недостаток средств, про нехватку сил…
А где был ты, Филипп Сергеевич? Почему молчал? Действовать надо было, действовать! Решаться на что угодно, даже на арест Козлова – нашлись бы в морской пехоте парнишки-скорохваты. Кого и чего ты боялся тогда? Армейского комиссара 1-го ранга Мехлиса? Да не послала бы Мехлиса Ставка, даже если бы ты решился на такую самодеятельность, как отстранение командующего фронтом! Победителей не судят!
Но время было бездарно, бестолково, бессмысленно упущено.
В апреле 42-го немцы перебросили в Крым 22-ю танковую дивизию, а потом, по личному распоряжению Гитлера, 8-й воздушный корпус люфтваффе. И все.
Две недели боев, и 170 000 красноармейцев угодили в плен. А Крым немцы переименовали в Готенланд…
Все силы фон Манштейн сосредоточил против Севастополя, которому в Берлине тоже подыскали новое название – Теодорихсхафен.
И чем же прославился вице-адмирал Октябрьский? О, за ним числится немало подвигов! Например, ты, Филипп Сергеич, запретил военным кораблям сопровождать гражданские, из-за чего погиб транспорт «Армения» с пятью тысячами эвакуированных на борту.
Бравые пилоты люфтваффе потопили крейсер «Червона Украина», лидер эсминцев «Ташкент», эсминцы «Совершенный» и «Свободный»…
Да, вот так вот подлетали спокойно, и топили – зениток-то нету!
Зато вице-адмирал очень любил ставить мины у черноморских портов – тысячи мин! – хотя флоту тогда противостояла всего пара вражеских кораблей – задрипанные румынские «миноносец с миноносицей». Естественно, что на минах гибли суда СССР, чуть ли не двадцать пароходов ушли тогда на дно…
Господи, позорище-то какое…
Хотя нет, – криво усмехнулся Октябрьский, – срам был впереди.
По сути, всю войну он только отступал и оборонялся, будто с самого начала готовясь сдать и Севастополь, и Крым. Чего стоит один лишь вывоз в Поти и Туапсе пятнадцати тысяч тонн боеприпасов с главной базы! Тех самых снарядов, патронов и мин, которых стало не хватать защитникам города-крепости.
Более того, вывезли и врачей, и весь их медицинский скарб.
Это как? Вы, дескать, солдатушки, стойте насмерть, а мы пока начнем потихоньку эвакуироваться?
Всё сделав для того, чтобы потерпеть поражение, командование решило бежать с «тонущего корабля». Севастополь был еще очень силен, и фон Манштейн боялся близко подходить к городу, но трусы из флотской верхушки и партхозактива едва сдерживали позыв обгадиться.
И в ночь на 1-е июля не выдержали-таки. Начался великий драп.
Комфлота быстренько передал командование СОРом генерал-майору Петрову, а тот накатал боевой приказ, где в пункте первом значилось: «Дальнейшая организованная оборона исключена». Естественно, исключена, раз отцы-командиры бросили солдат с матросами, и ринулись в тыл – стирать подштанники!
Петров быстренько оставил за себя генерал-майора Новикова, скороговоркой пожелал ему успехов, и бежал вместе со всем штабом возглавляемой им Приморской армии на подлодке Щ-209.
А командующий Черноморским флотом в это время спешил на Херсонесский аэродром. Чтобы его не узнали в толпе тех, кого эвакуировать никто не собирался, особисты накинули на вице-адмиральский мундир плащик. Юркнул товарищ Октябрьский в самолет, и был таков…
По старому морскому обычаю, по корабельному уставу, капитан последним покидает тонущее судно. Но чтобы командующий первым бросал свой флот, как крыса… Вот, где стыд!
А в 58-м году ему присвоили звание Героя Советского Союза – «за умелое руководство флотом и проявленное мужество, отвагу и героизм в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками».
Это было как пощечина, как издевка…
* * *
…Филипп Сергеевич застонал, замычал, затряс головой. Бессильные слезы жгли глаза. Сколько раз он пытался сказать правду о тех окаянных днях, да так и не решился. И кто бы ему позволил «истину глаголить»? Она так неудобна, так некрасива…
Лучше уж отлакировать действительность, да воспеть «мужество, отвагу и героизм» жалкого труса…
Адмирал вздохнул устало. Что проку в самобичевании? Или в покаянии? Легче тебе станет от этого? А тем, кого ты бросил, кого оставил умирать, им что, тоже полегчает?
Самое паршивое заключалось в том, что сами немцы не собирались брать Севастополь приступом, решив устроить блокаду, по примеру Ленинграда, уже на третий день после позорного бегства комфлота – слишком уж тяжко давался Манштейну штурм главной базы Черноморского флота.
