Багатур

Глава 1,

в которой Олег Сухов встречает рассвет пополудни

Лето 936 года по Рождеству Христову выдалось в меру жарким. Природа, словно балуя злаки и дерева, не скупилась на дожди, но и не задерживала тучи в небесах, открывая землю горячему свету. Пахари радовались скорым урожаям, вычищая громадные пифосы1 и представляя, чего и сколько они купят в Городе, лишь только закончится страда.

А сам Константинополь жил и горя не знал – купцы торговали, набивая мошну потуже, чиновники соскребали с пергаментов указы прошлых лет, дабы испачкать их новыми записями, нищие попрошайничали, воины скучали, священники молились во здравие и за упокой.

Громадный Город‑Царь, отстроенный на краю Европы императором Константином, красовался, выставляя себя напоказ, гордился своим величием, изнемогая от богатств, самим видом своим, роскошью немыслимой, внедряя в умы и сердца народов окрестных идею превосходства Ромейской империи.2

Константинополь – око и центр вселенной. Базилевс3 – глава всех народов земли. И сами ромеи – народ особый, отмеченный свыше. Все прочие – варвары, неименитые и несчитаемые, удел которых состоит в служении ромеям.

Константинополь – Второй Рим, и никому не сокрушить его, ибо град сей находится под надёжной защитой Провидения. Христианский Рим, преславный Константинополь, будет царить над миром вечно!..

Внимали ли этим истинам заезжие варвары, история умалчивает. Русы, франки, норманны, хазары, угры, болгары бродили по великолепной и пышной Месе,4 дивясь бесконечным колоннадам и статуям, золотым куполам церквей, неисчислимым толпам горожан, разодетых в парчу и бархат. Вот только не почтение возбуждалось в их душах, а зависть и ревность.

Варвары не признавали законов, не ведали ни стратегии, ни тактики, их действия были абсолютно непредсказуемы, но они крайне редко терпели поражения. К горю людскому, алчность дикарей‑европейцев или азиатов‑кочевников подкреплялась глупостью христолюбивых царей, множащих беды, подрывающих устои, близящих грозное крушение государства.

Величайший, Святейший, Августейший, Единственно‑премудрейший базилевс Роман I Лакапин долго думал, как же ему умилостивить противников, да ещё пуще порадовать сторонников, и придумал – устроил гонения на евреев. Бедных иудеев хватали по всей стране, силою заставляя креститься. Массы беженцев покидали империю, уезжали, уплывали в Хазарский каганат к своим единоверцам, а тамошний иша5 Йосып бен Аарон, привечая гонимых, ответил гонителям массовыми казнями христиан. Тогда ромеи подкупили русского князя Хельгу, дабы тот воевал за них в степях таврических. Среди ночи воины Князевы напали на Самкерц6 и захватили его из‑за беспечности градоначальника Хашмоная, подавшегося на охоту. Каганат тут же нанёс ответный удар – хазарский полководец Песах осадил Самкерц и разорил подряд три города ромейских – Феодосию, Сукдею и Алустон.7 Так, из ничего, из сумасбродства неумного правителя, возжёгся огнь войны…

Магистр Олегарий, он же Олег Романович Сухов, аколит средней этерии,8 вышел на Месу, чувствуя, что настроение испорчено окончательно – базилевс слал его в Киев, к великому князю Ингорю Старому, за подмогой. А оно ему надо?

Олег вышагивал, хмурясь и раздражённо толкая прохожих. Те иной раз огрызались, но живо смолкали, стоило им углядеть белый магистерский скарамангий9 с пурпурными нашивками на груди. Кому ж охота связываться с вельможей такого ранга? Не все, правда, сникали от почтения – гости города, те же амальфитанцы или венецианцы, не ведавшие здешнего подобострастия, сникать особо не спешили, а бранились, порою и за нож хватались. Один такой, чернявый, с кривыми ногами, обтянутыми штанами‑чулками, гневно обернулся, заработав тычок в плечо.

