- -
- 100%
- +
– Маневр влево! Влево!
– Одиннадцатый! Вас атакуют «мессеры»! Маневр!
«МиГ-3» создавались, как высотные перехватчики. На высоте в шесть-семь тысяч метров они достигали больших скоростей, и там никакой «Мессершмитт» с ними не справился бы. Но и на малых высотах была управа на немецкие истребители – «мигари» их срезали, разгоняясь в пике.
Вот и на этот раз сработало – четверка «МиГов» уделала пару новейших «Мессершмиттов», немцами прозванных «Фридрихами».
– Внимание! Слушать всем! Отходим!
«Облегчившись», эскадрильи бомбардировщиков поворачивали на обратный курс. Уходили «пешки», уходили «арочки», уходили «сигары».
И лишь тогда среди озер и заливов жидкого огня «проснулись» зенитчики. Лучи прожекторов отчаянно шарили по небу, но ничего, кроме серых туш аэростатов, не находили…
…На следующий день в «Нью-Йорк Таймс» появилась статья, эпически описывавшая налет советской авиации на Плоешти. Были разрушены и повреждены нефтеочистительные заводы, крекинговые установки, железнодорожные пути, и прочая, и прочая. Полностью развалились четыре заводских корпуса, уничтожено более трехсот цистерн с горючим, шестьдесят с лишним нефтебаков, пять складов. Гигантское зарево над заводами в Плоешти висело трое суток…
* * *
…Той же ночью тридцать три «ДБ-3Ф» и двадцать семь «СБ» совершили налет на Констанцу.
Самолеты выходили к базе на высоте пять-семь тысяч метров, и с трех с половиной-четырех тысяч сбрасывали бомбы, вываливая их из-за облаков.
Штурманы-бомбардиры целились на огни зеленых ракет, указывавших мишени для бомбометания.
За каких-то десять-пятнадцать минут были уничтожены нефтегавань вместе с парой заправленных танкеров, и нефтегородок, разворочены Южный и Восточный молы, перекопаны аэродромы Мамайя и Сюит-Геола.
Отдельная эскадрилья разбомбила трехорудийную батарею «Тирпиц», которую немцы соорудили южнее Констанцы. Имея калибр в 283 миллиметра, пушки этой береговой батареи могли достать корабль на дистанции почти в тридцать восемь километров.
Одной из задач, поставленных Москвой перед Черноморским флотом, был десант на румынский берег. Под обстрелом из орудий батареи «Тирпиц» достижение подобной цели становилось проблематичным.
Теперь проблема была снята.
Горела Констанца, горела Сулина, а потом запылал Бухарест.
Почти восемьдесят тихоходных «ТБ-3» совершили крюк над Черным морем, и подобрались к столице Румынии со стороны Болгарии.
Бомбардировщики шли на высоте три с половиной тысячи метров, каждый из них нес по двадцать ЗАБ-50 в бомбоотсеке, и по четыре ФАБ-500 под крыльями.
Были атакованы два нефтеперерабатывающих завода, сортировочная станция и северный вокзал. Горело тоже хорошо, но главным эффектом являлся моральный – румыны убедились, что соучастие в войне не останется безнаказанным, а СССР – это рядом, это близко, и «ответка» не заставит себя ждать.
Погибло немало мирных жителей, но чем они были лучше тех, что пилоты люфтваффе убивали в Бресте, Гродно, Минске, Одессе?
Разумеется, немецкая пресса тут же в красках описала «кровавые злодейства большевиков»…
Из воспоминаний капитана 1-го ранга И.Панова:
«…Уже в первый день войны 22 июня 1941 года Октябрьский задумал послать самолеты на бомбежку аэродромов и баз противника. Спустя годы такое решение сочтут обычным. Но в тот день оно не казалось простым. Ведь первая директива из Москвы не предусматривала переноса боевых действий на территорию противника. Конечно, это должно быть поправлено, однако сейчас может расцениваться как провокационное самоуправство. Тут же память воскрешала скрипучие слова Берии, сказанные минувшей ночью по телефону: за самоуправство последует расплата.
И все-таки надо действовать. Ведь немцы бомбят Измаил, Крым. Румынские мониторы уничтожают наши погранзаставы на Дунае. Чего же ждать? Запросив у наркома ВМФ адмирала Н. Г. Кузнецова разрешения бомбить аэродромы и базы врага, Октябрьский приказал ночью нанести удар по Констанце. Для начала послать туда девятку бомбардировщиков, а затем подготовить массированные удары и по Констанце, и по Плоешти. Там – нефть, а без нее туго придется и кораблям, и танкам фашистов.