Им бы два дня простоять, да две ночи продержаться…
Октябрьский подумал, что многие тогдашние трусы себя таковыми вовсе не считали. Они с достоинством таскали незаслуженные ордена, диктовали литобработчикам «героические» мемуары, и тихо радовались, что вовремя драпанули…
…Мимо, сыто урча мотором, проехал большой белый фургон. Размером с «Икарус», угловатый, он слегка покачивался на колдобинах. Решетчатая «тарелка» антенны наверху словно намекала на принадлежность транспортного средства телевидению.
Фургон мягко затормозил, открылась дверь, и по легкой алюминиевой лесенке спустился мужчина в джинсах и рубашке. Вылитый телевизионщик.
Не спеша, он подошел к Октябрьскому, и сказал:
– Здравствуйте. Филипп Сергеевич.
– Мы знакомы? – затруднился адмирал.
– Это вряд ли. Зато я знаю вас. Меня зовут Тимофеев, Александр Сергеевич Тимофеев. Хорошая погода сегодня, не правда ли?
– Неплохая, – буркнул Октябрьский. – Извините, я пойду.
Он и трех шагов не успел сделать, как его догнал негромкий голос Тимофеева:
– Филипп Сергеевич, а вы не хотели бы вернуться в прошлое? Могу устроить.
Адмирал резко развернулся. Лицо его исказила гримаса бешенства.
– Оставьте меня в покое! – рявкнул он. – Не вам меня судить! Дайте хоть сдохнуть без ваших прямых эфиров!
Александр Сергеевич успокаивающе поднял руки.
– Филипп Сергеевич, ну какой из меня судия? Кстати, к Центральному телевидению я не имею ни малейшего отношения. У меня другая задача.
Октябрьский, остывая, уже чувствовал легкое смущение – чего ради было орать? Совсем нервы ни к черту…
– Какая? – буркнул он, лишь бы что-то спросить.
– Помочь вам, Филипп Сергеевич, проделать работу над ошибками. Поверьте, я не любитель дешевых розыгрышей. Когда я говорил, что могу вас вернуть в прошлое, я имел в виду именно это. Буквально. Ах, чую, чую, какой вопрос вы хотите задать! Про машину времени, да? Ах, Филипп Сергеевич, Филипп Сергеевич… Стоит ли считать несерьезными достижения хронодинамики?
– Нет такой науки.
– Это сейчас ее нет… Для жителя средневекового города сказкой покажется обычный для нас телевизор, вы считаете фантастикой машину времени. По-человечески это понятно.
– И куда вы хотите меня отправить? – усмехнулся адмирал. – В какой год?
– А дата для всех одинакова – 21 июня 1941 года.
– Для всех? Это что же, не я один такой… хм… счастливчик?
– Вы – третий по счету участник Эксперимента.
Октябрьский почувствовал легкое головокружение. Разговор они вели дичайший, словно Фауст и Мефистофель, но досада у адмирала прошла. Мало того, он начал верить Тимофееву.
Оттого ли, что Александр Сергеевич обещал исполнить его самую сокровенную, самую выстраданную мечту, или по иной причине, но верил.
– И что, – выговорил Октябрьский, – я вот так, как есть, окажусь на этом самом месте, но за день до войны?
– Ну, для начала надо разобраться, что такое это самое «Я». Ваше тело? Нет. Это даже не голова, как у профессора Доуэля, а то таинственное и невыразимое, что наполняет серые клеточки мозга – душа ваша или сознание, личность, та сложнейшая, запутаннейшая вязь слабых токов, что начинается с искры при рождении, и гаснет после смерти. Кстати, вы умрете ровно через неделю…
Адмирал кивнул лишь. Не до того.
– Весь этот фургон, – кивнул Тимофеев на свое средство передвижения, – можно назвать машиной времени. Он способен перемещаться на пятьдесят с лишним лет в прошлое или в будущее, на большее ему не хватит энергии. Если же речь о переброске человека со снаряжением, общей массой до ста двадцати килограмм, то глубина проникновения составит более восьмидесяти лет. Но с вами, Филипп Сергеевич, мы поступим еще проще – транслируем в прошлое лишь ваше сознание или, если вычурней – вашу психоматрицу, – продолжил Александр Сергеевич. – Эта психоматрица идеально накладывается на мозг молодого вице-адмирала Октябрьского. Если грубо, то ваша нынешняя личность просто вытеснит тогдашнее вице-адмиральское «Я», останется одна в здоровом теле, вы как бы вдруг помолодеете – такими будут ощущения.
– И я буду все помнить?
– Обязательно. Все, что вы помните сейчас, сохранится полностью – ваши знания, опыт, все.
Больное сердце забилось чаще.
– Я согласен.
– Пойдемте тогда, – сказал Тимофеев обычным голосом, и пошагал к фургону.