– Ты чем‑то недоволен? – холодно спросил его Олег, засовывая большие пальцы за пояс‑сингулум из красной кожи с золотой пряжкой. Он подставлялся под удар.

Чернявый лишь оскалился, вооружаясь изящным стилетом. Сухов не стал дожидаться, когда лезвие попортит скарамангий, и вышиб у строптивца кинжал из руки. Ударил под дыхало. Чернявый согнулся, сипло втягивая воздух и роняя шапочку с длинным пером. Олег ухватил нечаянного супротивника за длинные патлы, приложил головой об колено, добавляя кулаком по затылку – готов. Дерзостник рухнул на каменные плиты, истёртые подошвами и пятками.

А магистру полегчало – согнав злость на патлатом, он малость успокоился, повеселел даже. Шаг его замедлился, придавая поступи величавость, подобающую царедворцу.

«Да и что такого особенного произошло?» – подумал Олег. Можно подумать, в прошлые годы было легче – постоянно его слали куда‑то. И в Хазарию он хаживал, и в Херсон, и в Александрию, арабами переиначенную в Искандарию. В Болгарии бывал, в Венеции, в Хорватии, в Бургундии и Лотарингии, Моравии и Швабии. Да легче сказать, куда его не закидывала судьба и приказ императора. Может, ему просто лень отправляться в дальний путь? До Киева – месяц пути. Да столько же обратно. Хорошо, если удастся к осени вернуться…

Наверное, он, Сухов, просто повзрослел – сделал вывод Олег. Пропал прежний азарт, прежнее рвение, желание преуспеть. Он добился столь многого, что впору делиться с неудачниками!

Щербина на каменной мостовой заставила его споткнуться и отпустить чёрта. Прохожие заулыбались, радуясь магистерской оплошке.

– Ур‑родцы… – выцедил Сухов.

Если бы он ещё и растянулся на камнях, восторг толпы предела не имел бы.

– Вода, вода! – послышался звонкий мальчишечий голос. – Холодная вода из цистерны Аспара! Вкусная! Кому водички?

Сухов узнал одноглазого Никитку Хромца, маленького калеку‑водоноса. Согнувшись под тяжестью двух бурдюков, перекинутых через худенькое плечо, Никитка побрякивал оловянными стаканчиками.

– Ну‑ка, налей мне, – остановился Олег.

– Мигом, господин!

Обрадованный водонос доверху наполнил стакан и поднёс Сухову. Магистр выпил с удовольствием. Действительно, холодная…

– Держи, – сказал он, вкладывая в протянутую ладонь серебряный милиарисий.

– А у меня сдачи не будет… – протянул Хромец.

– А и не надо! – отмахнулся Олег и пошагал дальше, оставив за спиной осчастливленного Никиту. Легко быть добреньким…

Обычно Сухов следовал принципу: «Не спеши творить добро!» Не повинуйся порыву, подумай, не умножит ли содеянное благо твои горести? Легче жить недоброму… Но иногда можно себе позволить благость.

Ободрившись, Олег прибавил шагу, устремляясь к форуму10 Аркадиана, где располагался так называемый Дом Василия, он же Дом Варвара – дворец, в котором поселялись воины‑наёмники, принятые в среднюю этерию.

В разные годы императора оберегали и варяги, и норманны. Под командованием Сухова служили и двухметроворостые северяне из хирда11 доблестного ярла Олафа, сына Харальда Змееустого, и молчаливые, очень дружные йомсвикинги12 из Юмны,13 и варяжская дружина Либиара из Хенугарда.14 Но больше всех Олег любил «ребятишек» светлого князя Инегельда Боевой Клык, ныне как раз и занимавших Дом Варвара.

В одном строю с дружиной князя он повоевал немало, покоптился у одного костра, погрёб в одной лодье, не раз спасал товарищей от смерти неминучей, а они бросались на помощь ему, своему аколиту, некогда такому же варягу, молодому бойцу‑дренгу по прозвищу Полутролль.