Так со второй же военной ночи авиация флота стала наносить удары по базам, военным и промышленным объектам врага. Горели нефтехранилища в Констанце и Плоешти, откуда гитлеровская коалиция получала половину всего необходимого для нужд войны горючего; шли ко дну готовые к отправке танкеры и транспорты, взрывались поезда с нефтецистернами. Рухнул в Дунай вместе с нефтепроводом пролет Чернаводского моста…
Легко сказать, бомбить Чернаводский мост. Мало того, что он имеет сильную противовоздушную оборону, туда еще надо долететь. Но, отдавая боевой приказ, Октябрьский имел представление, как он будет выполняться. Он вник во все детали операции. К шести тяжелым бомбардировщикам вместо бомб подвесят истребители и доставят их к месту. Истребители нанесут удар с малых высот, а шесть «Пе-2» будут бомбить с пикирования…»
Глава 3. НАБЕГ НА КОНСТАНЦУ
Королевство Румыния, Добруджа. 25 июня 1941 года
Вернувшись под вечер в Севастополь, Октябрьский тут же направился на новый КП, оборудованный в подземной АТС, что на Телефонной пристани. Но задерживаться тут он не стал.
Было бы очень желательно использовать ту панику и хаос, которые воцарятся в Румынии уже этой ночью, и потревожить «мамалыжников» с моря.
Ровно в 20.00 Севастополь покинула ударная группа в составе линкора «Парижская коммуна», крейсеров «Ворошилов» и «Молотов», лидеров «Харьков» и «Москва», эсминцев «Смышленый», «Сообразительный» и «Сердитый», а также нескольких подлодок типа «Щука» и целой «стаи» тральщиков типа «Фугас» – «Трал», «Минреп», «Груз», «Щит», «Взрыватель» и «Якорь».
Октябрьский не случайно взял с собой эсминцы именно из 3-го дивизиона. Как раз их первыми подвергли переделке – сняли ненужные для Черноморского ТВД торпедные аппараты, и поставили на их место зенитные орудия и ДШК. Работы шли круглосуточно, без перерыва, зато хоть три эсминца были надежно защищены с воздуха и могли прикрыть соседние корабли, еще не подвергшиеся перестройке по части ПВО.
Отойдя к югу, пока берег не потерялся из виду, эскадра повернула на запад, и двинулась ходом в восемнадцать узлов.
* * *
…В принципе, румыны даже не собирались использовать свой флот в войне с СССР. Самыми мощными его кораблями являлись четыре эсминца и единственная подлодка «Дельфинул» примерно того же класса, что и советская «Щука».
Причем два эсминца – «Мырешти» и «Мырешешти» – были спущены на воду сразу после Первой мировой. А вот два других эсминца, тоже построенных в Италии – «Реджеле Фердинанд» и «Реджина Мария» – были и поновее, и помощнее, вооруженные 120-миллиметровыми орудиями «Бофорс».
Забавно, что румыны так гордились своими эсминцами, что считали их «тузами» – так и рисовали на борту. «Мырешешти» был трефовым тузом, «Мырешти» – бубновым, «Реджеле Фердинанд» – червовым, а «Реджина Мария» – тузом пик.
Были у румынского флота и мониторы, курсировавшие по Дунаю, и канонерки, и торпедоносцы, но вся эта плавучая мелочь не стоила звания военно-морских сил. Скорее уж, силенок.
Основной защитой берегов «Великой Румынии» служили артиллерийские батареи и минные поля. В Констанцский дивизион береговой обороны входили батареи «Мирча», «Тудор», «Михай», «Елизавета» и «Аурора». Вооружены они были 152-миллиметрвоыми пушками Канэ или старыми 170-миллиметровыми германскими пушками, снятыми со списанных броненосцев. Дальность стрельбы береговых батарей Констанцы не превышала 11-18 километров.
Можно сказать, рейд был военной операцией лишь частично, являясь больше политическим актом, демонстрацией силы.
На рассвете 25 июня ударная группа оказалась в виду румынских берегов. Октябрьский вышел на мостик линкора, вспоминая, как когда-то отправил в эти места оба лидера эсминцев, решив поберечь крейсера.
Но что могли сделать 130-миллиметровые орудия «Харькова» и «Москвы» с береговыми батареями? В каждом их снаряде содержалось меньше трех кило тротила – много они вреда принесут? К тому же лидеры открывали огонь, находясь в зоне досягаемости тех самых батарей и, практически, на краю минных заграждений.