Пропустив вперед Октябрьского, он вошел сам, и сказал двум девушкам-лаборанткам в белых халатиках:
– Готовимся, девочки!
– Все готово, Александр Сергеич!
– Укладывайтесь, товарищ Октябрьский.
– Мне раздеться?
– Не стоит.
Мельком оглядывая стойки с приборами, мерцающие экраны, Филипп Сергеевич осторожно прилег в удобное кресло-ложемент. Сверху над ним свисал большой колпак, к которому тянулся целый пучок проводов.
– Закройте глаза!
Октябрьский зажмурился, ощущая небывалое спокойствие. Он уже не метался, изнемогая, от веры к полному неверию, а словно погружался в теплый омут.
«И бысть тьма…»
Глава 1. ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО
СССР, Севастополь, 21 июня 1941 года
Красный свет вспыхнул, сразу заполнив все, будто туманом, и лишь секунду спустя Октябрьский догадался открыть глаза.
Он был в своем кабинете, том самом, где встретил войну, на втором этаже штаба. Сидел за столом и…
Филипп Сергеевич поднес руки к глазам. Сильные руки, загорелые. Молодые. Тут ему всего сорок два…
Упруго поднявшись, он прошел к зеркалу около вешалки. На него смотрел не молодой, но справный, налитой здоровьем мужчина в кителе. Как говорится – в самом расцвете сил.
– Что, не узнал? – прошептал Октябрьский, оглаживая ладонью гладко обритую голову.
За десятилетия после войны он привык к иным прическам, хоть и стригся всегда коротко, по-военному. Усы отрастил, а тут – безусый, безволосый, как бильярдный шар…
Буйная радость начала раскручиваться в нем, требуя выхода. Хотелось орать и даже прыгать, чтобы хоть как-то выплеснуть бурлящую энергию, что захлестывала его.
Не обманул Тимофеев!
Быстро подойдя к окну, адмирал выглянул, обозревая бухту. Да, такое не придумаешь, декорации не нарисуешь – крейсер «Червона Украина», лидер эсминцев «Ташкент»…
Он там. В 1941-м. А число?
Припомнив, где у него висел настенный календарь, Октябрьский приблизился.
21 июня.
Все точно. Первым делом, заходя в кабинет утром, он отрывал листок со вчерашней датой. Это стало привычкой, которую не замечаешь. Тогда чего он ждет?
Выглянув в приемную, Октябрьский застал там начальника штаба флота контр-адмирала Елисеева.
– Зайди, – сказал Филипп Сергеевич, и усмехнулся: – С тебя начну.
Елисеев белозубо улыбнулся в ответ, и переступил порог кабинета командующего флотом.
– Возьми на контроль очень и очень важное дело, – проговорил Октябрьский. – Бумагу пока пачкать не будем – все должно пройти в тайне. Ну, более-менее.
Начштаба кивнул понимающе.
– Опасаешься немецкой агентуры, Филипп Сергеевич?
– Опасаюсь, Иван Дмитриевич. Тебя я знаю, потому слушай секретные сведения: сегодня ночью, примерно в три часа, немцы совершат авианалет на Севастополь.
– Но это же… – растерялся контр-адмирал.
– Да, это война. Но я не пугать тебя позвал. Надо скрытно подготовить все средства ПВО – проверить, снабдить боеприпасами, и чтобы никаких увольнительных и выходных! Сегодня нам спать не придется, Иван Дмитриевич. Не доверяешь?
– Ну, что вы…
– Перестань! – отмахнулся Октябрьский. – Я все прекрасно понимаю. Ночью убедишься. Да, и еще. Летчикам быть в полной боевой. Чтобы, самое большее, без десяти три сидели в самолетах и прогревали моторы! И третье… Нужно срочно установить на кораблях дополнительные зенитные орудия. Схемы размещения разработать контр-адмиралу Владимирскому в течение трех суток… – отдав распоряжения, Филипп Сергеевич помолчал, и добавил ворчливо: – Наши корабли просто готовые мишени для немецкой авиации! Понимаю, что за день зенитки не установишь, но несколько недель у нас будет. Нельзя допустить, чтобы крейсера, да и транспорты тонули из-за бомбежек! Что еще? Пока все. Ты начинай, а я на корабли наведаюсь…
– Неужели посмеют? – сморщился Елисеев, направляясь к двери.
– Иван Дмитриевич, – негромко сказал Октябрьский, – вдоль всей западной границы, от Черного моря до Балтики, стоят сто восемьдесят дивизий. И это только вермахт, а к нам еще и румыны припрутся. Тысячи танков, тысячи самолетов… Война будет долгая и страшная. Я для того тебя и озадачил, чтобы мы эту войну выиграли с наименьшими потерями. Понял? Ступай…
* * *
Весь божий день адмирал колесил по Севастополю или на катере обходил корабли. Не придираясь по мелочам, жестко требовал бдеть, быть готовыми к бою. Особенный напор Филипп Сергеевич проявил к полковнику Жилину, начальствующему над ПВО флота.