Дружина Инегельда числом не поражала, едва ли большая сотня15 мечей набралась бы, зато все были как на подбор – отличники боевой и политической подготовки. И были среди них лучшие из лучших – тринадцать витязей прекрасных, знаменитая «Чёртова дюжина» Боевого Клыка. Когда‑то и Олег Полутролль числился в её рядах, чем весьма гордился. «Чёртова дюжина» всегда была на передовой. Брали город приступом, а тринадцать добрых молодцев уже за стенами крепости, побивают стражу у врат и впускают своих внутрь. Сталкиваются лодьи с арабскими сафинами,16 зачиная морской бой, – «Чёртова дюжина» первой идёт на абордаж. И к кому ещё обратиться магистру и аколиту за помощью? Кого брать с собою в чёртов Киев, понуждать чёртовых славинов надрать задницы чёртовым хазарам? «Чёртову дюжину», разумеется…

Князя Инегельда Олег приметил ещё с улицы – Боевой Клык стоял в одной рубахе на ступеньках у входа и озирал Мессу. Вид у него был героический – больше всего князь походил на завоевателя, только что поправшего знамя противника и занявшего его крепость.

– Приветствую высокое начальство! – радостно протрубил Инегельд.

– Здорово, Клык.

– Проходь, дёрнем по маленькой. День‑то какой! Грех не выпить.

– Повод уж больно сомнительный, – улыбнулся Сухов, крепко пожимая громадную лапищу князя. – Я на минутку. Тут такое дело… Это самое… Мне срочно нужна «Чёртова дюжина» в полном составе.

– И я?

– Кстати, да. Куда ж без тебя…

– А то! И куды именно без меня – ну, никак?

– В Киев, князь. Мою особу беречь будете.

– Ага… Куда и чего – ясно. А когда?

– Сегодня. Это самое… Чем быстрее туда, тем скорее обратно.

– По рукам!

Распрощавшись, магистр повернул обратно – домой. Шёл и думал, как, в принципе, бессмысленна жизнь. Один наихристианнейший венценосец затеял евреев гонять, другой самодержец, приверженный иудейству, принялся крещёных казнить, а теперь венценосная особа, коя первой начала, жаждет и бойню устроить, и не запачкаться. А смысл? Почему славины должны теперь кровь пускать, себе и хазарам? Чего для? И всегда так – вышестоящие накосячат, наворотят, а «выпрямлять» приходится нижестоящим, теряя здоровье, а порой и само житие.

Философический настрой привёл Сухова в равновесие, но хрупкий, едва обретённый покой ненадолго задержался в душе – на форуме Константина Олег стал свидетелем безобразной сцены. Справа от колонны, подымавшей над площадью золотую статую равноапостольного императора, располагался Нимфей – каскад бассейнов с гротами и арками, со статуями и чашами фонтанов. На краю Нимфея гомонила толпа. Сухов пригляделся и сморщился в гримасе отвращения – двое дюжих молодцев окунали в воду визжащего иудея, а толстый священник крестил его. Еврей лупил глаза, хватая воздух перекошенным ртом, и брыкался – руки его были связаны. Наконец ему удалось чувствительно задеть одного из молодчиков – тот упал, но и сам иудей не удержался, скрылся под водою. А в руках доброхотов уже билась, крича и рыдая, черноволосая девушка, наверняка Сара или Суламифь.

– Эй, доставайте! – кричали в толпе. – Никак утоп!

– Ничего, – успокаивали их другие, – лучше крещёным в рай попасть, чем нехристем жить!

– Евлогий, чего встал? Тащи девку!

– Сымай с неё всё! Покрестим!

– Гы‑гы‑гы!

Олег круто свернул в переулок, углубляясь в регеон17 Арториан. Настроение снова упало в минус.