В итоге «Москву» тогда накрыло огнем с батареи «Тирпиц», а потом лидер затонул, торпедированный своей же «Щукой», усланной к румынскому берегу. Экипаж подлодки забыли предупредить о набеговой операции флота…
В общем, особого смысла в пальбе с лидеров не имелось.
Зато восемнадцать пушек крейсеров калибром 180 мм доставали на 37 километров, и в каждый фугас было набито почти восемь кило тротила. Есть же разница?
«Молотов» с «Ворошиловым» могли стрелять по батареям с безопасной дистанции, не подвергая себя опасности подорваться на мине.
А теперь свое веское слово скажет главный калибр «Парижской коммуны» – двенадцать 305-миллиметровых орудий закинут «чемоданы» весом чуть ли не в полтонны за сорок с лишним километров! То-то будет шуму.
Октябрьский с легкой улыбкой огляделся, снова радуясь возвращению в прошлое – все стыдное и позорное, что случилось «в тот раз» памятно лишь ему одному. Сегодня 25 июня 1941 года, и грызть ему себя не за что – ошибки (да и то не его) либо исправляются, либо не допускаются. Надо только и впредь следить за собой, помнить, что случилось «в тот раз», и, как говорится, не менять курс.
Филипп погладил теплый борт. «Парижская коммуна» ему нравилась. И будет нравится еще больше два года спустя, когда линкору вернут имя, данное при рождении – «Севастополь».
Нынешнее название – ни к селу, ни к городу, но всему свое время.
Три года назад корабль прошел модернизацию, и стал красавцем – ему изменили носовую часть, убрав слабо выпяченный шпирон, из-за чего все броненосцы походили на римские триремы.
Двадцать пять старых паровых котлов заменили на двенадцать новых мазутных, предназначавшихся для линейных крейсеров класса «Измаил», удалили подводные торпедные аппараты, зато приделали противоторпедные були, утолстили крыши башен и броню средней палубы. Из-за новых надстроек передняя дымовая труба получила скос назад, а это придало линкору изящество яхты.
Тогда же установили шесть 76-мм зенитных пушек на носовой и кормовой башнях. А за трое минувших суток умельцы довели число 37-мм зениток-автоматов с двенадцати до шестнадцати,4 разместив к тому же целый десяток зенитных 85-миллиметровых орудий.
Правда, «в тот раз» линкор не пострадал ни от бомбежек, ни от батарейного огня, так ведь «Парижская коммуна» и не воевала почти…
На мостик вышел капитан 1-го ранга Кравченко, командир корабля.
– Товарищ командующий, – обратился он, – до берега сто сорок кабельтовых.5Ближе подходить опасно – мины.
Октябрьский кивнул.
– Пошлите вперед тральщики, Федор Иванович, на всякий случай. Да, и прикажите от моего имени никому не приближаться к берегу. Где мы, примерно?
– На траверзе батареи «Тирпиц».
– Молчит?
– Глухо! – рассмеялся Кравченко. – Летуны разделали их, как хотели! «Амбарчик»6 пролетал час назад, сделал фото – все горит!
– Так им и надо, воякам. Ну, что? Действуем по плану. Приказаний не ждите, открывайте огонь, как только окажетесь на месте.
– Есть!
Октябрьский повернулся в сторону запада. Там стояла темень.
Благо, на востоке занималась заря, и ее скудный свет хоть как-то разбавлял ночную черноту.
Филипп вздохнул.
Он утратил прежние страхи, обрел душевный покой, заряжавший его стойкостью, но то, что было им задумано, пугало.
В принципе, дальнейшее развитие событий могло пойти по нескольким вариантам. Самый простой из них заключался в избавлении от грубых просчетов, допущенных «в тот раз». Такой, «правленый» вариант нес в себе определенный позитив – улучшалось положение Красной Армии и флота, сохранялись жизни бойцов, немцам больше доставалось.
При этом никаких резких перемен к лучшему не происходило.
Но тогда зачем он здесь? К чему этот фантастический вояж в 41-й, «из себя в себя»? Смысл какой угодить снова на войну, и даже не попытаться ничего изменить, лишь исправить собственные ошибки? Безусловно, лично ему будет комфортно, а остальные как?
Для чего он тут? Чтобы себя, любимого, потешить, самооценку поднять, добиться уважения окружающих, прежде всего – простых солдат и матросов?