Первыми немецкие бомбардировщики встретят краснозвездные «И-16» и «МиГ-3» – над морем. Об этом Октябрьский серьезно переговорил с генерал-майором Русаковым, командующим ВВС флота.
Затем в бой вступят зенитчики, корабельные и береговые. Ни один стервятник не должен уйти безнаказанным.
Случился и долгий разговор с начальником гарнизона Моргуновым – надо было в течение двух-трех месяцев провернуть работы, требовавшие, как минимум, нескольких лет.
Стратеги из наркомата и Генштаба готовили Черноморский флот к войне на море, а если и заходила речь об обороне, то опять-таки, от обстрелов с моря и десантов. Стратеги почему-то не учли наличие танков и самолетов, а в итоге Севастополь, весьма прилично укрытый с моря, имел неприкрытую… спину.
Главную базу флота было трудно защитить с суши. Но надо!
Передовой оборонительный рубеж должен был пройти в пятнадцати километрах от города-крепости, по линии Камары – Чоргунь – Чергез-Кермен – Азиз-Оба – Кача.
Главный рубеж сухопутной обороны должен был проходить в пяти-восьми километрах от Севастополя, в полосе от района Сапун-горы до западных скатов Камышловского оврага, а далее по реке Каче до горы Тюльку-Оба.
Нужно было бросить на оборудование укреплений тысячи и тысячи людей, технику, обеспечить все на высшем уровне и как можно скорее, а не так, как «в тот раз» – лишь бы, лишь бы.
Необходимо было успеть возвести самостоятельные опорные пункты на главных танкоопасных направлениях – Чоргуньском, Чергез-Керменском, Дуванкойском и Аранчинском.
Устроить под сотню артиллерийских дотов, и сотни три-четыре дотов и дзотов пулеметных, вырыть противотанковый ров километров сорок длиной, оборудовать минные поля, протянуть заграждения из колючей проволоки.
Помнил Октябрьский и про отступление в направлении Керчи. Если бы тогда, «в тот раз», Ак-Монайский перешеек, самое узкое место Керченского полуострова, удалось бы перекрыть нормальными укреплениями, то немцы даже не приблизились бы к Керчи. Значит, что? Надейся на лучшее, готовься к худшему – рой окопы и рвы на Ак-Монае, громозди валы, устраивай доты с блиндажами.
Работы – море!
Заехал Филипп и домой. Ну, как домой…
Своя «хата» у него появится лет через двадцать – полдома на Советской. А пока вице-адмирал проживал на казенной квартире.
Дверь он открывал не без волнения. Снова увидеть молодую жену… Это у кого угодно пульс участится!
А переступил порог, окунулся в знакомые запахи, и даже в глазах запекло. Сентиментальный ты стал в свои семьдесят…
Филипп тяжело опустился на венский стул – тот самый, с ободранными ножками.
– Устал?
Женские руки легли Октябрьскому на плечи. Это было до того приятно и успокаивающе, что Филипп даже глаза прикрыл.
– Устал немного. Римка в лагере?
– Ага. А… что?
– Да так, ничего.
– Филя… началось?
– Начнется.
– А Римик?
– Не бойся за своего Римика, в Артеке безопасно. Ладно, пойду. Меня не жди, буду в штабе. Пока.
– Пока…
Поздно вечером Октябрьский вернулся в штаб. Штаб гудел.
Возле кабинета командующего уже ждали двое – дивизионный комиссар Кулаков и полковник Намгаладзе, начальник разведотдела.
Пожав руки обоим, Филипп Сергеевич вяло удивился тому, как быстро он привык к чудесному и небывалому.
Ладно, эмоции оставим на потом. Сейчас главное – сосредоточиться на обороне и нападении. Чтобы Римке не пришлось защищать отца, пусть просто гордится…
Ну-ну, осади коней! Гордиться пока нечем.
– Товарищ командующий! – воскликнул Намгаладзе, не вдаваясь в детали. – Откуда?!
Адмирал покачал головой.
– Пока не могу сказать, Намгаладзе, не имею права. Да ты разве сам не догадываешься?
Дмитрий Багратович помрачнел.
– Докладываю факты, товарищ командующий. Германские транспорты потянулись со всего моря к Румынии. Перебежчик, задержанный моряками Дунайской военной флотилии, упорно твердит: «Германия готовится к скорой войне с СССР». Упорно, понимаете, твердит! А английское радио передает: «В ночь на 22 июня Германия готовится напасть на СССР». Открытый текст. Ситуация…