Он мог спасти эту евреечку, но не стал – опасно сие. И дело даже не в молодчиках, которых базилевс лишил химеры совести. С толпою Сухов справился бы. В крайнем случае, достал бы меч из ножен. А что потом делать? Выслушивать слезливые слова благодарности от спасённой Сары или Суламифи? А кто будет спасать его собственную жену и дочь от погрома? Кто защитит «пособника иудеев»? На титул магистра рассчитывать не стоит, да и надолго ли он его сохранит? Найдутся сметливые людишки – тут же нашепчут кому надо о предосудительном поведении «Олегария», поступающего наперекор благим намерениям Божественного императора. А тот сделает оргвыводы…

Сухов снова ускорил поступь, угрюмо глядя под ноги. Самое неприятное заключалось в том, что ему даже не пришлось подавлять позыв вмешаться и прекратить безобразие. Прошло то время, когда он то и дело хватался за меч в глупом мальчишеском стремлении восстановить попранную справедливость. Ныне он зачерствел, заматерел, скрылся за скарамангием от сует беспокойного мира. Что ему та Суламифь? Не убивают же её, в самом‑то деле…

Дошагав до кованой решетки, огораживавшей парк, разбитый вокруг дома Мелиссинов, Олег подошёл к воротам. Калитку ему открыл верный Игнатий Фока.

– Ну, как там, при дворе? – поинтересовался он по обычаю.

– Как в курятнике, – буркнул Сухов, – не заклюют, так обгадят.

Игнатий захихикал и сказал, предваряя вопрос:

– Дома хозяйка. Гостей принимает.

– И каковских? – поинтересовался Олег, хотя мог загодя назвать имена визитёров – захаживали к ним одни и те же.

– Протоспафарий18 Александр пожаловал.

– Ну, конечно, – улыбнулся Сухов, – кто бы сомневался… Пожаловал! Можно подумать, он отсюда вылазил…

Шурик влюбился в Геллу Читти, их кормилицу. Втюрился как мальчик. Гелла сперва робела, смущаясь, когда такой знатный господин оказывал ей знаки внимания, но вскоре разобралась в ситуации и тоже, как и Олег, стала называть протоспафария Пончиком. Это прозвище куда лучше, нежели имя, отражало натуру Александра Игоревича Пончева – доброго, мягкого, нерешительного и неуверенного в себе человека. Кормилица стала позволять себе милые капризы, могла и губки надуть – Пончик то страдал сладчайшей мукой, то воспарял выше ангелов небесных, будучи удостоен ласкового взгляда возлюбленной.

Олег не вступался за друга, даже с укором не смотрел на Геллу. Напротив, радовался тому, что девушка ожила и снова открывается миру. Этой весной Читти пережила трагедию – она потеряла ребёнка. И её груди, полные молока, вспоили дочь Олега и Елены, найдёныша Наталью. Впрочем, при Елене Мелиссине Сухов никогда не упоминал слова «приёмыш» – женщина была свято уверена, что девочку послал ей сам Господь. Стоит ли говорить, что Олег ни разу не позволил себе усомниться в этом вслух?

Елена Мелиссина, любимая его Алёнка, имела всё, что нужно женщине для счастья, – богатство, красоту, здоровье, любимого человека. И только детей не дал ей Бог. Елена сильно переживала, плакала украдкой, молилась и каялась во грехах, но понести не смогла. И вот, ровно год назад, в далёкой Италии, куда Мелиссину занесли чужие интриги и вражья злая воля, сосуд её исстрадавшейся души наполнился счастьем доверху – течение безымянной реки принесло корзинку с прелестным младенцем, малюсенькой девочкой с золотистыми кудряшками. Этот херувимчик не орал и не хныкал, он задумчиво сосал палец, лупая в небеса глазами василькового цвета.