Но ведь ему одному известно, что станется в близком будущем, он единственный, кто способен хотя бы подсказать пути выхода из ситуации, которая еще не сложилась (как «котел» под Уманью), но уже несет все признаки прямой и явной угрозы?
Получается, что он занял позицию «моя хата с краю, ничего не знаю»? Дескать, работу над ошибками я провел, а с прочими сами майтесь? А не выглядит ли это, как трусость?
Да-да, Филипп Сергеевич! Трусость!
Ты боишься брать на себя ответственность за большие перемены, поскольку не знаешь, к добру они или к худу. Но так же тоже нельзя!
Нельзя замыкаться на одном Севастополе, как твоему трясущемуся нутру хотелось бы. Нужно обо всем Крыме думать, об Одессе. О Советском Союзе.
Ты же можешь, реально способен помочь своей стране, так чего ж ты?
Комфлота опять вздохнул. Страшно…
Ну, это ничего. Страха только дурак не испытывает. Страх мобилизует, тут лишь бы не идти у него на поводу, а подчинять эмоцию себе.
Октябрьский покусал губу. Корабли шли на север. Скоро по левому борту окажется Констанца, и начнется огневой налет.
А что дальше?
Ну, уничтожат они береговые батареи, и авиация им в этом поможет. А дальше-то что?
Ладно, хватит рефлексировать и переживать! Чего он хочет?
Напасть на Румынию.
Уничтожить береговые батареи, чтобы высадить в Констанце десант и занять плацдарм.
Тральщики очистят проходы от мин, транспорты высадят морскую пехоту, а «ТБ-3» сбросят парашютистов.
Вообще-то говоря, именно такая оперативно-стратегическая цель ставилась перед войсками Южного фронта – привлечь воздушно-десантные части и силы морского десанта и, поддержав их наступлением танков и мотопехоты с фронта, захватить нефтяные поля в Плоешти.
В качестве морской пехоты предполагалось использовать 7-й стрелковый корпус, который интенсивно готовился, занимался посадкой-высадкой с десантных судов под прикрытием авиации и Оперативной группы кораблей поддержки Черноморского флота.
Нынче 7-й корпус в составе войск Южного фронта, под командованием Тюленева… Договариваться надо. Или не надо?
«Надо, Филя! Надо!»
* * *
«Пушкари» протопали по палубе, разбегаясь по башням.
Октябрьский был лишним – пусть Кравченко сам командует. И направился в ближайшую орудийную башню.
Матрос, уже готовившийся захлопнуть толстую броневую дверцу, вытянулся.
– Поприсутствую, – улыбнулся комфлота, проникая в башню.
– К бою – товсь! – раздалась команда.
– По местам стоять – к бою!
– Есть готовность!
Филипп почувствовал возбуждение. По башне разносился гул механизмов, из подбашенных отделений поднимались запахи смазки и порохов.
– Подавай! – крикнул командир башни.
Под глухой вой моторов и лязг элеватора показался снаряд.
– Заряжай!
Раскрылся казенник, втянул в себя боеприпас. Рычаги прибойников додали его.
– Клади! Заряды подавай!
– Заряды поданы!
Шелковые картузы с порохом ушли следом за снарядами.
– Клади! Закрой!
Лязгнули затворы.
– Товарищ старший лейтенант! Башня к открытию огня готова!
Командир обернулся к Октябрьскому. Тот мотнул головой:
– Вы тут командуете.
– От башни прочь! Башня влево!
– Целик двадцать вправо! Поправка…
Пугающе взвыл ревун.
– Отскочи! Залп!
Весь мир шатнулся, сотрясаемый ужасным грохотом. Филипп открыл рот и затряс головой.
Открывшиеся замки напустили в башню синей гари, вентиляторы взвыли, утягивая душный чад.
– Товарищ лейтенант! – крикнул Октябрьский. – Свяжитесь с мостиком. В сторону берегу вылетел «амбарчик», он должен сообщить о результатах!
– Есть, товарищ командующий!
Командир башни схватился за телефон, и вскоре обернулся, скаля белые зубы.
– Накрытие, товарищ командующий!
– Так держать, товарищ старший лейтенант.
– Есть так держать!
Огонь главного калибра линкора и орудий крейсеров оказал свое разрушительное действие, доканывая те батареи, которые еще уцелели после бомбардировок. Пилоты с «МБР-2» корректировали огневой налет.
Филипп перебрался на мостик после того, как скомандовали «дробь», и башни плавно развернулись, вытягивая орудия в диаметральной плоскости.