В тот миг вся природа будто замерла в явлении чуда – хмурые тучи, блиставшие молниями, рассеялись в могучем порыве вышнего ветра. Стихли громы, и солнце опустилось за край небес, рассекая закатный багрянец «Мечом Господа», знаменитым «зелёным лучом»…

А Олег всё равно не поверил в чудесное обретение Натальи – сказывалось его прошлое, которое осталось в будущем. Эту свою тайну он не раскрывал никому, даже Елене. Только двое знали её – Олег Сухов и Александр Пончев. Они оба были пришельцами из года 2007‑го, чужаками в лето 936‑е…

Магистр прошёлся по аллее, напрягая слух. Вот оно, предвестие дома – из окон донесся заливистый смех Натальи, перебиваемый воркованием сразу двух мамочек.

Олег усмехнулся, покачал головой. Он никогда не страдал чадолюбием и относился к детям как к взрослым – иной ребёнок нравился ему, что случалось редко, а в основном малышня вызывала у него раздражение, в лучшем случае – равнодушие. Младенцами же Олег и вовсе брезговал, искренне не понимая, как можно восхищаться розовыми морщинистыми тельцами, представлявшими собой кишки, оравшие спереди и гадившие сзади.

А вот с Натальей ему, можно сказать, повезло. Когда Елена выловила её, аки жена фараонова – Моисея, девочке исполнилось от силы полгода. Ходить она ещё, само собой, не умела, зато кушала с удовольствием – охватывала ручонками большую Геллину грудь и присасывалась, тараща глазята, в которых читалось безмерное радостное удивление: «И это всё мне?!»

Сухов поднялся по лестнице и потянул на себя тяжёлую дверь. Перешагнул порог, додумывая мысль: а ведь ему ни разу не доводилось размышлять о продолжении рода. Да и что ему тот род? Пускай желающие успокаивают себя, что после смерти их черты проявятся в потомках, передадутся по наследству следующим поколениям. Но ему‑то какая разница? Закончится ли на нём цепочка «прадед – дед – отец – сын» или продолжится в будущее до седьмого колена, ему‑то что? Его‑то, Олега Романовича Сухова, уже не будет в живых – помрёт он! А мёртвым безразличны дела сущих.

– Пр‑рывет! – воскликнул Пончик, встречая Сухова в обширном вестибюле. – Как жизнь, сиятельный?

Александр, полный и румяный, буквально лучился счастьем.

– По‑моему, – усмехнулся Олег, – сияешь здесь как раз ты. Что такого случилось, эпохального? К ручке тебя допустила? Или к ножке?

Пончик замахал на него руками, но не выдержал, признался.

– Она меня… поцеловала! – выдохнул он, блаженно улыбаясь. – Угу…

– В губы? – уточнил Сухов.

– Э‑э… В щёчку. Да какая разница?! Гелла меня по‑це‑ло‑ва‑ла! Меня! Представляешь?! Она – меня!

Шурик тут же осёкся, продолжая излучать в любовном диапазоне. По лестнице спускалась Елена в длинной голубой столе,19 цветущая, радостная и на диво красивая. Следом ступала Гелла в оранжевой тунике, держа Наталью на руках. Ростику Читти была небольшого, но стройна, белолица, а большие груди её тяжело покачивались, продавливая сосками тонкую ткань.

Олег поймал себя на том, что с удовольствием пялится на Геллин бюст. Хотя почему сразу – пялится? Любуется…

– Ты уже вернулся? – спросила Елена. Она выглядела оживлённой и радостной. – Будем кушать! Ирина, накрывай на стол.

Домоправительница Ирина, женщина строгая и хозяйственная, родом из болгар, поклонилась госпоже и удалилась – строить и школить лакеев. С такой не забалуешь.

Олег взял Елену под руку и повёл в трапезную, где стоял большой овальный стол и удобнейшие стулья с гнутыми спинками.

– Ты чем‑то встревожен, милый? – негромко спросила Мелиссина. – У тебя рука напряжена…

– Ничего‑то от тебя не скроешь, – улыбнулся Сухов. – Не то чтобы встревожен… Скорее, раздосадован.

– Чем же?

– Не буду портить тебе аппетит. Да ты не волнуйся – так, ничего серьёзного…

Омыв руки, все расселись и отдали должное мастерству повара – худого Никомеда, чья тощая стать не соответствовала расхожему мнению о тучных кулинарах. В меню была нежнейшая телятина с разваристыми бобами, обильно политая соусом, душистым, острым и архисложным в приготовлении – одних трав надо было покрошить десятка три видов. Но получалось очень даже вкусно.

Олег оглядел сотрапезников. Елена и Гелла кушали как птички, не доедая даже свои кукольные порции. Игнатий приканчивал уже вторую добавку, регулярно напоминая Пончику о трапезе – протоспафарий, в основном, пожирал глазами сеньору Читти, изредка, когда Фока непочтительно пихал его в бок, накалывая двузубой вилкой пару бобов или кусочек мяса.

Сухов отмахнулся от лакея и сам разлил вино по драгоценным стеклянным кубкам.

– Пончик, – сказал он, – плесни компота Геллочке.

Протоспафарий кинулся исполнять просьбу, едва не пролив весь кувшин на обожаемый им предмет, чуть не умер от огорчения, но все же умудрился наполнить кубок ягодным отваром, почти не измарав скатерть.

Читти улыбнулась, мимоходом осчастливив Пончика, и поделилась напитком с Натальей. Пей, дитятко, пей…

Отхлебнув вина, Олег сказал:

– Сообщаю пренеприятнейшее известие: базилевс повелел, и я должен отправиться в Киев. Хочет наш Святейший напакостить хазарам по‑крупному – и чужими руками. Не получилось у него аланов натравить на каганат, так решил он побить хазар войском русским, напустить на них дружину Ингоря, сына Рюрика…

– А ты? – спросила Елена.

«По‑моему, она не слишком‑то и опечалена», – ревниво подумал Сухов и буркнул вслух:

– А что я? Хватаю своих варягов и двигаю Ингоря Рюриковича уговаривать, злато‑серебро сулить…

Тут Гелла прижала к себе Наталью, так, что глаза кормилицы только и были видны из‑за светлого чубчика, и сказала волнующим грудным голосом:

– Александр, ты тоже будешь героем?

Пончик, который в это время растерянно смотрел на Олега, соображая, как же ему быть, мигом втянул живот, выпрямился и решительно, солидно проговорил:

– Конечно. Куда ж они без меня? Угу…

Сухов испустил нарочито длинный вздох, косясь на Елену, однако прилива любви и нежности не дождался. Вернее, прилив‑то был, но весь запас тёплых чувств жена растратила не на мужа. «Всё лучшее – детям».

– Кому мы тут нужны, Понч? – сказал Олег, преувеличенно печалуясь.

– Им нас совсем не жалко! – подхватил Шурик горестно, взглядывая на Геллу. – Угу…

– Скучать и тосковать по нам уж точно никто не станет.

Посмотрев на обеих мамочек, с увлечением менявших пелёнки Наталье, Сухов вздохнул уже неподдельно и махнул обречённо рукой.

– Пойдём собираться, Понч.

– Пошли… Угу.

Тщательно отмывшись в купальне, Олег переоделся в чистое и поднялся к себе. Елена уже была там – она стояла у сундука‑«башенки», откинув высокую крышку, и впрямь похожую на четырёхскатную кровлю.

– Смену белья возьмёшь, – сказала Мелиссина непререкаемым тоном, выкладывая сложенные вещи, – полотенце не забудь… А где твой сагий?20

– Лето на дворе, – проворчал Сухов, – буду я ещё жариться в сагии…

Женщина повернулась к нему, изгибая губы в сладкой улыбке, положила руки Олегу на плечи.

– Ты меня к Наталье ревнуешь? – промурлыкала она. – Глупый мой варвар…

Сухов притянул Елену к себе, чувствуя, как кровь начинает потихоньку закипать.