К этому времени рассвело. Берег виден не был, но столбы черного дыма по косой уходили к небу, обозначая пораженные цели.
Неожиданно раздался крик:
– Корабли прямо по курсу!
Кравченко тут же поднял бинокль, и его губы дрогнули, растягиваясь в улыбке.
– Эсминцы румынские пожаловали! Два эсминца и канонерка.
Октябрьский спокойно скомандовал:
– Потопить.
– Есть!
Первыми открыли огонь комендоры с крейсера «Ворошилов». Два снаряда разорвались с недолетом, поднимая столбы пенной воды, зато залп одной из башен оказался удачен – прямо в борт эсминцу, командир которого не придумал ничего лучшего, чем развернуться.
Видимо, хотел драпать обратно, откуда шел, да не успел, поймал «гостинцы» бортом.
На месте сбитой задней трубы вспухало облако черного дыма, в борту зияла огромная дыра, из которой вырывалось пламя.
Эсминец стоял, как в тире, оставалось только стрелять. Еще два снаряда угодили ему в корму, лишая хода.
– Это «Реджеле Фердинанд», – сказал командир линкора. – Или «Реджина Мария»… Стоп! На носу туз пик! Это «Реджина Мария»!
Эсминец прямо на глазах стал крениться на левый борт, одновременно погружаясь в воду кормой. Вот над волнами показалась вся носовая часть, оголился форштевень, с которого сбегала вода. Замерев над морем, как поплавок, «Реджина Мария» отвесно ушла на дно.
А вот «Реджеле Фердинанд» принял бой. Октябрьский даже зауважал его команду – эсминец не мог победить, он шел к гибели, но упорно палил из своих орудий по эскадре. «Контрольные выстрелы» сделал «Сообразительный», выпустив снаряды почтив упор.
Румыны с эсминца были так увлечены перестрелкой с «Ворошиловым», что не обращали внимания на более мелкие посудины.
Снаряды попали удачно – гора пены выросла под бортом у «Реджеле Фердинанда», заваливая эсминец. Он с трудом выровнялся, но лишь для того, чтобы почти развалиться надвое.
Канонерская лодка с пышным названием «Сублокотенент Гикулеску» мигом подняла белый флаг.
– Поздравляю, Федор Иванович, – сказал Октябрьский. – Продолжайте в том же духе, а мне вызовите «амбарчик». Пора в Севастополь, буду договариваться с Москвой и Винницей…
– Чтобы взять Констанцу? – ухмыльнулся Кравченко.
– А как вы на это смотрите?
– Положительно! Кстати, «Амбар» на подлете.
Двадцатью минутами позже комфлота вылетел в Севастополь.
Ю.Токарев:
«Вечером 25-го июня 1941 года ударная группа кораблей ЧФ вышла из Севастополя. Переход к району боевых действий прошел без помех. В 5 часов утра лидеры легли на боевой курс и с дистанции 130 кабельтовых открыли огонь по нефтехранилищам в порту Констанца.
Силуэты кораблей ударной группы очень четко вырисовывались на светлом фоне горизонта и вскоре ответным огнем немецкой береговой 280-мм батареи «Тирпиц», был накрыт шедший головным лидер «Москва», а у «Харькова» от близких разрывов снарядов были повреждены котлы, из-за чего ход корабля снизился до шести узлов. По сигналу командира группы, корабли, прикрываясь дымовой завесой, начали отход. И в это время в левый борт котельного отделения «Москвы» попадает торпеда, выпущенная советской подводной лодкой «Щ-206».
…Командир подлодки «Щ-206» капитан Каракай с первого дня войны нес патрульную службу в заданном районе, однако командование не сообщило ему о предстоящей операции своего надводного флота. Каракай принял «Москву» за румынский эсминец «Реджина Мария», очень похожий своим силуэтом на советский лидер и нанес ему смертельный удар.
В результате взрыва «Москва» разломилась на две части и быстро пошла ко дну. Однако на этом Каракай не остановился, а пошел в новую атаку, уже на «Харьков». «Щ-206» выпустила две торпеды, но лидер от них сумел отклониться. Тем временем подошел эсминец «Сообразительный», и его командир А.Ворков проявил себя в этой ситуации с самой безупречной стороны. Эсминец атаковал, как он полагал, вражескую лодку, пройдя над местом залпа, и сбросил две серии глубинных бомб. После их разрыва на поверхности появились пятна мазута. Через несколько минут рядом с эсминцем на короткое время всплыла и быстро погрузилась корма и часть рубки советской подводной лодки «Щ-206». Это видно было и с «Сообразительного», и с «Харькова».
Лодка быстро затонула, а оба корабля легли на обратный курс»
Глава 4. РАЗГОВОР С ВОЖДЕМ
Крым, Севастополь. 26 июня 1941 года
Море невинно голубело, так и звало окунуться – самый сезон для купальщиков и фруктоедов. Черешня уже отходит, зато абрикосы поспели и шелковица. Персики, опять-таки.
Октябрьский вздохнул только, глядя в иллюминатор на голубой простор. Война…
А вот и знакомые очертания фортов, белые дома на склонах прожаренных солнцем гор, серые длиннотелые корабли в бухтах.
Севастополь.
Посадка прошла идеально. «МБР-2» машиной был отличной, хотя и устаревшей. Портило его и то, что делали гидросамолет из дерева – приходилось выкатывать машину на берег и обкладывать мешками с подогретым на огне песком, чтобы сох. «Амбарчик»…
К пристани уже спешила черная «эмка», спеша доставить командующего на КП.
– Здравия желаю, товарищ командующий! – бойко поздоровался водитель в форме сержанта.
– И вам не хворать, – улыбнулся Филипп, забираясь на заднее сиденье. – Что нового?
– Да все по-прежнему! Даже самолеты немецкие не залетали ночью. Вчера, главное, отметились, два «Хейнкеля» флотские сбили, а сегодня – тишина! А по секрету чего сказать, товарищ командующий?
– Говори.
– На рассвете наш самолет сел в Сарабузе.7 Все, вроде как, в тайне держали, чтобы немцы не проведали. Мне Васька рассказал, он «ЗИС» водит. Говорит, командующий Южным фронтом прилетел!
– Тюленев? – оживился Октябрьский. – Это хорошо! А то я сам уже собирался к нему…
Машина подъехала к КП, и вице-адмирал поспешил на встречу.
Намгаладзе сам попался ему в коридоре бункера.
– Как наши «угонщики»?
– Все получилось, товарищ командующий! – радостно ответил начальник разведотдела. – Говорят, никто даже не заметил. Наши открыто вышли к «Фокке-Вульфу», сели в кабину и взлетели. А приземлились на аэродроме в Аккермане!
– Замечательно, просто замечательно! Они уже вылетали на разведку?
– Да, товарищ командующий, я только что готовил вам доклад! «Угонщики» совершили полеты по вашему приказу.
– Замечательно! Жду.
Шагая по коридору, кивая и козыряя встречным, Филипп издали услыхал громкий голос генерала армии.
– Бомбанули, так бомбанули! Все Плоешти горма горит! Теперь до осени немцы будут все заново делать. А мы опять заявимся!
– Здравия желаю, Иван Владимирович, – сказал Филипп, входя в свой кабинет.
К нему обернулись трое – сам Тюленев, Кулаков и Елисеев.
– О-о! – вскричал комфронта. – Уже наслышаны! Половину флота потопил у румын! А, Филипп Сергеевич?
– Это не я, – отмахнулся Октябрьский, – это Филиппа Савельевича8 заслуга, и его комендоров. Они потопили первый эсминец, а старлей Ворков9 добил второй.
– Ладно, ладно! Не прибедняйтесь!
Тюленев посерьезнел, и сказал:
– Огромное вам спасибо, Филипп Сергеевич, за разведданные. Они нам очень помогли, мы распределили силы так, что немцам с румынами влупили по первое число, и с минимальными для нас потерями.
– Очень рад, – улыбнулся комфлота. – Я и вашему прилету обрадовался, Иван Владимирович. Хотел уже сам к вам вылететь сегодня.
– Могу угадать, – энергично сказал Тюленев. – Это касается Констанцы?
– И вашего 7-го корпуса. Флот сможет лишь обеспечить захват плацдарма, а вот удержать его… Сами понимаете.
– Понимаю, понимаю… – нахмурился комфронта. – В принципе, это возможно. Но такие вопросы решаю не я, и не здесь, а там, – он ткнул пальцем вверх.
В это время зазвенел телефон ВЧ. Кулаков был ближе всего к аппарату, и поднял трубку.
– Алло?
В следующее мгновенье он встал во фрунт, и ответил по-строевому:
– Да, товарищ Сталин!
И комиссар протянул трубку Филиппу.
– Вице-адмирал Октябрьский слушает.
– Сталин говорит, – послышался глуховатый голос.