– А давай прямо здесь? – сказала Мелиссина, быстро подбирая подол столы и стягивая её с себя.

– А давай!..

…Отплывали рано утром, когда солнце едва показало краешек за кипарисами на восточном берегу Босфора.

Ладная, длиннотелая скедия21 отчалила, толкаемая вёслами и подгоняемая красно‑белым парусом. «Чёртова дюжина» в полном составе гребла, а светлый князь Инегельд гордо восседал на месте кормщика.

Олег устроился посерёдке, у самой мачты – сидел, полуприкрыв глаза, и слушал, как скрипит дерево, как острый нос скедии надрезает шумливую волну. Унылый Пончик расположился тут же, длинно и тоскливо воздыхая.

– Что развздыхался? – пробурчал Сухов. – Нечего было в добровольцы записываться, сидел бы дома.

– Ага, – тускло сказал протоспафарий, – а что бы я Гелле сказал? Извини, мол, не гожусь в герои? Ещё чего…

– Тогда не вздыхай.

– Буду, – буркнул Пончик.

Усмехнувшись, Олег пересел на свободную скамью – погрести. Перед ним пыхтел огромный Малютка Свен, похожий на учёного медведя, позади кряхтел Ивор Пожиратель Смерти, изящный, как девушка, и опасный, как демон ночи.

– Устал сидеть? – добродушно пробурчал Свен.

– Да сколько ж можно… Руки нам не для того вставлены, чтобы их на коленях складывать.

– Эт точно…

И варяги продолжили тягать вёсла. Земля отдалилась, засинела зубчатой полоской, утончилась до линии и пропала из глаз. Одно море раскинулось кругом. Русское море.22

Пересечь Понт Эвксинский было проще всего – попутный ветер исправно поддувал в широкий полосатый парус. Подняться по Днепру стоило усилий куда больших – четыре недели гребли варяги, одолевая течение. Слава Богу, на порогах их никто не поджидал – ни угры, ни печенеги засад не устроили, даже Айфор23 удалось пройти тихо и мирно.

А вот выше по реке, уже в пределах Киевского княжества, «Чёртовой дюжине» перестало везти – громадный, полупритопленный ствол дерева проломил скедии днище. Пришлось варягам разделиться – шестеро остались с Инегельдом, корабль чинить, а остальные отправились пешком по возвышенному западному берегу, пока не вышли к стойбищу булгар‑ультинзуров, коих славины прозывали уличами.

Здесь варяги присмотрели себе степных лошадок – коротконогих, с толстыми шеями и длинными гривами. Сторговались быстро – ромейское серебро сразу нашло путь к сердцам табунщиков. Сёдел, правда, не было, одни вонючие попоны, так и ехать было недалёко – в дневном переходе к северу находился Витахольм, варяжская крепость на Днепре, а оттуда до Киева вёрст тридцать, от силы. Рядом совсем!

…Олег не торопил своего лохматого коня, он благодушествовал. Полуденное солнце пригревало, но душно не было – по правую руку протекала великая река, уносящая к морю прорву мутно‑зелёной воды, а слева поддувал ветерок, щекоча ноздри горьким травяным духом. Хорошо!

Отряд взбирался на крутые склоны, стараясь держаться низин или пробираясь дубравами, спускался в глубокие, сырые овраги, вскачь одолевал клинья степи, прорывавшейся к самому берегу Днепра, выносившей к камышам широкие разливы зелёного ковыля.

Сухов ехал налегке, доверив латы и оружие вьючной лошади.

Впереди скакали Свен с Ивором, сзади догоняли Акила Длинный Меч и Фудри Московский, а Стегги Метатель Колец на пару с Сауком, сыном Тааза, прикрывали магистра и протоспафария с флангов.

Еле заметная тропа завела кавалькаду в густой ольховник, за которым открылась бесконечная зелёная равнина. Степь поднималась навстречу дремучими травами, бурьяном такой высоты, что коня укрывала с головой. Дикое Поле.24